Последнее лето

Утро пришло тяжёлым и влажным, будто ночь решила не уходить. Андрей проснулся не от солнца — от собственного сердца. Оно стучало где-то под рёбрами слишком громко, слишком настойчиво, как будто хотело напомнить: «Ты вчера лежал в траве, а он держал тебя за щёку. А потом резко отдёрнул руку. И ушёл». Он сел на кровати, провёл ладонями по лицу. Щёки горели. Футболка, в которой он спал, всё ещё пахла вчерашним — пылью, травой и чужим теплом.  Андрей резко встал, стянул её через голову и бросил в угол. Холодная вода из таза обожгла грудь, но даже она не смыла ощущение: тёплые пальцы на скуле и тот резкий рывок, после которого воздух между ними стал холодным и пустым. Бабушка уже была на кухне. Когда Андрей вышел, она только взглянула на него поверх очков и сказала:  — Серафим сегодня не заходил. Я думала, он опять за краской придёт, но нет. Может, у него свои дела. Андрей кивнул, не поднимая глаз. Горло сжалось.  «Свои дела. Конечно. Он просто… пожалел, что коснулся меня.»  Он пошёл к калитке. Не потому, что «надо». Ноги сами понесли, будто тело уже решило за него. Солнце только поднималось, но жара уже стояла плотной стеной. Воздух был тяжёлым, липким, пах нагретой землёй и сухой травой.  Андрей встал у калитки, опёрся локтем о столб и стал ждать, как всегда.  Минуты тянулись. Пыль оседала на босых ступнях. Сердце колотилось ровно, но слишком сильно. Он смотрел на дорогу: пыльную, пустую, с редкими следами от вчерашних колёс. «Он придёт. Он всегда приходит. Он просто... задержался». Но калитка молчала. Бабушка вышла на крыльцо, вытерла руки о фартук.  — Андрюша, ты чего там стоишь? Иди завтракать. Серафим, наверное, с утра на реке или у Феди. Молодёжь, они же вечно то туда, то сюда. Андрей кивнул.  «Молодёжь. Конечно. Он просто не хочет меня видеть». Он вернулся в дом, но есть не смог. Сидел за столом, ковырял ложкой в каше, а внутри всё сжималось. Щека до сих пор помнила ладонь Серафима — тёплую, шершавую, живую.  Он провёл пальцами по тому месту, где вчера были чужие пальцы, и вздрогнул. Кожа была горячей. Время шло. Солнце поднялось выше. Жара стала невыносимой. Андрей вышел во двор снова. Сел на крыльцо — то самое, вчерашнее. Дерево было тёплым от солнца.  Внутри всё дрожало. Не паника — что-то тонкое, живое, как ниточка под рёбрами, которая теперь тянула и тянула, не отпуская.  Андрей закрыл глаза. Перед ними сразу встал Серафим: на боку в траве, тёмные глаза, дыхание на губах, ладонь на щеке. А потом — резкий рывок, извинение, тишина на дороге домой. Он встал. Пошёл к калитке. Снова. Стоял, глядя на пустую пыльную дорогу.  «Если он не придёт сегодня... то что? Я пойду к нему? Или буду сидеть здесь и ждать, как дурак? Я не знаю, что делать. Я никогда не знал». Бабушка снова выглянула.  — Андрюша, ты сегодня сам не свой. Иди в тень, а то перегреешься. Андрей кивнул. Но не пошёл. Просто стоял у калитки и ждал. Серафим не пришёл. Впервые.  И от этого внутри у Андрея стало пусто и горячо одновременно. Как будто всё лето вдруг решило, что может кончиться раньше, чем он успел понять, что оно уже стало его. Ближе к полудню жара стала уже не просто жарой — она стала тяжёлой, липкой, как будто всё небо опустилось на деревню и придавило её к земле. Солнце стояло высоко, воздух дрожал над пыльной дорогой, и каждая капля пота на коже Андрея казалась слишком горячей, слишком заметной.  Он всё ещё стоял у калитки. Уже третий час. Ноги ныли, майка прилипла к спине так, что ткань казалась второй кожей, а сердце колотилось где-то в горле — неровно, настойчиво, как будто хотело вытолкнуть наружу всё то, что он пытался засунуть поглубже. Паника нарастала медленно, но верно. Сначала лёгкая тяжесть под рёбрами, потом — ком в горле, потом — дрожь в пальцах, которую он не мог унять.  Андрей оглянулся на пустую дорогу, на пыль, которая уже осела на его босых ступнях, и понял: ждать дальше невозможно. Он развернулся и пошёл в сторону, где стоял дом Феди. Ноги сами понесли. Дорога была короткой, но каждый шаг отдавался в груди. В голове крутилось: «Федя знает. Они же друзья».  Дом Феди стоял, как всегда, старый, с покосившейся крышей, где они вчера сидели под звёздами. Федя был во дворе: голый по пояс, загорелый, шумный, поливал из ведра старый велосипед. Когда увидел Андрея, широко улыбнулся, как всегда — легко, по-братски. — О, привет! Ты чего такой красный? Солнце допекло? Андрей остановился в трёх шагах. Он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Ты... Серафима не видел сегодня? Федя пожал плечами, поставил ведро и вытер руки о шорты.  — Неа. Тоже не видел. Думал, он у тебя с утра. Странно, обычно он первый прибегал. Может, у него свои дела. Или просто спит до обеда, лентяй. Федя рассмеялся — громко, легко, как всегда. Хлопнул Андрея по плечу — тяжело, по-братски. — Да не парься ты так. Придёт. Он всегда приходит. А ты чего такой... на взводе? Лицо белое, хоть и красное. Жара, что ли, придавила? Андрей кивнул. Не смог ответить. Внутри всё сжалось ещё сильнее. Паника ударила уже по-настоящему — горячей волной от живота до горла. Руки задрожали. Андрей сжал кулаки, чтобы Федя не заметил. — Нормально, — выдавил он. Голос вышел хриплый, чужой. Федя хлопнул его ещё раз по плечу. — Иди в тень, городской. А то выглядишь, будто сейчас упадёшь. Хочешь пива холодного? У меня в погребе есть. Андрей покачал головой. Повернулся и пошёл обратно — медленно, будто ноги вдруг стали чужими. Пыль поднималась под ступнями, оседала на голенях.  День тянулся медленно, как густой мёд по ложке. Андрей пытался занять себя чем угодно, лишь бы не думать. Сначала помогал бабушке на огороде — полол морковку, пока спина не начала ныть, а ладони не покрылись чёрной землёй.  Потом он пошёл в сарай — якобы помочь с инструментами. Перебирал старые грабли, протирал пыль с полок, но руки дрожали, и он то и дело ронял что-то на пол. Каждый звук удара отдавался в груди.  Он пробовал читать старую книгу, которую бабушка сунула ему в руки, но буквы плыли. Пробовал помочь с обедом — резал овощи, но нож дрожал и чуть не порезал палец. К вечеру паника стала уже не просто тревогой — она стала тяжёлой, тёплой, липкой, как сама жара.  Солнце начало клониться к закату, небо окрасилось оранжевым, но воздух всё ещё стоял густой и влажный. Андрей не выдержал. Вышел из дома, не сказав бабушке ни слова. Просто пошёл.  