План "Экспансия"

— Да что же это, пишет оно или нет, я понять не могу? Да не будут же они мне связь с Фемидой глушить? Ах, вот оно, пишет. Кхм-кхм. В таком случае, здравствуй, Икар. — голос Брута, совсем ещё молодой на записи пятнадцатилетней давности, поскрипывал и слышался злобно. Рассерженно и устало. Измученно и отчаянно. Разочарованно, — Не знаю, на что я рассчитываю, посылая этот дрон — даже если ты в порядке, едва ли ответишь мне, ты ведь у нас упрямец, каких поискать, верно? Да, ещё какой. Вряд ли ты представляешь, что натворил своим побегом. Миновал всего месяц, месяц от твоего идиотского, невнятного, совершенно детского побега. Месяц, а новые тенденции уже меня тревожат. Последствия ждать себя не заставили. От всех текущих проектов меня отстранили. Заблокировали часть счетов и ограничили перемещения на время разбирательства. Я подозреваю, в чём именно дело, но Тесей пока что не даёт лёгких ответов — я не видел его со дня отлёта, да и пытаться не горю желанием. Скоро меня и многих других будут судить. За пособничество. Афину, Сенеку, Деметру, Лию, волков, гражданских. Что ж, на месте Тесея я бы тоже озаботился чистотой окружения. А то мало ли, вдруг кто ещё решит сбежать, бросив всех и не обернувшись. Это письмо я отправлю на поисковом дроне, настроенном на тебя — если получишь его, прошу, уйми свою гордость и дай ответ, хоть пару слов. Купол закрыли на вход и выход, но я знаю лазейку, через которую смогу его отправить. Помнишь люк для дронов-разведчиков на полигоне? Вот и не забывай. Не смей забывать. Брут. По толстому панорамному стеклу ударили первые капли планового дождя. Обычного, не химического, кажется. Белоснежный кабинет медленно светлел, наполняя всё вокруг противоречивыми, острыми, ржавыми от времени воспоминаниями. Икар слукавил, сказав, что не помнит слов, что Брут наговорил ему на площади. О чужих безумных мечтах, никому на деле не нужных. О том, что никто и никогда не принимал его всерьёз. В конце концов о том, что он, Икар, совершенно один в своём порыве к свободе. Было больно, пусть и не больнее, чем чувствовать на щеках обрывки огненной крови Музы — до сих пор они откликаются на лице жгучим касанием вины. Порой, в самые звёздные ночи, она разрывается в его разуме снова и снова, на глазах обращаясь из человека в путеводную звезду. Кажется, разум тогда совсем отключился от ужаса. Он плохо помнил, как справился. Каким был первый привал, первая россыпь звёзд над головами, первый костёр и первые перебранки между его разнообразной, ещё совсем не сбитой командой. Они улетели, даже не зная, куда и насколько — а Брут остался здесь, под закрытым наглухо Куполом, скованный по рукам и ногам таким простым желанием, сохранить привычный себе мир. Икар всегда успокаивал себя: он ведь сам отказался лететь, кто ты такой, чтобы заставить его стать свободным, разве мы не убедились, что это не выход? Но вина всегда возвращалась. Ты на свободе, а он в плену. В клетке, которую заставил сжаться именно ты. С затуманенными глазами, полный страха, сомнений и боли, с которой ему будет так трудно одному. Совсем одному. Мотнув в немом отрицании головой, Икар торопливо щёлкнул на другое письмо. Похоже, он изрядно себя переоценил — прослушать их все будет очень больно. Больно. Но необходимо. — Что ж, это снова я. Не ожидал, а? Прошлый дрон вернулся обратно, так и не найдя адресата, а я уже записываю новое письмо. Разве не жалкое зрелище? Гоняюсь за твоим призраком, как верная собачонка, хотя даже не знаю, получил ли ты прошлый дрон. Смешно. — холодно и как-то пугающе искренне Брут по ту сторону записи рассмеялся. Устало, охрипло, издеваясь и глумясь над собой в каждой мрачной ноте, — Из хороших новостей: почти никого из нас не осудили. Афину Тесей крайне любезно попросил вернуться на пост, сам понимаешь, нельзя отказаться. Меня же отстранили окончательно — я больше не могу работать в лаборатории и курировать научные проекты. Весело, а? Представляешь? Меня. Отстранить от научной отрасли. И всё ради того, чтобы полностью перейти в подчинение Тесея, напрямую, не как раньше. Уж не знаю, зачем ему это — быть может, хочет держать сомнительных людей поближе. Впрочем, на этом хорошие новости кончились. Сегодня мой последний день здесь, а все твои следы уже заметены. Пожалуй, впервые вижу твой стол настолько чистым. Они вынесли и удалили всё, что напоминало о тебе. Ни единого фантика. Какой ужас. Корпорация теперь называется «Логос» — признаюсь, долго не думал, как обозвать, лишь бы поскорее скрыть прежнее имя с глаз Правителя долой. В рабочих зонах недавно установили видеонаблюдение и запись звука — опасаются чего-то. Разговоров, идей, сомнений. Впрочем, только в рабочих, говорят, до личных не доберётся. Сегодня ночью созывали экклесию по вопросам корректив в Уложении о Полисе, и разошлись они оттуда довольно кислыми. Думаю, завтра нас ждёт много сюрпризов. Твоё имя вычёркивают отовсюду так поспешно, словно никогда тебя и не было. Но я не сошёл с ума. Я перекупил вашу с Лией квартиру через анонимные торги. Туда не вломятся. Оттуда ничего вынести не посмеют. С Лией, кстати, после суда мы крепко поссорились — кажется, она снова вернулась к матери — готов поспорить, та уже выедает ей мозги ложечкой своим «я же говорила, чего ждать от сироты». Боюсь представить, что теперь с ней будет — попытки надеть на неё золото снова заканчиваются нервным срывом. Завтра Тесей велел явиться на разговор, сказал, что знает способ вернуть меня в норму — о Логос, надеюсь, это цикута. Могло ли всё случиться иначе, Икар? Мог ли ты остаться? Мог ли я повлиять на это? Мог ли сделать хоть что-нибудь? Уж прости своего верного пса, каким я был все эти годы — похоже, что все мои расчёты оказались в корне неверны. Сжалься же и пришли ответ, хоть совсем небольшой — лишь бы не неизвестность, она жжёт изнутри не хуже калёного железа. Если ты не улетел навстречу смерти — отзовись. Брут. Непокорный холодок пробежался по загривку. Воображение Икара всегда было диким, позволяло придумывать самые красочные игры и изобретать самые неожиданные вещи. И сейчас оно услужливо, с ядовитой улыбкой, мягко подкладывало между извилин картинки: совсем юное, но уже постаревшее на годы лицо Брута, сведённое режущей обидой, отчаянием и тенью неизвестности. Он ведь всегда так боялся неизвестности. Так боялся ступить в темноту, всегда решался на такое лишь держась за руки. А Икар оставил его одного. Заставил ступать в кошмарную холодную тьму в одиночку. Писем было слишком, ужасающе много — и ни одно из них так и не достигло цели. Ни одно из них не довелось прослушать там, на далёких пустошах, где в этом голосе Икар нуждался порой больше, чем в чистой воде. В этом голосе, что пусть и подшутит, но всегда скажет, как правильно. Свяжет ниточками логики, объяснит, покажет и успокоит — всё пройдёт, всё в порядке, ты справишься, давай-ка разложим твой план по полочкам. По этому голосу и