Ноги сами понесли — не по главной дороге, а по узкой тропинке за сараями, туда, где деревня переходила в поле и дальше к старому деревянному мостику через узкую речку. Он даже не думал, куда идёт. Просто шёл.  Пыль поднималась под ступнями, трава щекотала щиколотки, а сердце колотилось всё сильнее. Мостик был старый, скрипучий, с покосившимися перилами. Вечерний воздух здесь был чуть прохладнее — от воды тянуло сыростью и запахом тины. Андрей остановился на середине. Облокотился на перила, глядя вниз, на тёмную воду, где отражались последние оранжевые блики. И тогда он увидел его. Серафим сидел на другом конце мостика — на широкой деревянной балке, свесив ноги над водой. В одной руке — бутылка пива, уже наполовину пустая. В другой — сигарета, дымок тонкой струйкой поднимался вверх. Майка на нём была та же, вчерашняя, только теперь ещё более мятая и пыльная. Волосы растрёпаны, на щеке — свежая полоса грязи. Он не заметил Андрея сразу. Просто сидел, глядя на воду, и медленно отпивал из бутылки. Андрей замер. Ноги стали ватными. Он хотел развернуться и уйти, пока Серафим не увидел, но тело не послушалось. Только стоял и смотрел: как Серафим подносит бутылку к губам, как кадык двигается при каждом глотке, как сигарета тлеет между пальцами.  Серафим наконец повернул голову. Их взгляды встретились. На секунду — тишина. Только вода тихо плескалась под мостом, только ветер шуршал в камышах. Серафим не улыбнулся. Просто кивнул — коротко, неловко — и сделал ещё один глоток. — Привет, — сказал он тихо. Голос был низким, чуть хриплым от пива и дыма. — Ты как? Андрей сглотнул. Горло было сухим. Он шагнул ближе — на шаг, не больше. Перила под ладонями были тёплыми от дневного солнца. — Я... искал тебя, — выдавил он. Голос вышел дрожащим. — Целый день. Ты не пришёл. Серафим посмотрел на бутылку в своей руке, будто только сейчас заметил, что она там. Потом снова на Андрея. Глаза были тёмными, усталыми, но в них было что-то живое — то самое, от чего вчера на поле у Андрея всё внутри переворачивалось. — Да, — сказал Серафим тихо. — Не пришёл. Он не объяснил. Просто отпил ещё глоток и выдохнул дым в сторону. Андрей знал: сейчас всё решится. Или разобьётся. Но он не ушёл. Просто стоял. И ждал. — Почему ты не пришёл? — спросил Андрей наконец. Слова вырвались сами, тихо, но с надрывом. — Я ждал. Целый день. У калитки стоял, как... как дурак. Серафим не ответил сразу. Только затянулся сигаретой глубже, дым выдохнул в сторону. Его колено слегка качнулось над водой. — Думал, тебе не надо, — сказал он наконец. Голос был ровным, но Андрей услышал, как в нём что-то дрогнуло. — После вчерашнего. Я... перегнул. Коснулся тебя, а ты замер. Я подумал, что напугал. Решил, что лучше не приходить. Чтобы ты не чувствовал себя обязанным. Андрей почувствовал, как щёки вспыхнули. Жар ударил от шеи до ушей. Он вцепился в перила сильнее, дерево впилось в ладони. Внутри всё закрутилось: стыд и злость на себя. — Я не... — начал он, но голос сорвался. — Я не замер, потому что напугался. Я просто не знал, что делать. Ты... ты коснулся меня, а я, блять, я весь день думал только об этом. А ты не пришёл. Я думал, что из-за меня. Что я что-то не так сделал. Серафим повернул голову. Теперь они смотрели друг на друга — глаза в глаза. Вечерний свет падал на лицо Серафима, подчёркивая тёмные круги под глазами и лёгкую щетину на подбородке.  Он выглядел растерянным. Не дерзким. Не уверенным. Просто парнем, который тоже не спал. — Ты ничего не сделал не так, — сказал Серафим тихо. — Это я не умею. Когда рядом ты, я... не знаю, куда руки деть. Вчера на поле я просто хотел. А потом испугался, что ты подумаешь, будто я... ну, ты понял. Андрей почувствовал, как внутри всё ломается. Паника, весь этот бесполезный день, когда он полол морковку и резал овощи только, чтобы не сойти с ума — всё это вырвалось наружу. Голос задрожал, стал громче, чем он хотел. — Я ждал! — вырвалось у него хрипло. Голос сорвался на середине слова. — Целый день. У калитки стоял. Думал, блять, что я вчера что-то не так сделал. Что я... замер там, как дурак, и ты решил...  Грудь ходила ходуном. Он пытался вдохнуть и не мог. — Я... блять, я не знаю... испугался. Впервые. За тебя. Не за себя.  Слёзы хлынули резко, по-мальчишески, злые. Он даже не успел их вытереть. — Я никогда... ни за кого... так... — голос сломался совсем. Он всхлипнул коротко, стыдно, ненавидя себя за этот звук. — Не уходи больше так. Пожалуйста. Он замолчал. Грудь тяжело поднималась. Щёки горели. Он знал, что краснеет, как никогда, и от этого хотелось провалиться сквозь мостик прямо в воду. Но он не отвёл взгляд.  Серафим замер. Бутылка в его руке чуть накренилась, пиво плеснулось на доски. Глаза стали огромными, тёмными, в них было чистое потрясение — будто он только сейчас услышал каждое слово. Сигарета выпала из пальцев и полетела вниз, в воду, с тихим шипением. Он не моргал. Просто смотрел на Андрея — на его мокрые щёки, на дрожащие губы, на то, как тот пытается вытереть лицо тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текут. — Андрей... — выдохнул Серафим. Голос был хриплым, растерянным. Он медленно встал. Ноги чуть дрогнули. — Ты плачешь? Из-за меня? Андрей всхлипнул ещё раз — громче, стыднее. Он хотел отвернуться, спрятаться, но не смог. Просто стоял и плакал. Серафим сделал шаг. Потом ещё один. И резко, почти отчаянно, обнял.  Обхватил Андрея руками — сильно, неловко, по-настоящему. Одна ладонь легла на затылок, пальцы зарылись в волосы, вторая — на спину, прижимая к себе так плотно, что Андрей почувствовал каждый сантиметр: мокрую от пота майку, твёрдые рёбра, быстрое биение сердца.  Серафим был горячий, дрожащий, пах пивом, сигаретами и своей собственной кожей после целого дня жары.  Он прижал Андрея к себе, уткнулся лицом ему в шею, и Андрей почувствовал, как его дыхание обжигает кожу — прерывистое, растерянное. — Не плачь... — прошептал Серафим ему в волосы. Голос был низкий, почти сломанный. — Не плачь из-за меня. Я не заслуживаю. Слышишь? Не заслуживаю. Я... я просто испугался вчера. А ты плачешь. Из-за меня. Не надо. Пожалуйста. Он обнимал крепче, будто боялся, что если отпустит, то Андрей исчезнет. Пальцы на затылке дрожали.  Андрей чувствовал, как его собственные слёзы впитываются в майку Серафима, как их тела прижимаются — грудь к груди, бёдра к бёдрам, — и как внутри у него всё наконец-то чуть-чуть отпустило. Не прошло. Просто стало теплее. Вода внизу тихо плескалась. Вечерний ветер принёс запах тины и их общего пота. А они стояли на мостике — обнявшись, дрожащие, мокрые от слёз и жары, — и впервые никто из них не знал, что сказать дальше. Но никто и не отпускал. Серафим не гладил. Сначала просто держал. Крепко. Потом ладонь на затылке медленно, неловко скользнула ниже — по шее, по позвоночнику, вверх-вниз, будто успокаивал не только Андрея, но и себя.  Пальцы были горячими, шершавыми от работы, чуть липкими от пота, и каждое движение оставляло на коже Андрея след — тёплый, живой, от которого по спине пробегали мурашки. Серафим прижимался лицом к его виску, губы почти касались кожи, дыхание обжигало ухо. — Я здесь, — шептал он. — Я здесь. Не уйду. Блять, я не знаю, что делать, когда ты так. Просто не плачь. Я рядом. Я всегда буду рядом, если ты... если ты позволишь. Андрей всхлипнул в последний раз — уже тише, уже не так отчаянно. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были другими — тёплыми, облегчающими. Он прижался лицом сильнее к плечу Серафима и просто стоял.  Руки Серафима не отпускали. Одна всё ещё гладила по спине — медленно, кругами, успокаивающе. Вторая лежала на затылке, пальцы перебирали влажные волосы. А потом он чуть отстранился — совсем немного, ровно настолько, чтобы увидеть лицо Андрея.  Глаза Серафима были тёмными, расширенными, в них было столько всего сразу: шок, нежность, растерянность, будто он сам не верил, что держит сейчас в руках того, кто плачет из-за него.  Серафим медленно поднял руку. Пальцы дрожали. Он не вытер слёзы сразу — сначала просто коснулся щеки Андрея кончиками, будто боялся, что тот отшатнётся. Кожа под его пальцами была горячей, влажной от слёз.  Большой палец медленно провёл по скуле, стирая одну дорожку, потом другую. Движение было осторожным: он вытирал слёзы так, как будто это было самое хрупкое, что он когда-либо держал в руках.  Подушечка пальца скользнула ниже, к уголку глаза, собрала очередную слезинку, потом поднялась к виску, где волосы намокли от жары и слёз. — Тихо, — прошептал Серафим, не отрывая взгляда от его лица. Голос был мягким, почти шёпотом. — Не надо. Вот так... я вытру. Всё вытру. Не плачь больше, ладно? Он не останавливался. Другая рука всё ещё лежала на пояснице Андрея, прижимая ближе, а пальцы первой руки продолжали медленно, тщательно вытирать каждую слезинку: по щеке, по подбородку, по линии челюсти.  Иногда он проводил большим пальцем под глазом, собирая влагу, иногда просто держал ладонь на щеке — тёплую, широкую, живую — и смотрел, как слёзы всё равно пробиваются сквозь ресницы.  А потом Серафим улыбнулся. Не широко. Не дерзко. Просто уголки губ медленно, мягко поднялись — тихая, тёплая, почти растерянная улыбка, от которой в глазах появились маленькие морщинки, а дыхание стало чуть глубже. Он смотрел на Андрея так, будто видел его впервые: мокрые ресницы, покрасневшие щёки, дрожащие губы.  Улыбка была нежной, почти беспомощной, и от неё внутри у Андрея всё перевернулось ещё сильнее. — Ты солнце, — прошептал Серафим. Голос был низким, хриплым, с той самой деревенской мягкостью, которая всегда пряталась внутри его дерзости.  Слова повисли в воздухе — простые, тёплые, как вечернее солнце на коже. Серафим не отвёл взгляд. Просто продолжал держать ладонь на щеке Андрея, большой палец всё ещё медленно гладил мокрую кожу, стирая последние следы слёз. Андрей почувствовал, как кровь прилила к лицу мгновенно — горячо, до самых ушей, до шеи, до груди. Щёки вспыхнули так сильно, что кожа начала гореть, будто её обдали кипятком. Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. Внутри всё сжалось: стыд, сладкая паника, желание спрятаться и одновременно остаться именно здесь, в этих руках. Он резко отвернулся. Не оттолкнул Серафима, просто повернул голову в сторону, к воде, пряча лицо. Щека выскользнула из ладони Серафима, но тот не убрал руку — просто переместил её на плечо, всё ещё держа близко.  — Не... говори так, — выдохнул он тихо, почти шёпотом. Голос дрожал. — Я не солнце. Я... просто... блять, я краснею, как идиот. Но он не отодвинулся. Просто стоял, прижатый к Серафиму плечом, чувствуя тепло его тела, его дыхание на виске, его пальцы, которые всё ещё слегка сжимали плечо. Серафим не засмеялся. Не отпустил. Просто чуть наклонил голову ближе и прошептал уже совсем тихо, почти в самое ухо: — А я и не шучу. Ты и есть солнце.  И улыбнулся снова — той же мягкой, тёплой улыбкой, от которой воздух между ними стал ещё гуще. Серафим стоял так ещё секунду, потом медленно, очень медленно убрал руку. Но не отодвинулся полностью. Он выдохнул длинно, дрожаще, будто собирался с силами, и тихо сказал: — Пойдём. Я тебя провожу. Уже темно. Андрей кивнул. Не смог выговорить ни слова. Ноги были ватными, но он шагнул первым — неловко, почти спотыкаясь о собственные ступни. Серафим пошёл рядом. Не вплотную, но и не отставая. Плечо к плечу.  Их руки иногда почти касались — на узкой тропинке, где пыль ещё хранила дневное тепло, а трава щекотала голые щиколотки. Каждый шаг отдавался в груди Андрея глухим стуком.  Они шли медленно. Деревня уже спала — окна тёмные, только где-то далеко лаяла собака да скрипела калитка. Луна висела низко, серебристая, и её свет падал на дорогу, на их лица, на пыль под ногами. Серафим иногда бросал взгляд искоса — короткий, тёплый, но сразу отводил глаза, будто тоже не знал, куда деться от всего этого.  Они дошли до калитки. Серафим остановился первым. Руки в карманах шорт, взгляд в землю. Андрей встал напротив. Между ними — метр. Может, меньше. Но казалось, что бесконечность. — Спокойной ночи, — сказал Серафим тихо.  Андрей кивнул. Губы дрогнули. — Спокойной. Ни один не двинулся. Секунда. Другая. Ветер шуршал в вишнёвых ветках. Серафим наконец шагнул назад.  — Я рядом, — добавил он, уже от калитки. Не глядя. Но уголок губ дрогнул — та самая улыбка, от которой у Андрея внутри всё переворачивалось. — Солнце. Андрей покраснел снова — резко, до корней волос. Отвернулся, чтобы Серафим не увидел, как щёки вспыхнули. Калитка скрипнула под его рукой. Он вошёл во двор, но не пошёл в дом.  Внутри всё дрожало. Не паника. Что-то другое. Тонкое, живое, как тот зелёный росток, который они когда-то видели в огороде.  Ночь пришла быстро. Андрей лёг в свою комнату, окно открыто, ветер приносил запах реки и сухой травы.  Он не спал. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел улыбку Серафима. Чувствовал его ладонь на щеке. Слышал «ты солнце». И ему впервые было так спокойно.