ясному взгляду Икар тосковал, как по оторванному куску сердца, но не умел заставить тот пойти за собой. Как же их много, этих чёртовых писем. Воздух стал чувствоваться сухим и чёрствым, неприятно пощипывая высохший от молчания язык. Дальше. Надо дальше. — Шутка ли, милый друг, но, кажется, ты знал наперёд, от чего убегаешь. Может, и правда умел видеть будущее, как во всяких старых историях? Сейчас я, пожалуй, во что угодно сумею поверить. С тех пор, как я отказался от предложенного Тесеем протокола «Цезарь», он предпочитает завалить меня работой до упора. Видимо, думает, что так будет легче. Что мне будет некогда думать и останется просто функционировать. Спорить с ним не собираюсь — я и без того перед ним теперь в неоплатном долгу, и момент, когда он сбросит на меня новую «бомбу», может быть за каждым углом. Я веду себя тихо. Не высовываюсь. Не возмущаюсь. Слушаюсь с первого раза. Хожу, если можно так выразиться, по стенкам, чтобы лишний раз не бросаться в глаза. Тебе неоткуда знать, почему, но сейчас, думаю, это и неважно. Если об остальном — дела неважные. В башне, похоже, началась колоссальная чистка. Ни дня не проходит, чтобы кого-нибудь не уволили без суда и следствия. Полагаю, это первые результаты прослушки, что выставили в рабочих секциях — поспели быстро, как хороший урожай. Отделы лишаются не только рядовых серебряных рабочих, но и золотых руководителей. Всех, кто делится даже малейшими сомнениями о тебе и твоём дурацком отряде. На смену приходят другие, в том числе и Изгои — мне, например, в стажёрки определили одну из ассимилянток, Пандору. Кроткая, словно ягнёнок, стеснительная, взгляда на мне задержать не умеет, да ещё и, страшно сказать, рыжая. Впрочем, может и вылеплю из неё что-нибудь полезное. В конце концов, мы когда-то тоже были детьми, а успехи она делает уже сейчас. Знаешь, вот рассказываю тебе новости, и чувство такое, словно вовсе никуда ты не улетел. Как если бы, допустим, ты совсем недалеко — рядом, чуть за периметром Купола, отправился на исследования и вот-вот снова войдёшь в мои двери. Будто я в любой момент могу снова услышать твой смех — а потом смотрю на новое лого корпорации и вспоминаю, какова теперь наша реальность. Без тебя. Твоё имя исчезло отовсюду. Твоего лица больше нет на билбордах, а старый мерчендайз изъяли из продажи почти сразу. Про крылья и говорить нечего — Музу официально объявили жертвой брака, и теперь изъятие их отовсюду лишь вопрос времени. Полис сдаёт их добровольно: боится, как огня. Что ж, может, будет лучше, если все продолжат думать об этом так. Ведь сперва этой жертвой должен был оказаться ты. О, Икар. Ничего-то ты не знаешь. Я не осмелюсь рассказать тебе, даже если ты вдруг снова появишься на пороге. Люди построили для твоей Музы стихийный мемориал — а вчера его разобрали. Всё мучаюсь мыслью: что было бы, послушай вы оба меня? Что было бы, если бы улетели одни, открывать свои проклятые миры, как и хотели? Может, оба были бы живы. Может, нашёл бы ты своё сраное счастье в ней. Пусть и знаю, что в её смерти моей вины нет, не выходит спать по ночам, зная, как немного она прожила. Если ты это всё же услышишь — мне правда, правда жаль. Твоя дикарка заслуживала лучшей судьбы, чем погибнуть, растерзанная интригами, в которых даже не была виновата. Прости, что не сумел защитить её. Хотя бы как того, кто был тебе по-настоящему дорог. Едва ли кто-то из нас смог бы занять её место. Мне следовало это предвидеть. Брут. Дождь за огромными окнами усилился, затягивая покрытые плёнкой Купола небеса. Рваные капли отпечатывались на толстенном стекле, барабаня прямиком по мозгу. Между тревожными попытками воспроизвести в разуме мемориал, что люди построили для Музы, и подступающего цепенящего страха, Икар силком одёрнул себя, заставив ненадолго вернуться в реальность. — Фемида? — и, заслышав в ответ привычный сладкоголосый отклик, выдавил из себя закономерный вопрос, ответ на который из подкорки памяти совершенно ускользнул, — Скажи пожалуйста, что такое протокол «Цезарь»? Коротко и по существу. — Полагаю, речь идёт о контрольном пакете для старших статусов: подсистема «Цезарь» направлена на поглощение наиболее изматывающих, сложных или навязчивых переживаний без потери привилегий, свойственных статусу. Протокол позволяет спокойнее относиться к систематическим беспокойствам, лучше сосредоточиться на повседневных делах, а также более взвешенно действовать в ситуациях повышенного стресса. Я могу ещё чем-нибудь помочь, Икар? — Помнишь, как я говорил, что до прослушивания в квартирах дело не дойдёт? Что ж, судьба решила хорошенько надо мной посмеяться. — холодные ответы Фемиды смешивались с торопливо открытым новым письмом, переплетаясь в какофонию. Брут звучал хрипло и надтреснуто, словно не спал до того почти сутки. Мрачный смешок раздался на скомканной, шуршащей, неряшливо сделанной записи, перемешиваясь с ветром, что свистит под Куполом по вечерам, проветривая пространство ненавязчиво, — Угадаешь, где я сейчас это записываю? Да, на нашем месте для обедов. Здесь всё ещё довольно тихо для пожарной лестницы. Пропуск в лаборатории мне, конечно, аннулировали, но не в общие зоны Института, куда могут попасть экскурсии. Вот и стою я теперь на нашем месте, и говорю так, словно ты рядом, ешь свой ланч — а в моей квартире прямо сейчас устанавливают прослушку. В каждом доме. В каждой семье. Подумать только, попросили меня погулять где-то пару часов, пока не закончат. А какие это деньги? Вопиющее хамство. Вместо себя я оставил Пандору, малышка обещала ненадолго прикрыть моё отсутствие, так что запишу пару слов. Деметра из каждого угла рассказывает, что всё это во благо, что всё спокойно и хорошо, что так безопаснее: а Полис жрёт это с ложки и верит. Впрочем, что ему остаётся, правда? Только верить. Тех, кто вместо веры требует доказательств, укладывают ненадолго в психиатрический центр, так называемый «Олимп» — а на выходе они и думать забывают о том, что когда-то хотели задавать вопросы. В очередной раз убеждаюсь, что насадить людям что угодно пугающе просто. Каллиста же воспользовалась этой возможностью по-своему: отправила туда Лию на неопределённый срок. Золото больше ей не помогает. Бедняжка. Мне всё ещё трудно смотреть ей в глаза после того, что она натворила, но Лия была и остаётся моим другом. Отправил запрос, буду пытаться хоть что-то сделать. Ах да, ещё кое-что из новостей: за преступление, совершённое против воли Правителя, оказывается, можно получить платину, представляешь? Да, на днях мне её всё же пообещали — как только пройду испытательный срок. Правда, думаю, я единственный прецедент чего-то подобного: вообще-то рассчитывал на арест и понижение куда-то туда, где вообще ничего не почувствую. Впрочем, звучит уже не так страшно, может, хоть спать лучше начну, ха-ха. Тесей сказал, что так от меня будет попросту больше пользы, и чтобы я какое-то время не мешался под ногами и продолжал