***

Андрей проснулся не от солнца — от собственного сердца. Оно стучало где-то под рёбрами слишком громко, слишком настойчиво, как будто хотело напомнить: «Вчера он обнимал тебя. Вытирал твои слёзы. Назвал солнцем. А ты краснел и отворачивался, как идиот». Он сел на кровати, провёл ладонями по лицу. Щёки были горячими. Футболка, в которой он спал, всё ещё пахла вчерашним — пылью, травой, его собственными слезами и чужим теплом, которое осталось на коже даже после того, как Серафим ушёл.  Андрей резко встал, стянул её через голову и бросил в угол.  Когда Андрей вышел, бабушка только взглянула на него поверх очков и сказала:  — Серафим с утра заходил. Сказал, что крыша опять течёт после вчерашнего ветра. Если хочешь — сходи помоги. А нет — так и скажи, я сама ему передам. Андрей кивнул, не поднимая глаз. Горло сжалось. «Он пришёл. Несмотря на вчерашнее. Несмотря на то, как я плакал». Сарай стоял всё так же покосившийся, вишня у крыльца осыпалась за ночь, и под ногами хрустели белые лепестки. Серафим был уже там — на земле, сортировал доски. Чёрная майка, пыльные руки, волосы растрёпаны. Когда услышал шаги, поднял голову. Взгляд их встретился. Не улыбка. Не «привет, как спал?». Просто секунда тишины, в которой оба вспомнили вчерашнее — мостик, слёзы, объятия, его пальцы, вытирающие щёки Андрея.  Андрей увидел, как у Серафима чуть дрогнула челюсть, будто он тоже не знал, с чего начать. — Доброе утро, солнце, — сказал Серафим первым. Голос был обычным. Слишком обычным. Но в глазах была та самая улыбка. Андрей замер. Щёки вспыхнули мгновенно — горячо, до ушей, до шеи.  — Не надо, — буркнул Андрей, уставившись в пыльные ступни. — Не говори так больше. Я... блять... я не знаю, кто я теперь. Когда ты так говоришь — я вообще ничего не понимаю. Серафим хмыкнул — тихо, низко, но не стал развивать. Просто кивнул на лестницу. — Держи, если не сложно. Я быстро. Андрей шагнул вперёд. Ладони сразу вспотели, хотя он ещё даже не коснулся дерева. Лестница была старой, потемневшей от времени, перекладины тёплые от утреннего солнца. Он обхватил её обеими руками — крепко, будто боялся, что если отпустит, то упадёт не Серафим, а он сам. Серафим полез вверх. Не спеша. Каждая ступенька отзывалась лёгким скрипом. Чёрная майка задралась, открывая полоску загорелой кожи над поясом шорт.  Андрей смотрел только на перекладины. Не выше. Потому что если посмотреть — увидит, как мышцы на спине Серафима напрягаются под тонкой тканью, как пот уже проступает между лопатками тонкой блестящей дорожкой. — Держи крепче, — бросил Серафим сверху. Голос обычный. Но Андрей услышал в нём ту самую хрипотцу, которая вчера была у него на мостике, когда он шептал «не плачь». Андрей сжал пальцы сильнее. Дерево впилось в ладони. Сердце стучало где-то в горле. Вчерашнее стояло перед глазами так ярко, будто не было ночи: как Серафим прижимал его к себе, как пальцы вытирали слёзы с его щёк, как губы почти касались виска, когда он шептал «ты солнце». И как Андрей тогда отворачивался, краснея, как последний идиот. Серафим дотянулся до края крыши, потянулся за доской. Лестница качнулась. Андрей инстинктивно прижался к ней всем телом — грудью, животом, бёдрами, будто удерживал не только дерево, а себя самого. Пыль с перекладин осыпалась ему на лицо.  — Не трясись, — сказал Серафим тихо, почти ласково. — Я не упаду. Андрей открыл глаза. Серафим смотрел вниз. Прямо на него. Взгляд тёмный, внимательный. Не насмешливый. Просто... близкий. Слишком близкий. — Я и не трясусь, — буркнул Андрей. Голос вышел хриплым, почти шёпотом. Щёки вспыхнули снова — горячо, до самой шеи.  Серафим усмехнулся уголком рта. Медленно спустился на две ступеньки ниже. Теперь его ноги были прямо перед лицом Андрея — пыльные, загорелые, с лёгкими царапинами от вчерашней травы. Одна ступня слегка коснулась плеча Андрея — случайно, но Андрей вздрогнул всем телом, будто от тока. — Ты вчера... — начал Серафим и замолчал. Провёл ладонью по доске, будто проверяя, ровно ли. — Не спал, да? Андрей сглотнул. Горло было сухим, как после долгого бега. — Нормально спал. Ложь вышла слишком тонкой. Серафим хмыкнул, но не стал давить. Просто спустился ещё ниже. Теперь они были почти лицом к лицу. Серафим стоял на второй ступеньке, Андрей — внизу, держа лестницу.  — А я не спал, — сказал Серафим тихо. Так тихо, что слова почти растворились в жаре. — Всё думал, как ты там. Как плакал. Как я тебя обнимал. И как ты потом отворачивался, когда я сказал, что ты солнце. Он протянул руку — медленно, давая время отшатнуться. Пальцы коснулись только края майки Андрея на плече. Легонько. Почти невесомо. Но Андрей почувствовал это каждой клеткой кожи. — Не надо было так говорить, — выдохнул Андрей. Голос сорвался.  Серафим не убрал руку. Большой палец медленно провёл по ключице Андрея — туда, где майка слегка сползла и кожа была горячей и влажной. Движение было лёгким, почти невинным. Но от него внутри Андрея всё сжалось сладко и стыдно. — А я знаю, — прошептал Серафим. Глаза его были совсем близко. Зрачки большие, тёмные. — Ты тот, из-за кого я вчера чуть не сдох от страха, что напугал тебя. И тот, из-за кого я сегодня пришёл сюда с самого утра, хотя крыша могла и подождать. Он наклонился чуть ниже. Их лица были так близко, что Андрей чувствовал тепло его дыхания на своих губах. Запах — табак, пот, трава, вчерашнее пиво — ударил в голову. Сердце Андрея заколотилось так громко, что, казалось, Серафим тоже слышит. — Не отворачивайся сегодня, — сказал Серафим ещё тише. — Пожалуйста. Андрей не ответил. Просто стоял, вцепившись в лестницу, и смотрел, как Серафим медленно, очень медленно наклоняется ещё ближе. Губы его были сухими от жары, чуть потрескавшимися. Андрей почувствовал, как его собственные губы приоткрываются — сами, без разрешения.  — Я не уйду, — выдохнул он прямо в губы Андрею. — Даже если ты будешь краснеть и бурчать «не называй меня так». Даже если будешь плакать.  Он чуть отстранился — ровно настолько, чтобы посмотреть Андрею в глаза. И улыбнулся. Не дерзко. Не насмешливо. Мягко. Тепло. Так, что у Андрея внутри всё перевернулось и встало на место одновременно. — Держи лестницу, солнце, — сказал он уже чуть громче, с той самой деревенской растяжечкой. — Я сейчас закончу. А потом... потом мы просто посидим в тени. Без Феди. Без Кати. Только ты и я. Андрей кивнул. Голоса не было. Только жар в щеках и только дрожь в пальцах на перекладинах. Солнце поднималось выше. Жара густела. А они стояли — один на лестнице, другой внизу — и между ними уже не было вчерашней неловкой тишины. Было только дыхание. Только тепло. Только то, что оба ещё не умели назвать, но уже не могли отпустить. Солнце уже стояло высоко, когда они закончили. Крыша больше не скрипела под ладонями, доски лежали ровно, гвозди были забиты.  Серафим спустился последним — медленно, будто не хотел отпускать этот момент. Лестница качнулась в последний раз, и он соскочил на землю прямо перед Андреем. Близко. Слишком близко. Пыль с его кроссовок поднялась лёгким облачком и осела на голых щиколотках Андрея. — Всё, — сказал Серафим тихо. Он вытер ладони о шорты, но не отошёл. Просто стоял и смотрел. — Теперь можно и в тень. Андрей кивнул. Он всё ещё держал лестницу, хотя уже не было нужды. Пальцы не слушались — они помнили тепло перекладин, помнили, как Серафим наклонялся к нему, как их дыхание смешивалось, как губы остановились в миллиметре.  Серафим усмехнулся уголком рта. Не дерзко. Мягко. Протянул руку и легко коснулся запястья Андрея — там, где кожа была тонкой и горячей. — Пойдём. Под вишней прохладнее. Я воды возьму. Они пошли через двор. Трава под ногами была сухой, колючей. Каждый шаг отдавался в груди Андрея глухим стуком.  Серафим шёл рядом — плечо почти касалось плеча, майка на нём прилипла к спине, и Андрей видел, как пот блестит на его ключицах. Хотелось протянуть руку. Просто коснуться. Просто убедиться, что вчерашнее на мостике было не сном. Под старой вишней было действительно чуть легче. Тень густая, листья шелестели над головой.  Серафим сел первым — спиной к стволу, ноги вытянул. Похлопал ладонью по земле рядом с собой. — Садись. Не стой как на иголках. Андрей опустился. Не вплотную — в полуметре. Но даже так он чувствовал тепло его тела.  Серафим протянул ему бутылку с водой — холодную, запотевшую. Пальцы их встретились. На секунду дольше, чем нужно. Андрей вздрогнул. Вода показалась ледяной по сравнению с тем жаром, что разливался внутри. Они молчали. Долго. Только ветер шуршал в листьях, только где-то далеко мычала корова. Серафим откинул голову назад, закрыл глаза. Кадык медленно двинулся, когда он сделал глоток. Андрей смотрел, не мог не смотреть на его шею, на то, как майка натянулась на груди, на тонкую жилку, которая пульсировала у ключицы. — Ты опять красный, — сказал Серафим, не открывая глаз. Улыбка была лёгкой, почти сонной. — Жара? — Жара, — выдохнул Андрей. Голос вышел тоньше, чем хотел. Он отвёл взгляд, но щёки вспыхнули ещё сильнее.  «Не смотри. Не думай. Просто сиди. Просто дыши». Серафим повернул голову. Медленно. Глаза открылись — тёмные, тёплые. Он протянул руку снова. На этот раз не к запястью — к щеке.  Пальцы были прохладными от бутылки. Большой палец медленно провёл по скуле — точно так же, как вчера на мостике, когда вытирал слёзы. Только теперь без слёз. Просто касание. Просто «я здесь». — Не отворачивайся, — прошептал он. — Я же сказал. Андрей замер. Дыхание сбилось. Кожа под пальцами Серафима горела. Он чувствовал каждый миллиметр: шершавость подушечки, лёгкую дрожь в руке, тепло дыхания, которое теперь было совсем близко.  Андрей наклонился чуть вперёд — сам не понял, как. И в этот момент калитка заскрипела. Громко. Нагло. По-деревенски. — Эй, народ! — заорал Федя от забора. Голос разнёсся по двору, как всегда — громкий, уверенный, полный жизни. — Вы чего тут в тени прячетесь, как старики? Я вас полдня ищу! Федя шёл широким шагом, голый по пояс, загорелый, с полотенцем через плечо и старой сумкой в руке. Он перелез через низкий заборчик у вишни, даже не заметив, как Серафим резко убрал руку с щеки Андрея. Как Андрей отшатнулся, будто его обожгло. Как воздух между ними мгновенно стал холодным и пустым. — Короче, идея огонь, — Федя плюхнулся прямо между ними на траву, не спрашивая. Колено его задело бедро Серафима, но тот только хмыкнул. — На другой берег пойдём. К роднику и дальнему пляжу. Там вода чистая, как слеза, и камни плоские — можно загорать до вечера. Катя уже сумку собрала, ждёт у моста. Пошли, а? Пока жара не спала. Федя хлопнул Серафима по плечу — тяжело, по-братски. Потом повернулся к Андрею и толкнул его локтем в бок. — Ты как, городской? Лицо красное, будто уже на солнце нажарился. Пошли, а то опять будешь весь день у бабушки в огороде париться. Андрей кивнул. Через силу. Улыбка вышла кривой. Внутри всё сжалось — горячо, колюче, невыносимо.  Только что было «только ты и я». Только что пальцы Серафима были на его щеке. Только что губы были в миллиметре. А теперь — Федя. С его идеями. С его «нормальным» летом. С его «все вместе, как всегда». Серафим посмотрел на Андрея. Коротко. В глазах мелькнуло что-то — то ли сожаление, то ли понимание. Но он не стал спорить. Просто кивнул. — Пойдём, — сказал он ровно. Голос был обычным. Деревенский. Летний. — Только воды возьму побольше. Он встал. Не посмотрел на Андрея. Но когда проходил мимо, его пальцы на секунду коснулись запястья — лёгко, почти незаметно. «Я здесь», — сказал этот жест. И сразу исчез. Федя уже поднялся, отряхивая траву с шорт. — Ну вот. Вот это жизнь! А то сидите тут, как два голубка под вишней. Пошли, пока Катя не начала орать, что мы опаздываем. Андрей встал последним. Ноги были ватными. Щека всё ещё горела.  