работу в башне. Он очень зол, но даже сейчас отлично вижу: ему нравится то, как всё кончилось, не больше, чем мне. Никакой статус не даст мне твоего места, и в его жизни тоже. Неприятно это всё же. Неприятно быть в чужой жизни по остаточному принципу. Просто потому, что больше некому. Впрочем, кто, если не я, правда? Я теперь платиновый мальчик, но лишь потому, что ты улетел вникуда. Что? Да, конечно. Нет, ничего, ни с кем, боюсь, вам послышалось. А что, что-то случилось? Мой пропуск позволяет здесь находиться. Отдел гражданской безопасности? Нет, что вы, я уже иду. Не нужно. Без рук. Запись оборвалась как-то пугающе послушно. Тишина, повисшая между Икаром и мерцающим монитором, колола тысячей игл, откликалась на коже почти болезненно. Всё тело на мгновение дёрнулось импульсом, словно силясь заставить своего владельца проснуться, вырваться из холодного, никчёмного, постылого оцепенения. Взгляд торопливо пробежался по следующей записи — и сделана она была очень, очень нескоро. Внутри себя Икар сжался каждой мышцей, словно дитя, щелчок возвестил о новом письме. Которое он тоже услышал непростительно поздно. Мир постепенно сжимался до плотных панорамных стен кабинета. Внутри сгущалась угрожающая, кромешная серость, наполняя комнату удушающей горелой вонью. — Едва ли я на самом деле решусь отправить это письмо — если, конечно, не хочу, чтобы меня снова упаковали в белоснежную коробку. Как ты мог дог…догадаться, так долго меня не было неспроста, дорогой Икар. Ну, как ты там, держишься? Жив ли ещё, наш платиновый мальчик? Ну же, поговори со мной. — в момент, когда Брут заговорил снова, часовой механизм внутри замер на несколько мгновений. Шёпот сменил привычный бархатный, порой едва заметно томный тембр. Выдавленный через силу, глумливый до самого дна прекрасной души, отравленный и опустошённый, он обвивал звуковую дорожку страхом и растущей, словно балованный ребёнок, паранойей. Замирал между словами, как будто чувствовал дуло ружья на тонкой изящной шее. Запинался среди букв на ровном, казалось бы, месте, сглатывая буквы. Взывал в пустоту, едва ли на самом деле веря, что хотя бы одно письмо достигло своей далёкой, загадочной цели. Бился лбом в закрытые ворота, потеряв любые варианты, кроме вшивой, ни на что не годной надежды. Где-то там, далеко на другом конце записывающего устройства, отчётливо донёсся звук открывшейся бутылки с алкогольным тоником. Жидкость мерно льётся в бокал. Глоток. Ещё один. Брут тихо, устало рассмеялся, а Икар отчётливо видел, словно наяву, как тот вновь устремляет затуманенный взгляд в окно, будто надеясь увидеть хоть что-то за закрытым наглухо Куполом. Прекрасный, словно сошедший с картины, похожий на взволнованную морскую волну, он опрокидывает второй бокал и горько улыбается. Так, словно незримый собеседник и впрямь в комнате, рядом с ним, — Знаешь, мне даже не верится, что я снова снаружи. Всё такое яркое, чёткое и разнообразное, что даже глаза болят. Волей Правителя и его проклятого ОГБ я выпал из жизни города на удручающие полгода. О Логос, теперь никогда не догоню. Не хочу возвращаться к тому, как всё было, разве только вкратце — они отправили меня в «Олимп». Закрыли там на полгода, вполне доходчиво объяснив, что бывает, если ищешь контакта с предателями. Или, всё-таки, недостаточно доходчиво, а? Лия подсказала мне пару глухих зон в городе, чтобы писать тебе письма. Икар. О, Икар. Ты, похоже, теперь единственное стабильное в моей жизни звено. А ведь когда-то только вокруг тебя и плодился бардак. — Брут расхохотался. Громко и как-то даже неприлично, как случалось только в моменты чего-то по-настоящему смешного. Где-то позади раздался глухой удар кулаком по столу, и смех стих, словно по велению хлыста. Брут хорошо умел брать себя в руки, если сам того хотел. Пугающе хорошо. Он всегда был именно такой. Классный парень, который всегда придёт на помощь, который никогда не злится, не ноет, всегда улыбается и предлагает для твоей проблемы сотню решений сразу. Он воспитывал это в себе годами, не требуя в ответ искренности. Под пальцами отозвалась его кожа. Мягкая, ухоженная, нежная ладонь, ищущая тепла больше, чем кажется, — Мне пришлось принять слишком много и поддаваться слишком долго, чтобы убедить их, что я больше так не буду. Если бы ты видел, как я изображал презрение к тебе, быть может, и сам бы поверил. Артист погорелого театра. Сразу после выхода из «Олимпа» Тесей торжественно наградил меня платиной. Издевается. Шутит надо мной, должно быть. Реакции ждёт. Впрочем, слишком уж он плохой, чтобы шутить: похоже, отчего-то сильно подорвал себе здоровье. Постоянно закашливается, сократил рабочее время в половину, то и дело на стенку прикладывается, пусть и малюет себя уверенным. Надавлю на медиков, пусть займутся им через «не хочу». Пирифой из ОГБ велит мне отвалить, мол, нет мне доверия, я сделаю только хуже. Но я собираюсь воспользоваться своим статусом по полной. Пусть хоть удавится вместе со всем своим отделом. Я докажу. Я разберусь, что здесь не так. Знаешь, Икар, там, в больнице, я нередко видел тебя после вечернего приёма лекарств. Ты выходил ко мне из теней. Говорил, шутил, смеялся. Сидел в ногах моей постели, словно я просто простужен, и со дня на день всё наладится. Помнишь, как в тот раз, когда на пожарном выходе я не включил свет и упал? Да, когда сломал ногу. Вот тогда ты был точно такой же: носил мне передачки, тоники, чертежи и свои бесконечные фантазии, лишь бы мне было не скучно. Играл со мной в игры и заставлял хоть что-нибудь съесть, чтобы восстановить силы. Ненадолго я возвращался туда — и это всякий раз придавало сил. Будто где-то там, далеко, куда бы ты ни отправился, ты всё ещё веришь в меня. Конечно, я отдаю себе отчёт, что это — галлюцинации от таблеток приняли самую уязвляющую для меня форму, пытаясь защитить мозг. Я не идиот. Мой организм был слишком измотан для правды. Меня рвало, отрубало и приводило в сознание по хлопку. Мне меняли статус несколько раз за день. Я не помню течение времени там. Не помню, как приходил Тесей, что говорил и как — помню только, как ты выходил из тёмного угла каждую ночь, чтобы снова прикоснуться ко мне. Чтобы напомнить, что я всё ещё жив. Меня пугает, как разум в отчаянии воззвал именно к тебе, тому, кто уже давно нас покинул. Я не хочу расставаться с этим образом. Позволь мне ещё немного поцепляться за мою заочно мёртвую надежду. Разреши мне представить тебя рядом, как было всю мою жизнь. Ох, прости. Что-то я совсем расклеился. Мне пора идти, Пандора уже третий раз звонит. Подумать только, за время моего отсутствия она совсем прижилась здесь. Сама отчитывается перед Тесеем, сама предлагает идеи, да и повысили её до серебра. Впору гордиться. В мире, где само твоё существование подвергнуто цензуре, приятно видеть прогресс хоть в чём-то. Жаль, что ты не можешь увидеть её. Прости меня, дорогой мой. Мне тебя не хватает. Брут. Даже отсюда