Он шёл за ними к калитке — пыль поднималась под ступнями, солнце било в спину, а внутри уже не было той лёгкой, тёплой дрожи. Была только тяжесть. Та самая, которая всегда приходила, когда «нормальное» вмешивалось и напоминало: ты здесь не главный. Ты просто городской. Ты просто рядом. Но когда они вышли на дорогу, Серафим обернулся. На секунду. Только на него. И уголок его губ дрогнул — едва заметно. Не для Феди. Для Андрея. И от этого внутри снова шевельнулось. Тонко. Живо. Страшно. Они шли по дороге вчетвером. Пыль поднималась облачками под ногами, липла к голым голеням, оседала на коже тонким серым налётом. Солнце било прямо в макушку, воздух был густой, тяжёлый, пах нагретой землёй и сухой травой.  Федя шёл первым — широко, размахивая руками, рассказывая какую-то ерунду про прошлогодний прыжок с того же моста. Катя семенила рядом с ним, смеялась звонко, толкала его в плечо, когда он слишком громко матерился. Серафим шёл чуть позади. Рядом с Андреем. Не вплотную, но и не отставая. Их плечи иногда задевали друг друга на узкой тропинке. Каждый раз Андрей вздрагивал, будто от тока.  — А потом я ему говорю: «Серафим, ты или прыгай, или отойди, я щас сам!» — орал Федя, оборачиваясь. — Помнишь, Серафим? Ты тогда ещё на берегу стоял и ржал. Серафим хмыкнул. Коротко. Без настоящей улыбки. Взгляд скользнул по Андрею. И сразу отвернулся к дороге. — Помню, — сказал он тихо. — Ты тогда чуть не разбился, дурак. Катя рассмеялась, обернулась и легко, по-приятельски, толкнула Серафима в бок. — А ты его ещё и подзуживал! «Давай, Федь, не ссы!» Помнишь? Мы тогда все вместе были. Классно было. Она сказала это просто. Легко. Как всегда. Но Андрей почувствовал, как внутри всё сжалось. Горячо. Колюче. «Мы тогда все вместе были». Без него. Прошлое лето. Их общее. Нормальное. А он — только сейчас. Только этот год. Только тот, кто стоит рядом и краснеет, когда кто-то касается чужого плеча. Серафим не ответил. Просто кивнул. Но его рука на секунду качнулась ближе — пальцы почти коснулись тыльной стороны ладони Андрея. Не коснулись. Просто воздух между ними стал гуще. Мостик уже показался впереди. Старый, скрипучий, с покосившимися перилами. Катя первой побежала вперёд, волосы в хвосте подпрыгивали, шорты задрались чуть выше, чем нужно. Федя за ней — громко, шумно, как всегда. — Ну что, народ, вперёд! Родник ждёт! Они перешли мост. Вода внизу тихо плескалась, отражая солнце. Андрей шёл последним. Сердце колотилось. Он смотрел на спину Серафима.  Хотелось догнать. Хотелось сказать: «Останься. Давай не пойдём. Давай вернёмся под вишню». Но вместо этого он просто шёл. Молча. Стыдно. Как всегда. Дорога к другому берегу была длиннее, чем казалось. Узкая тропинка нырнула в редкий лесок, потом вынырнула на открытое поле. Жара стояла стеной. Воздух дрожал над травой.  Катя сняла майку — осталась в коротком топе, загорелая кожа блестела от пота. Она шла рядом с Серафимом, иногда задевала его плечом, смеялась над какой-то его тихой шуткой. Федя шёл впереди, периодически оборачиваясь и хлопая Андрея по спине: — Братан, ты опять молчишь. Андрей улыбался. «Нормально». Но внутри всё горело. Не от солнца. От того, как Катя легко, по-приятельски, положила руку Серафиму на плечо. Как тот не отодвинулся. Как улыбнулся ей — той самой деревенской улыбкой, которая вчера была только для Андрея. Серафим иногда оборачивался. Но Федя снова что-то орал, Катя снова смеялась, и момент растворялся в пыли. Родник нашли ближе к вечеру. Вода била из-под земли чистая, ледяная. Они остановились. Федя первым скинул шорты и полез в небольшое озерцо у родника — голый по пояс, громко матерясь от холода. Катя засмеялась, стянула топ и шорты, осталась в купальнике. Кожа у неё была золотистая, гладкая, с лёгкими следами от травы. — Андрей, ты чего стоишь? — крикнула она. — Давай с нами. Вода — огонь. Серафим стоял рядом с Андреем. Молча. Майка уже снята, перекинута через плечо. Он посмотрел на Андрея — долго, снизу вверх, будто ждал. Потом тихо, только для него: — Не хочешь — не лезь. Я тоже могу просто посидеть. Но Федя уже плескался, Катя ныряла с визгом, и Серафим шагнул в воду. Не сразу. Сначала оглянулся. Пальцы его на секунду коснулись локтя Андрея — лёгко, почти незаметно. «Если что — я рядом». Андрей остался на берегу. Сел на тёплый камень. Шорты прилипли к бёдрам.  Он смотрел, как Серафим заходит глубже. Вода обнимала его талию, потом грудь. Капли блестели на плечах.  Катя подплыла к нему, брызнула водой в лицо — по-приятельски, легко. Серафим засмеялся. Низко. Искренне. И Андрей почувствовал, как внутри всё сжимается. Не злость. Что-то хуже. Желание, которое он не умел назвать, и стыд, который жёг сильнее солнца. «Они нормальные. Они вместе. А я... я сижу тут и считаю, сколько секунд Серафим смотрит не на меня». Серафим вынырнул рядом с Катей. Вода стекала по его шее, по ключицам. Федя вылез на камень, отряхнулся и плюхнулся рядом с Андреем. — Эй, городской, ты чего? Лицо такое, будто тебя кто-то обидел. Давай, полезай! Или боишься, что простудишься? Андрей пожал плечами. Улыбнулся через силу. — Нормально. Просто жарко. Но внутри уже не было «нормально». Было только одно: это лето разбивается. И он уже не хочет, чтобы оно собиралось обратно без Серафима. Вода в роднике блестела. Солнце клонилось к закату. А Андрей сидел на тёплом камне и понимал: даже если сейчас всё «нормальное» вокруг них — Федя, Катя, смех, брызги — оно уже не сможет забрать то, что родилось вчера на мостике и сегодня под вишней. Потому что Серафим всё равно смотрит только на него. Даже когда смеётся с другими. И от этого внутри стало чуть теплее. Чуть страшнее. Но уже не отпустит. — Серафим, ты видел, как я ныряла? — крикнула Катя, толкая Серафима в плечо мокрой ладонью. — Как в прошлом году, помнишь? Ты тогда ещё сказал, что я русалка. Федя захохотал, хлопнул Серафима по спине так, что тот чуть не пошатнулся. — Русалка, бля! А Серафим тогда весь красный стоял и не знал, куда глаза деть. Классно было, да? Они оба улыбались Серафиму — открыто, по-дружески, по-нормальному. Катя наклонилась ближе, стряхивая воду с волос прямо ему на плечо, и Серафим ответил ей той самой лёгкой улыбкой — деревенской, тёплой, без напряга. Плечо к плечу. Смех. Всё как надо. Всё как всегда. Андрей сидел на своём камне чуть в стороне. Майка прилипла к спине, шорты — к бёдрам. Он смотрел. И внутри всё сжималось. Не злость. Что-то хуже. Горячее, колючее, стыдное. «Они улыбаются ему. Они вместе. Они знают, как это — просто быть. А я... я сижу тут и чувствую, как у меня в животе всё тянет, потому что вчера он вытирал мои слёзы, а сегодня... сегодня он просто один из них». Он встал резко. Ноги были тяжёлыми, ватными. Никто не заметил — Федя уже рассказывал очередную байку, Катя смеялась, откидывая голову назад. Андрей повернулся и пошёл. Не по тропинке. В сторону. Подальше. Туда, где густые кусты дикой ежевики и ивы отгораживали маленький кусок берега от общего пляжа. Ветки цеплялись за шорты, царапали голени, но он не останавливался. Только шёл. Пока шум их голосов не стал глуше. Пока солнце не перестало бить прямо в глаза. Он остановился в небольшой ложбинке за кустами. Трава здесь была выше, мягче, чуть влажная от тени.  