его было отлично видно — мягкой формы, округлое, позолоченное, безобидное в каждой мелочи, здание «Олимпа» приглушило свой блеск в туманных облаках, словно нарочито скромничая. Кажется, гуляя по городу впервые, Икар позволил себе случайную радость: неужели в Полисе наконец нашлось место психиатрии? И не заметил, должно быть, как местные по привычке обходят белоснежный матовый корпус стороной. А где-то там, в одной из белоснежных палат-коробочек за высоким забором, лежал молодой Брут, пойманный за руку лишь за то, что не желал терять друга, с которым провёл слишком много времени. Лежал, теряя реальность день за днём, а разумом возвращался к нему — к Икару. Конечно, всё быльём поросло, да только вряд ли в ясной голове молодого архонта это место не оставило жгучего памятного отпечатка. Дальше. Надо было просто заставить себя послушать дальше, а потом пойти и найти его. Разыскать, прижать к себе и поговорить обо всём на свете, даже если он будет против. Особенно если будет против. Окно окончательно затянуло стеной ливня, а утренний Полис печально, плаксиво размылся под каплями в безобразный детский рисунок. Икар окончательно остался наедине с посланиями. — Почему ты никогда не говорил, что при платине начинаешь видеть кошмарные сны? Неужели они снятся только мне? Это пугает меня сильнее, чем я привык. Их не проконтролировать. Впрочем, едва ли этим они отличаются от реальности, а? По крайней мере, здесь, в Полисе. Он тоже уходит из-под контроля. Вчера приняли закон, согласно которому браслеты начинают носить с шестилетнего возраста. — повисло ужасающее молчание, почти театральное, позволяющее отчётливо представить себе поистине людоедские последствия, что всплывут спустя годы после принятия таких отчаянных, варварских мер. Что бы ни двигало Тесеем, кажется, он больше не желал держать свой истерзанный разум в узде. Поневоле вспомнив себя ребёнком, Икар представил — и похолодел, ощутив, как тепло прототипа «скандий» пытается воззвать к реальности. Это не по-настоящему. Сейчас этот закон не действует. Похоже, что Брут добился его отмены. Но как скоро? Почему до этого дошло? Как и кто это допустил? Ответы крылись дальше, в коварно притихшем ползунке записи. Брут звучал удручающе спокойно и устало, словно параллельно пытался над чем-то работать, — Да, знаю, это уже ничем не оправдать. Бьюсь над тем, чтобы отменили, поплачем мы скоро с этими детками, когда первые жертвы пойдут. Тесей не желает ничего слушать, а Пандора знай себе поддакивает, чтобы я не беспокоил его. Похоже, пока меня не было, она смогла найти к нему подход — даже не знаю, нравится ли мне это. То и дело прибегает по свистку, приносит чай, обсуждает с ним всякое. Сдержанно, разумеется, в пределах разумного, но всё чаще и чаще. Недавно Тесей обещал переназначить её куда-то из моего подчинения, но для остальных это пока тайна. Впрочем, ревность — это незрело, у меня есть более веские причины для беспокойства. В частности — Тесею хуже. От моих попыток помочь он отмахивается, что от назойливой мухи, но ведь я вижу. Вижу, как он всё реже встаёт на ноги при работе, как совсем перестал выступать на людях, как совершенно бросил физические нагрузки, хотя прежде не позволял себе перерывы из страха. Они все водят меня за нос. Ненавижу, ненавижу когда меня водят за нос. Ненавижу, когда строят из меня дурака. — рвано, отрывисто, почти что рыча, Брут выдохнул, буквально на глазах хватаясь за лоб и искусственно сморщивая его пальцами. Он действительно волновался. Переживал о Тесее по-своему, не умея отринуть его от себя как отца. Они всегда относились к этому очень по-разному, Икара, помнится, это совсем немного смущало. Брут влюбился в мысль о том, что теперь у него есть отец, и не желал покориться правде. Ох, как бы такое отношение не вышло ему боком в следующих письмах. Вопреки любым урокам судьбы, тянется за ним, ищет способ помочь, достучаться, снова и снова. Брут всегда говорил, что это он, Икар, упрямец, каких поискать, но едва ли когда-нибудь по-настоящему смотрел на себя в зеркало дальше, чем при подкрашивании глаз, — Ты не отвечаешь. Ты ни разу не ответил. Либо ты мёртв, либо так далеко, что ни одно письмо больше тебя не настигнет. Но твои видения, что приходили ко мне в больнице, были пугающе спасительными. Я тогда испытывал многое, чем не горжусь, но теперь это мой способ спастись. Да, я воображаю тебя рядом. Рисую, словно по холсту реальности, твои черты, выступающие из тени. То, что ты говоришь, как пахнешь и как двигаешься. Это неправильно, хотя бы потому, что мы всегда были для этого слишком дружны, но именно ты учил меня не сдаваться. И именно ты, ты, дорогой мой, поможешь мне продержаться ещё немного с этой проклятой платиной. Она слишком широкая. Слишком свободная. Я слишком много думаю, думаю, думаю. Я стараюсь работать столько, чтобы некогда было думать, но едва ли это спасает. Это не спасает от тебя. От того, как всякий раз ты снова перед моими глазами — крылатый, светящийся реактивным сиянием, с взъерошенными кудрями. Смотришь на меня в ожидании, и всё спрашиваешь — ты со мной? Красивый, сволочь, настолько, что глаза слезятся. А может, это я перестаю выдерживать с тех пор, как сняли золото. Неудивительно, что люди отправились за тобой. Быть может, спроси ты меня об этом сейчас — ответил бы совершенно иначе. Сегодня мне впервые хватило духу войти в твою квартиру, которую выкупил. Разруха и тоска. Умный дом отключен, весь бардак, что остался после Лии, в своём первозданном виде. Даже кое-какие наработки остались. Попробую подредактировать их и продвинуть Тесею от своего имени, чтобы хотя бы часть твоего наследия не пропала. Тут даже запах твой сохранился, уж не знаю, как именно — должно быть, потому что не запускался микроклимат. А может, я и правда начинаю сходить с ума после платины. Начинаю думать, что рано или поздно тебе всё равно стало бы тесно в нашем маленьком стеклянном шарике. Ты нашёл бы повод разорвать сети. Не крылья, так подземный бур, или ещё какая-нибудь игрушка. Они были лишь поводом, чтобы освободить из тюрьмы твой буйный нрав. Ты всегда был таким. Слишком человечным. Слишком свободным. То, как сильно Полис душит, ты заметил многим раньше меня. Мне потребовалось выжечь прутья клетки калёным железом на своей коже — тебе же хватило лишь небольшого давления. Завтра утром экклесия, Тесей хочет поручить что-то новое Институту, масштабное, страшное — а я вместо того, чтобы выспаться, записываю эти проклятые письма неизвестно куда. Тебе бы не понравилось это зрелище. Возможно, ты бы даже отчитал меня за то, сколько я пью после больницы. Сижу в твоей опустевшей квартире, пью и воображаю тебя, делающего здесь свои случайные дела. Лежу на твоей постели, вцепившись в эту твою ортопедическую подушку, и не имею сил подняться. Будто мы снова дети, греющие друг друга в самые чёрные дни в одной койке. Помнишь? Ты звал меня, и я забирался к тебе под одеяло, силясь не заснуть, чтобы нас так не застукали. Мы лежали и шептались о чём попало. Вот бы сейчас ты мог прикоснуться ко мне. Вот бы удалось почувствовать хоть на минуту, как ты смешно пыхтишь, пытаясь угнаться за своей же мыслью. Как же я соскучился без тебя. Ох. Похоже, мне нужно как следует проанализировать свои чувства прежде, чем наговорю лишнего. До скорого. Спокойной ночи, Икар. Добрых снов, где бы ты ни спал. Выходит, вот чего стоила квартира, где Икар так сладко провалился в сон в первую свою ночь в Полисе. Стоила она множества опрокинутых бокалов, непрожитых чувств и невысказанных слов там, где холодные руки цензуры бессильны. Брут сохранил всё. Разве только запустил умный дом для хотя бы примитивной уборки. Не тронул ничего, что лежало на своих местах — признаться, в первый день это казалось даже жутким. Словно тот, другой Икар в голубом комбинезоне и с аккуратно постриженными кудрями, блуждая взглядом, вот-вот выйдет из-за угла. В это мгновение уколола иглой совесть: представь только, сколько раз тогда Брут возвращался к этому образу? Сколько раз вспоминал, сжимая в пальцах подушку? Сколько туда выплакал? Внутри рвалась на части щемящая нежность, что бывала с ним лишь в самые редкие моменты жизни. Сердце стучало так, что было слышно, казалось, за стенами. Щёлк-щёлк. — Знаешь, Икар, наверное, ты бы не понял. Ты никогда не был ограничен в эмоциях даже золотом. Ходит миф, что не так уж и много оно крадёт — но только сейчас я понял, как мы все жестоко в этом ошибаемся. Новый статус открыл во мне многое, в том числе то, о чём я никогда не просил. Тоску, с которой я не имею понятия, как справиться. Страх неизвестности, что каждый день выжигает на мне клеймо в виде герба Полиса. Ночные кошмары, что почти всегда одни и те же. Волноваться я могу о многом, но сны вижу каждый раз о тебе: одиноком, брошенном среди гибельной жгучей пустыни. Потерянном, измученном и обескрыленном — всякий раз за твоей спиной они тянутся рваными обломками, не в силах тебе помочь. Я тяну руку, ищу способ помочь, но всякий раз песчаный вихрь, будто глумясь, уносит прочь. Закручивает в воронку и душит, душит, чтобы я смотрел, как ты хватаешься за горло, силясь выскрести из него песок, и молишь меня о помощи. Чтобы потом мог взять в ладонь локон твоих кудрей, коснуться остывшего тела и проснуться от чувства рвущегося сердца. Вот что дала мне платина. Вот к чему стремится каждый послушный гражданин Полиса. Каждый раз, каждый чёртов раз одно и тоже — дурной сон, пробуждение, слёзы, выпивка, снова сон. А наутро, кошмар, опухший и злой, как дикий муравей. Вот до чего я докатился, шутка ли? Не хочу признавать, но всё-таки что-то внутри меня «Олимп» необратимо сломал, но никому чужому увидеть этого я не позволю. Ах, Полис. Он слушается и подчиняется, что ему ни принеси. Сила ОГБ лишь разрастается, Пирифоя назначили главой. Из доносчика он быстро превратился в цепную собаку, которую легко натравить на любого, куда укажет заветный перст. Впрочем, его ли винить? Я ведь и сам слепо обожал Тесея, что бы тот ни делал, первое время. Изнутри лучше видно ошибки. Видно, чего он хочет добиться, когда формирует должность дознавателя и тут же ставит на неё Пандору. Она смотрит на меня этими своими кукольными глазами, собирает руки на груди, вздыхает: «Правитель то, Правитель это». А внутри презрение, не к нему, к нам всем. Я вижу, но не могу доказать. Неблагодарная дрянь. Он пытается дать ей полномочия, уж больно вгрызлась в доверие, то и дело бегает с чашечкой чая в кабинет. Он говорит, что относится к ней почти как к дочери. Что не все «Волки» одинаковы. Вот только как бы эти ручонки мне в один день дыхание не перекрыли. Я устал биться за его внимание, но этой шавке не проиграю. — и снова чудовищный звук тоника, плещущегося в стакане и превращающего мозги ведущего учёного Полиса в чёртов бульон. Икар слышал каждый мелкий жест. Опрокинул один, набрал второй, отправил следом. Дёрнулся весь от крепости, но сдержался и хохотнул мрачно, — А в остальном у нас всё по-прежнему, вот что. Ну, как по-прежнему. Знаешь, чем оказался тот огромный проект? Датчики-мыслеуловители. Такая маленькая прелестная вещица, что ставится на висок и позволяет меняться мыслями, а при необходимости и читать, как при обыске сумочки. Афина говорит, деньги на него уходят чудовищные, а выхлоп будет ещё страшнее. Кстати, ношение будет обязательным, и Полис об этом ещё не знает, радостно прогревается в ожидании нового гаджета. Будто и без них мало кого пересажали да понизили. Даже нашего бармена арестовали — того, что ввёл в нашу с Лией честь коктейли. Теперь не знаю, что будет. Не знаю, каким будет завтра. Кстати, Лия снова слегла в «Олимп». Продержалась недолго. Я всё ещё ищу способ адаптировать её в общество, но почти сразу после выписки она подралась с Талией в центре города и вырвала у той клок волос. Жаль, ты не видел. Впрочем, Лия не особо жалуется на это место — видимо, с теми, кто лежит там не по государственным вопросам, относятся чуть иначе. Что ещё тебе рассказать, родной мой? То, как часто я поднимаю глаза к небу, а вижу лишь полимер? То, как ходят слухи о растущих недовольствах в заводском районе, куда определили большинство «Волков»? Или, может, то, сколько раз я ходил в «Белую Лилию» с преступной целью — снова увидеть твоё чёртово лицо. Прикоснуться к нему, пусть даже и виртуально, вдохнуть запах и…впрочем, едва ли ты знаешь о назначении этого клуба. И не надо тебе знать, зачем я туда хожу. Считай, что поговорить по душам, ха-ха. Я непростительно много не сказал тебе, Икар. Ни на одно из писем ты так и не ответил, и едва ли я надеюсь на иное, но несказанные слова гниют внутри и просятся наружу. Едва ли я осмелюсь признаться хотя бы себе — но, может, твоей тени, что касается меня по ночам в моих фантазиях, получится. Мне нужно прекратить писать эти письма. Но я слишком хорошо себя знаю. Это просто способ снять стресс, верно? Это просто разрядка. Я всегда считал, что для лучших друзей это чувство нормально, но, похоже, надо мной вновь жестоко пошутили. Прости, Икар. Ты заслуживаешь лучшего. Архонт много раз велел мне выбросить тебя из головы — но он не узнает. Икар, быть может, и правда наивен — но не идиот. Память довольно быстро извлекла из недр название «Белая Лилия». Причудливый закрытый клуб, внутри которого каждый волен надевать маску кого захочет. И быть с кем захочет. С определённого статуса и за определённую плату, конечно. Виртуальная реальность дополнит всё лучше любого воображения, сымитирует голос, заглушит чужой запах, и позволит отдаться своим иллюзиям, как того хочет душа. Брут говорил, что был там всего раз, по приглашению, и список членов клуба строго конфиденциален. Но ходить туда, чтобы быть…с ним, с Икаром? Это звучало почти безрассудно. Казалось, словно каждый новый день уносит из головы Брута крупицу самосохранения. Впрочем, так ли это было бессмысленно? Почему