Андрей сел прямо на землю, обхватил колени руками. Сердце колотилось. Щёки горели. «Что я делаю? Сижу как идиот. Они там смеются, а я... я бегу. Опять бегу. Потому что не могу просто быть нормальным». Ветви за спиной зашуршали. Тихо. Не как ветер. Андрей напрягся всем телом, но не обернулся. Он уже знал, кто это. Серафим вышел из-за кустов. Майка перекинута через плечо, кожа на груди и животе всё ещё влажная от родника — капли блестели в ямке между ключицами. Волосы мокрые, растрёпанные.  Он остановился в двух шагах. Не ближе. Просто стоял и смотрел — тёмными, внимательными глазами. Не насмешливо. Не с жалостью. Просто... видел. — Ты чего ушёл? — спросил он тихо.  — Я думал, ты посидишь с нами. Андрей сглотнул. Горло было сухим. Он смотрел себе под ноги — на травинки, которые прилипли к мокрым от пота голеням. Пальцы на коленях сжались сильнее. Внутри всё кипело: стыд, ревность, то самое «блять, что со мной», которое он не умел остановить. И вдруг слова вырвались сами — неожиданно даже для него. Голос вышел хриплым, почти злым, но с дрожью на конце. — Ты... с Катей... что у вас? Он сразу же захотел провалиться сквозь землю. Щёки горели так, что кожа щипала. «Блять. Я спросил. Я реально спросил. Как будто имею право. Как будто...» Серафим не ответил сразу. Просто шагнул ближе. Сел на корточки прямо напротив — так, чтобы их лица были на одном уровне. Колени его почти касались коленей Андрея. Тепло его тела пробивалось сквозь воздух — влажное, живое, с запахом реки, пота и того самого табака, который всегда жил в его волосах. — С Катей? — переспросил он тихо. Не удивлённо. Просто чтобы убедиться. Большой палец его руки медленно провёл по собственному колену — нервно, будто он тоже не знал, куда деть пальцы. — Да ничего. Друзья. С прошлого лета просто тусуемся. Он замолчал. Взгляд опустился — не на глаза Андрея, а чуть ниже, на его шею, где жилка пульсировала быстро-быстро.  — Ты ревнуешь? — спросил он ещё тише. Не с улыбкой. Не с подколкой. Просто факт. Голос был мягким, почти шёпотом. — Из-за того, как она улыбается? Как толкает в плечо? Андрей дёрнулся. Он отвёл взгляд в сторону, на листья ежевики, которые дрожали от лёгкого ветра. — Я не... — начал он и замолчал. Голос сорвался. — Я не знаю. Вы там все вместе. Смеётесь. Она тебе на плечо руку кладёт, а ты... ты не отодвигаешься. А вчера ты меня обнимал. Вытирал мне слёзы. А сегодня... блять, я не знаю. Серафим придвинулся ближе — на коленях, травинки зашелестели под ними. Теперь их бёдра почти касались. Тепло его кожи обожгло Андрея даже сквозь тонкую ткань шорт. — Я не отодвигаюсь, потому что она — просто Катя, — сказал Серафим тихо, прямо в самое ухо. Дыхание обожгло кожу. — А ты... ты тот, из-за кого я вчера не спал. Тот, кто плакал на мостике. Тот, кто сейчас сидит здесь и краснеет, как будто я тебя поймал на чём-то плохом. — Он выдохнул длинно, дрожаще. — У меня с ней ничего нет. Никогда не было. И не будет. Потому что... блять, Андрей. Потому что сейчас я здесь. С тобой. В этих кустах. А не там, с ними. Серафим медленно, будто нехотя, протянул руку и коснулся предплечья Андрея — кончиками пальцев, почти невесомо. Андрей вздрогнул. Кожа под его пальцами мгновенно стала горячей, будто Серафим приложил к ней раскалённый провод.  Он хотел отдёрнуть руку. Не смог. Внутри всё коротнуло: стыд, жар, желание спрятаться и одновременно остаться именно здесь.  Андрей не отодвинулся. Просто сидел, чувствуя, как предательски теснеют шорты, и ненавидел себя за это сильнее, чем за слёзы на мостике.  Серафим не убрал руку. Его большой палец медленно, почти случайно, провёл по внутренней стороне предплечья Андрея — вверх, к локтю. Кожа там была особенно чувствительной, и от этого простого движения по спине Андрея пробежали мурашки, хотя жара стояла такая, что пот уже стекал по позвоночнику тонкой струйкой.  Он замер. Горло пересохло. Андрей чувствовал, как его собственные бёдра невольно сдвинулись ближе, будто тело решило за него, а голова отстала на три шага. Воздух между ними дрожал. Никто не говорил. Только шелест листьев да далёкий плеск воды. И это молчание было хуже любых слов — оно тянуло, жгло, заставляло тело Андрея реагировать само, без разрешения. В этот момент кусты за спиной Серафима громко зашуршали. — Эй, вы где там застряли?! — раздался звонкий голос Кати. Она продиралась сквозь ветки, шорты шуршали по траве, волосы растрёпаны от ветра. — Федя уже орёт, что вы утонули в роднике или что. Я ему говорю — да ладно, они просто... о. Она остановилась в двух шагах. Взгляд скользнул по ним — по тому, как близко они сидят, как рука Серафима всё ещё лежит на плече Андрея, как оба резко, одновременно отодвинулись. Серафим убрал ладонь так быстро, будто обжёгся. Откинулся назад, сел на пятки, провёл рукой по волосам — мокрым, растрёпанным. — Да мы тут... просто воды попить сели, — сказал он обычным голосом. Голос вышел чуть хриплым, но он улыбнулся — той самой лёгкой, деревенской улыбкой. — Жара, блин. Андрей кивнул. Сердце колотилось так, что в ушах звенело. Он отвернулся к кустам, делая вид, что отряхивает траву с шорт.  «Она видела. Она точно видела, как он меня... как мы... блять, нет. Нет. Я этого не переживу. Если она сейчас скажет хоть слово, если Федя узнает... я просто сгорю. Прямо здесь. На этом берегу». — Ага, воды, — Катя фыркнула, но в голосе не было ничего особенного. Просто привычная лёгкость. Она толкнула Серафима в плечо — по-приятельски, легко. — Ну вы и копуши. Пошли уже, а то Федя там один весь родник вылакал. И Андрей, ты чего красный такой? Опять перегрелся? Андрей заставил себя улыбнуться. Вышло криво, но он встал, отряхивая колени. Ноги были ватными. В шортах было тесно и горячо, и он молился, чтобы никто не заметил. — Всё нормально, — выдавил он. Голос вышел слишком тихим.  