именно с ним? В чём Брут не осмеливался признаться себе? Внутри распухшей от подступающих скупых слёз башки пыталась сложиться мозаика, но неверие мешало, становясь болезненным клином. Неужели и впрямь? Как давно это с ним происходит? Насколько глубоко, что обнажить это чувство смогла лишь платина? Детский трепет непослушно забился в груди тысячей мотыльков, но почти сразу Икар задавил его силой — ты не имеешь на это никакого морального права. Как бы взрослый, статный, царственный и белоснежный Брут не восхищал тебя. Как бы ни внушал безопасность и нежность одним своим видом. Каким бы тёплым ни был наощупь. Ты, Икар, можешь лишь разрушать жизнь вокруг тех, кого любишь. Он хорошо знал, каково это, оставлять на месте отношений лишь руины, и не желал, чтобы Брут тоже это почувствовал, никакой своей частью. Лия? Осознав, что идеальный мир рушится, она разорвала его в клочья от всепоглощающего горя, а теперь не умеет совладать даже с собой, мечась от психиатрического центра к ночным улицам заводских районов. Муза? Та и вовсе разорвалась на куски сама, окропив главную площадь своей кровью и мечтами, и снова по его никчёмной вине. Нет. Строить новые связи Икар не спешил, пусть и одна мысль о прикосновении и голосе молодого архонта внушала юношеские, торопливые мурашки по всему телу. И без того в неоплатном долгу. И без того слишком много разрушил, оставив его один раз позади. Дальше. — У Тесея был микроинсульт. — словно обухом по голове вдарили эти слова, размазав любые мысли о рабочий стол. Брут звучал кротко, спокойно и сдержанно, но только Икару, пожалуй, был известен корень этой интонации. Его бесценный друг затаился где-то внутри себя, словно маленький ребёнок, и надеялся, что всё это ему снится. Что всё не по-настоящему. Что то, что он только что сказал в маленький микрофон, неправда, а лишь очередной кошмар, — Вчера ночью мы с ним крепко поругались. Глупо рассказывать, что стало поводом — скажем так, я в своих фантазиях был недостаточно сдержан — но причин скопилось немало. Я ушёл, заработав пару ударов и наговорив ему всякого, а он пригрозил мне кабинетом Пандоры. Возвращаюсь извиниться, а он, понимаешь, лежит. Дёргается, говорить не может. Всего несколько часов назад спасли. Не знаю, что и сказать. Сейчас он отдыхает в палате, меня уже разок к нему допускали. Из хорошего — проект мыслеуловителей мы закрыли, хотя ещё вчера он грозился начать бета-тестирование с меня, чтобы вырезать из головы всё, что связано с тобой. Представь, что за огрызок бы от меня остался, страшно? А мне не страшно. Тесей сказал, что исполнит любую просьбу, ведь я спас ему жизнь, а мне что-то совсем не спокойно. Кастор подозвал меня сразу после визита и сказал, что подозревает что-то неладное. Кровеносная система сдеградировала в рекордные сроки, хотя ему совсем не так много лет. Как если бы он каждое утро начинал с пары гранул мышьяка и запивал тоником. Если это попытка самоубийства, то всё даже хуже, чем я представлял. Впрочем, непохоже — он сам не ожидал случившегося и был очень напуган, пусть и скрывал это до упора. Сегодня я самостоятельно подключу протокол «Цезарь» — в такой ситуации мне надо быть максимально собранным. С этого дня всё изменится, за Тесеем я буду приглядывать лично. По крайней мере, пока он хотя бы немного ко мне оттаял. Пандора хлопочет вокруг него, плачет, в ноги падает — а я ищу контакты хорошего лазутчика. Другая хорошая новость? Он разрешил мне писать тебе письма. Больше меня за это не подвергнут преследованию, ведь ни на одно из них ты не ответил, а другим я их не показывал. Впрочем, это не значит, что я перестану писать их в твоей квартире: ни к чему ОГБ слышать всё, что я тут болтаю. Хотя бы отправлять их станет гораздо проще, уже кое-что. Хочешь моё мнение, Икар? Это неспроста. Его здоровье подорвалось на фоне странной активности в районе заводов так удачно, что не придумать. Бедняга. Я едва ли заставил его лечь спать после очередной чашки чая. После него он всегда какой-то взбудораженный. Что ж, похоже, пора пожинать плоды того, что у меня всё-таки есть отец. Подумать только, я ведь прежде никогда не интересовался, кем были мои родители. Дядя Птолемей, что растил меня до приюта, говорил, что мать отказалась от меня, что я подкидыш, принесённый чуть ли не из-за Купола, но можно ли ему верить? Человеку, что раз десять проигрывал меня в карты и учил воровать. Не думаю. Помнишь, как мы с тобой верили в то, что твои родители — инопланетяне, и обязательно вернутся за тобой на космической тарелке? Помнишь, как пытались строить портал к ним? Я бы и сейчас попробовал построить его снова. Вместе. Только бы ты подал мне хотя бы один знак. Я тогда сказал, что обязательно полетел бы с тобой искать их, и где я теперь? Всё-таки Брутом меня назвали не зря. Это значит «тяжёлый». Может быть, даже неподъёмный. Прости меня. Был бы ты здесь, сказал бы, что я не обязан. Что насильно свободен не будешь. Вот только я знаю, что мог бы поступить иначе. И мне следует научиться с этим мириться. Время на записях бежало, а самих писем с течением времени становилось меньше и меньше. То ли у Брута изрядно прибавилось дел с его новыми полномочиями, то ли мягкие объятия протокола приглушили эмоции, что заставляли от раза к разу возвращаться к надоевшему кудрявому образу. А может, и правда смирился? Свёл на нет внутренние распри ради кого-то другого, снова. В этот раз — ради Тесея и его доброго здравия. Брут всегда брал на себя слишком многое, и в этом они с Правителем были жутко похожи. Взваливший город на свои плечи и позволивший ему в конечном итоге себя раздавить, Тесей даже старости спокойной не получил. А Брут, пока молодой и крепкий, делает вид, что от мучительного веса растущего Полиса руки не дрожат и плечи не сводит. Потому что цена этого всего прячется в письмах, отправленных тому, кто на них никогда не ответит. Вот он рассказывает, как постепенно сближается с отцом: как всё чаще оказывается рядом в уязвимый момент, подставляя плечо, разум или непредвзятый совет. Как время течёт, постепенно вводя Брута в роль регента для решения вопросов, на которые сам Тесей уже не праве тратить свои силы. Как мало-помалу, но тот начинает влиять на город, вводя первые маленькие перемены и хвалясь ими перед Правителем. Как продвинул таким страшным образом старые наработки самого Икара — разумеется, от имени себя. Их приняли. Боже, их действительно приняли. Как маленькие недовольства в промышленной зоне переросли в настоящий беспорядок, когда второй приступ, в этот раз совсем другой формы, заставил Тесея утратить контроль над городом. Бунтовщиков вёл некий Протей, что вместе с рукой, по неосторожности намотанной на заводской станок, потерял и медный браслет. Перехватив управление в свои цепкие руки, Брут подавил бунт быстро и жестоко, как того требовала ситуация — медь на запястье Протея сменилась сталью. Как лазутчик, нанятый следить за несколькими людьми из Башни, был найден убитым на границе Купола. Как Сенека, несменный преданный секретарь Правителя, ненароком глотнул чай, предназначенный ему, и уже спустя полчаса подурнел так, что не сумел досидеть свою смену. Допуска в лабораторию Бруту так и не вернули, и тест на аллергены, что могли бы ударить по Сенеке, он проводил втайне, после рабочих часов пробравшись в Институт через пожарную лестницу. Должно быть, поэтому никто не слышал, какими непубличными словами он бранился, когда обнаружил причину и страшный корень случившегося. Вот ещё одно письмо проскользнуло в пальцы Икара. — Эта шавка! Эта маленькая рыжая дрянь! Будь я проклят, Икар, если я неправ, но повторные тесты указали мне на правду. Нашего Правителя травили, день ото дня, день ото дня, уже и не знаю, сколько лет! Подмешивать растительный яд, растущий за Куполом, в вечерний чай архонта, о Логос, да что может быть проще, примитивнее? Их ведь почти невозможно увидеть при вскрытии, даже Кастор не смог разоблачить. Сколько она этим занимается? Уж не тогда ли, когда я только выписался из «Олимпа» опробовала свою первую чашку? Должно быть, поначалу концентрация была невысока и почти не поддавалась анализу, а теперь, похоже, она теряет терпение — Тесей оказался крепким орешком. Ничего, следующая чашка будет с сывороткой правды, если уместно так выразиться. О, дорогой Икар, каждый день у нас что-то происходит. Ещё немного — и мне позволят открыть человеческий корпус лётной полиции. Я уже смог продвинуть крылья в пожарную службу и в высотные работы. Твои наработки не забыты, если вдруг это ещё важно. Я не спал уже больше суток, но не усну, пока не схвачу эту рыжую псину за руку и не разоблачу её при Тесее. Доказательства собраны без права допуска, но в суде я сумею за себя постоять. Я размажу её. Я уничтожу её. Она пожалеет, что укусила руку, кормящую её. Пожалеет о том, что даже помыслить смела о смерти Тесея. Я на неё всех собак спущу. Будет весело. — и, спустя короткий перерыв в записи, Брут возвращается, уже гораздо, гораздо более спокойный и взвешенный, больше не похожий на сумасшедшего учёного, открывшего бессмертие. Хотя, справедливости ради, он и таким бывал, если что-то его сильно увлекало. Этим они были очень схожи, — Готово. Я растоптал её, как и обещал. На допросе Пирифоя она раскололась и выложила всё. Добившись высокого чина, она разжигала восстание среди ассимилянтов, чтобы довести дело Бродяги до конца, а попутно травила Правителя почти каждый день, чтобы тот не умел воспротивиться. Уморительно знать, что именно он арестовывал восставших собратьев — он, кажется, теперь офицер полиции. Что до меня? Планировала, что я не покину «Олимп» — натравила на меня ОГБ, когда я записывал одно из писем, чтобы навсегда избавиться от меня. Недооценила, как она сама ёмко выразилась. Что ж, сталь ей будет чрезвычайно к лицу — Полис не любит зря тратить ресурс, в том числе и человеческий. От недосыпа меня тошнит, но остаток ночи я провёл рядом с Тесеем. Он тяжело переживает новый подрыв доверия, но, уж поверь, этот будет последним. Я защищу его впредь. Сегодня он сказал мне, что о многом жалеет — в том числе и о том, что не сумел попрощаться с тобой. Что сдерживал и страшился отпустить привычные себе вожжи. Что слишком много рубил с плеча, а теперь даже не знает, жив ли ты. Что был слишком напуган, чтобы посмотреть правде в глаза, что упустил почти всех важных людей в своей жизни. А потом разворчался и сказал, что не будет мне пока никакой полиции, мол, не время ещё. Похоже, хоть и нестабильно, но я начал контролировать ход вещей. Я больше не боюсь, Икар. Не боюсь. Лишь посматриваю порой на небо — вдруг ещё не поздно увидеть там крылатый силуэт, что снится мне по ночам? И всякий раз оно молчит. Какое разочарование. Надеюсь, там, где ты сейчас, ты нашёл своё счастье. Спокойной ночи. Брут. Чем дальше в дебри голосовых писем, тем чернее казался белоснежный кабинет вокруг. Душащий полумрак сгущался, не позволяя вспомнить, который час. Кудри, что поначалу лезли в монитор и мешали сосредоточиться, стали почти невидимыми. Икар, казалось, сросся с креслом, позабыв о времени, месте и событиях вокруг. На его счастье, молодой архонт сегодня запаздывал — и почти наверняка на то была объективная причина. Один одобренный проект за другим. Одна успешная реформа за другой. Один душевный разговор с отцом за другим. Похоже, что в своей борьбе Брут всё-таки победил, заставив того обратить на себя усталый взгляд. Он слишком долго бился лбом в закрытые ворота с упорством, достойным лучшего применения — и получил своё. Письма стали покидать Полис всё реже, а промежуток между ними всё рос и рос. Похоже, у юного регента совсем не оставалось времени. С глубокой нежностью Брут рассказывал о новой стажёрке, юной Метиде, маленькой, хрупкой, но чрезвычайно крутого нрава девочке, что теперь помогает ему в мелочах. Звал её единственным своим другом, горько посмеиваясь. В одном из писем вдруг раздался усталый, охриплый, но от того ничуть не менее значимый голос Тесея — искажённый болезнью, давлением и тоской, он с нотой усмешки выдал под диктофон: «Возвращайся домой, Икар. Он вон как без тебя тоскует. Не укушу и не съем, честное слово. Всё, убери, убери, хватит записывать». Как одним днём, пронзив беззвучной молнией воздух, ровный голос Брута дрогнул в опустошающем, сухом, удушающем бессилии. — Тесей умер. Вчера вечером, во сне. Похоже, что последствия яда всё-таки дали о себе знать, он был сильно подорван, и… — Брут запнулся. Раздался всхлип. Тихий, кроткий, сдерживаемый не иначе как чудом, словно капля воды, выступившая на сдавленной морем плотине. Ком в горле встал почти по щелчку, мешая дышать. Господи, как сильно Икар хотел в тот момент оказаться рядом. Стать чем-то кроме пустого ничего, поглощающего письма и возвращающего с пометкой «адресат не найден». Поддержать, спасти, обнять и прижать к сердцу, как никто за долгие годы не прижимал. Ещё один всхлип. И ещё, — Завтра церемония прощания. Мне так одиноко, Икар. Я не готов. Я совсем не готов. Я не справлюсь. Я не смогу так, как он, не смогу его заменить. Я всё испорчу. Я так устал, Икар. Мне так больно. В свои тридцать один снова осиротел. Я совсем один, опять, я так устал быть один, пожалуйста, откликнись. Он торопливо выключил запись, но последний всхлип совершенно точно понёс за собой измученные, безудержные, глубоко одинокие рыдания. Голос дрогнул и оборвался, уняв поток писем на слишком долгий срок. Сердце сжалось от несуразной и такой бесполезной боли. Где Икар был, когда это происходило? В долине гейзеров? В бескрайней пустыне, где, словно из пророческого сна, оба крыла решили сломаться? Или, может, в гостях у чужой цивилизации коптов, что пытались понять его язык и природу? Неважно. Он не был здесь. Он не был рядом. Внутри себя, должно быть, Икар понимал — предвидеть такое нельзя. У человека есть предел возможного, и знать