Серафим поднялся следом. Не посмотрел на Андрея. Просто кивнул Кате и пошёл первым, раздвигая ветки. Но когда проходил мимо, его локоть случайно или не случайно задел руку Андрея. Лёгкое, быстрое касание. И сразу исчезло. Катя уже болтала о чём-то своём, не оборачиваясь. Всё было как всегда. Нормально. Лето. Компания. Никто ничего не видел. А Андрей шёл следом, чувствуя, как внутри всё дрожит.  Они вышли на открытый берег. Федя орал что-то весёлое, брызгая водой. Солнце всё ещё жгло. А между Андреем и Серафимом снова было пространство — метр, не больше. Но воздух между ними остался густым. Тяжёлым. И никто из них не знал, как его развеять. Он старался смотреть только под ноги — на пыльную тропинку, на траву, которая колола голые щиколотки.  «Ничего не было. Просто жара. Просто мы сели рядом, потому что тень. Просто он коснулся плеча — случайно. Всё. Я не... я не мог. Это невозможно. Я не такой». Он повторил это про себя, как молитву. Губы шевелились беззвучно. Сердце колотилось где-то в горле, а ниже, в шортах, всё ещё было тесно и горячо — предательски, стыдно.  Он сжал кулаки, ногти впились в ладони.  «Это от жары. От того, что целый день на солнце. От того, что он стоял слишком близко, и я просто... перегрелся. Нормальные парни не... не реагируют так на других парней. Это ошибка. Показалось. Всё показалось». Серафим уже был у воды. Зашёл по колено, вода обхватила его бёдра, и Андрей невольно поднял взгляд — только на секунду.  Кожа Серафима блестела, капли стекали по позвоночнику тонкими дорожками, мышцы на спине слегка напряглись, когда он наклонился за бутылкой. Андрей резко отвёл глаза.  — Эй, Андрей! — Федя хлопнул его по спине мокрой ладонью, и Андрей вздрогнул всем телом. — Ты опять в своём мире? Давай в воду, а то сваришься заживо. Серафим вон уже третий раз ныряет, как дельфин. Андрей заставил себя улыбнуться. Вышло криво, натянуто. — Нормально. Просто... не хочу.  «Не хочу. Не хочу подходить ближе. Не хочу видеть, как он выходит из воды, как шорты прилипают к бёдрам, как...»  Он оборвал мысль, будто обжёгся. Сел на тот же тёплый камень, что и раньше, обхватил колени руками. Кожа на внутренней стороне бёдер всё ещё помнила то давление — горячее, тяжёлое, живое. Он сжал ноги сильнее, будто мог выдавить это ощущение из себя.  Катя плюхнулась рядом на камень, брызнула на него водой из ладоней. — Ты сегодня какой-то странный, Андрюш. Красный весь, молчишь. Серафим тебя в кустах не обидел? — она рассмеялась, легко, по-приятельски, но Андрей почувствовал, как кровь прилила к лицу ещё горячее. — Нет, — выдавил он. Голос вышел хриплым. Серафим вышел из воды как раз в этот момент. Вода стекала по его груди, по животу, по линии шорт, которые теперь сидели низко, мокрые и тяжёлые. Взгляд его скользнул по Андрею — коротко, тёмный, без улыбки. И сразу отвернулся. Но этого хватило.  Федя уже рассказывал очередную байку, размахивая руками. Катя смеялась, толкала Серафима локтем в бок — по-приятельски, легко. Серафим хмыкал в ответ, но Андрей видел краем глаза, как тот стоит чуть в стороне, как его пальцы нервно теребят край майки, как взгляд иногда возвращается коротко, тяжело — и сразу уходит. Солнце уже сползало к горизонту, но жара не думала отступать — она просто стала тяжелее, липче, будто вся деревня накрылась мокрым одеялом. Федя первым поднялся с камня, отряхивая шорты, и заорал на всю округу: — Всё, народ, пошли обратно, пока комары нас не сожрали заживо! Катя, не забудь свою сумку, а то опять будешь ныть, как в прошлом году. Катя фыркнула, толкнула его в плечо и побежала вперёд по тропинке, волосы в хвосте подпрыгивали. Федя за ней — шумный, громкий, как всегда. Серафим поднялся последним.  Он не сказал ни слова, просто перекинул мокрую майку через плечо и шагнул следом. Андрей встал тоже. Ноги были тяжёлыми, будто в них налили свинца. Он шёл за всеми, глядя только под ноги — на пыль, которая поднималась облачками и оседала на голых щиколотках. Внутри всё кипело. Злость на себя жгла сильнее солнца.  «Блять, какой же ты идиот. Что ты вообще там устроил в этих кустах? Сидел, как последний придурок, и позволил ему... позволил себе...» Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью. Тропинка вилась между кустами, потом вынырнула на пыльную дорогу. Федя и Катя шли впереди, болтали о чём-то своём — про прошлогодний костёр, про то, как Федя тогда чуть не свалился в реку. Серафим шёл рядом с Андреем. Не вплотную, но и не отставая. Их плечи иногда задевали друг друга на узкой тропе — случайно, но каждый раз Андрей вздрагивал, будто от удара тока.  Они дошли до деревни, когда солнце уже окрасило небо в густой оранжевый. Федя хлопнул Серафима по плечу на прощание:  — Завтра в обычное время, да? Не проспи, как в прошлый раз. Катя, пошли, мать уже, наверное, орёт.  Катя махнула рукой и побежала за братом. Их голоса затихли за поворотом. И вот они остались вдвоём. Андрей и Серафим. У старого забора.  Серафим стоял, переминаясь с ноги на ногу, майка всё ещё висела на плече. Он не смотрел прямо — только искоса. Андрей почувствовал этот взгляд кожей. Сердце заколотилось быстрее.   Он резко вдохнул. Злость на себя ударила горячей волной.  «Ты трус. Стоишь тут и боишься собственного тела. Блять, да что с тобой не так?» Он шагнул назад, к своей калитке, и выдавил быстро, почти выкрикнул:  — Ладно. Я... домой. Пока.  Голос вышел хриплым, чужим.  Он не дождался ответа. Просто развернулся и почти побежал — ноги сами понесли по двору, пыль взметнулась под ступнями. Калитка скрипнула за спиной, но он даже не оглянулся. Он влетел в дом, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Дыхание было прерывистым. Бабушка что-то спросила с кухни — он буркнул «нормально» и прошёл к себе.  Комната встретила знакомым запахом старого дерева и пыли. Андрей упал на кровать лицом вниз, уткнулся в подушку. Тело всё ещё помнило каждое касание.  «Это всё ложь, — повторял он про себя, сжимая кулаки. — Всё показалось. Я не такой. Я не мог. Завтра будет нормально. Всё будет нормально».  Но внутри уже знал: ложь трещит по швам. И завтра будет только хуже.