о таких вещах невозможно. Но вина подъедала, словно голодный пёс-падальщик, начиная с желудка: какой же ты друг теперь? Команда лежит на больничных койках, скованная параличом. А раны, нанесённые Бруту, слишком глубоки и слишком сильно навредили, чтобы сейчас вышло хоть что-нибудь залечить. Где-то там молодой архонт рассказывал, что было дальше. О том, как расформировал ОГБ до прежних масштабов, как снял прослушку по всему Полису, как почти избавился от прежнего уровня цензуры и принялся реанимировать имя старого друга в измотанных умах горожан. Как сформировал корпус лётной полиции, и какие они делают успехи. Как впервые попал в Ковчег самолично. Как открыл программу для одарённых детей, принимая туда множество удивительных дарований, включая юного Париса, сына бунтовщика Протея. Как на Полис обрушилось стихийное бедствие — нескончаемый дождь, и как эвакуация Изгоев из лагеря под Купол стала вопросом жизни и смерти. Как близко все они были к смерти, и как каждый день почва под погруженным под воду стеклянным шариком становилась всё более влажной, напоминая о неизбежном. И как в один волшебный день дождь просто отступил, обнажив под собой синее небо. Похоже, испытание мира упавшего неба не кончатся никогда. — Сегодня Изгои смогли, наконец, вернуться в новые дома. Вода окончательно отступила. Я направил достаточно людей, чтобы реанимировать поселение на новом месте в кратчайшие сроки. С их лидером пересекались всего раз, для пересоставления Договора — строгая женщина, Поликсин, теперь у них вместо Барда. Чрезвычайно смущалась внимания Полиса, пусть и пыталась это скрыть. Впрочем, плевать на это всё до тех пор, пока мне удалось спасти хотя бы их жизни. Барда мы не уберегли, хотя он, похоже, единственный знал, к чему это всё идёт. Так пусть хоть им сумеем помочь. Это меньшее, что я могу. На месте бывшего поселения теперь голый жалкий пустырь, вода смыла всё. Ещё немного, и Полис поглотит это место безвозвратно — и когда это произойдёт, Либертас будет стоять именно там. Она это заслужила. Пусть маленькая дикарка вернётся домой, хоть и таким извращённым способом. Я уже и позабыл, когда стал использовать письма тебе как личный дневник, но, думаю, это последнее моё письмо, дорогой мой, любимый, недосягаемый Икар. Не знаю, где ты сейчас. Интуиция говорит, что ты жив — но здоров ли, любим ли? Знаю лишь то, что всё, роднящее тебя с Полисом, ты уже наверняка оставил позади. Это я у тебя никак не умею проститься с прошлым. Тоскую и тоскую, будто ещё могу что-то изменить. Пройдёт ещё время, много времени. Быть может, ты найдёшь там, снаружи, свою настоящую формулу счастья. Позабудешь, как выглядела приютская общая комната, как шумит лаборатория и каковы на вкус твои любимые сублимированные ягоды. Забудешь Тесея, Лию, даже маленькую Музу, быть может, найдёшь в себе силы забыть. Обо мне и речи нет. Я всё ещё фантазирую о тебе слишком долго — всё же никакой, даже самый талантливый и ласковый фаворит в моей постели неспособен победить твой несбыточный образ. Мне пора смириться, Икар. Смириться с тем, что меня в твоей жизни нет и никогда больше не будет. Мне пора перестать смотреть на небо и собирать фигурки птиц, что напоминают тебя. Мне пора перестать ждать. Перестать быть ребёнком. Теперь на моих плечах ноша Атланта, и подвести её я не могу. Ещё год или два — и в твою честь я велю возвести монумент, официально объявив тебя мёртвым. А до тех пор — прощай, мой дорогой. Быть может, я ещё нарушу своё обещание, но ждать тебя я больше не в силах. Прости меня, если сможешь, любовь моя. Меня ждёт мой Полис. А тебе желаю постичь свою мечту и никогда не разбиться, падая с непостижимой высоты. Вперёд, мой искатель приключений. Вперёд и вверх. Улетая когда-то отсюда навстречу неизвестности, Икар был уверен, что без него всё будет как прежде, что все они поволнуются и перестанут, как было всегда — теперь же горькая реальность разрывала его изнутри ядовитым морским ежом. Рвала внутренности на части, оставляя кровавые борозды, а ком в глотке распирал трахеи почти до боли. Всё это прячется под спокойной, безмятежной, ласковой и всепрощающей оболочкой архонта, так и не найдя достойного выхода. Брут носил в себе груз, ни на что не похожий — и каждый день находил в себе силы улыбаться любимому городу и ни разу не подвести его. Последнее письмо — похоже, своё слово он и впрямь нарушил — датировалось буквально неделей назад. Может быть, чуть больше. Сейчас Икару трудно давался счёт времени. Он не чувствовал руку, открывая последний файл. — И вот он ты, здесь, передо мной. Непохожий на любую из моих фантазий, но прекраснее любой из них. Спустя бесконечные пятнадцать лет, приблизившие меня к отчаянию, ты снова на моём пороге. Смотришь на меня своими безумными глазами и просишь о помощи. Кто я такой, если откажу тебе? Буду ли я собой, если хоть на мгновение засомневаюсь? Ты совсем другой, не каким я запомнил тебя: бронзовый, крепкий, высушенный до ужаса. Волосы жёсткие, буйные совсем, выросли ниже лопаток. Пахнешь кожей, пылью и самой жизнью. Не схожу ли я с ума? Действительно ли только что я отправил тебя спать в твою прежнюю квартиру? Неужели и впрямь снял мерки для браслета, держал тебя за руки, да ещё и так неуместно долго? Прямо сейчас я возьмусь за него, сделаю для тебя прототип, достойный свободного человека. Я уже совсем ничего не понимаю, знаешь? Словно всё это — сладкий сон, приснившийся мне в «Олимпе» под пачкой препаратов. Вот только я могу коснуться тебя, пожать тебе руку, притронуться к волосам и повзрослевшему лицу, закалённому пустошами. У тебя кошмарный, но восхитительный шрам под бровью, взрослый голос и всё тот же безумный взгляд. Прежний твой облик, являвшийся мне в моих мрачных фантазиях, был прекрасен. Но то, что я встретил в своей тюремной камере, вышибает из-под ног почву. Мой драгоценный, несбыточный Икар — ты дома. Пусть и ненадолго. Пусть и не веля мне одним своим видом привыкать к хорошему, ведь пленить тебя я не посмею. Но ты дома, рядом со мной, настоящий, живой и горячий, как пустынный ветер. Я сделаю всё, что в моих силах, Икар, но прежде…ох, напоследок. Прежде я был скован стыдом — опасался, что тебя больше нет в живых. Ещё раз. Как раньше. В конце концов, я просто разряжусь, да? Что такого? Мне необходимо снять стресс. Да и контракт с фаворитом, думаю, придётся прервать. Ты ни о чём не узнаешь, Икар — в твоих глазах я останусь преданным другом, что никогда не подводил тебя и оказал помощь, когда потребовалось. Большего тебе знать и не надо, любовь моя. Тишину разрезал на составные части мягкий шипящий звук двери, открывающейся под платиной. В кабинет мягко вплыл сладковато-горький, цитрусовый парфюм, забираясь прямо в мозг. Неслышным шагом белоснежные туфли ступили на ковёр. Молодой Правитель неотрывно глядел на Икара, а тот не умел нарушить молчание. Брут глубоко вздохнул и приказал хрипло. — Фемида. Запри двери кабинета.