План "Экспансия"

— Тебе не следовало этого делать. Брут просыпался непростительно мало за эту беспокойную ночь. Заставив себя уснуть с помощью пары таблеток, что почти наверняка не сочетаются с алкоголем, он потерял драгоценное сознание на блаженные девять часов. Непозволительная роскошь, серый сон без сновидений, когда платина решает быть милосердной и не пропускать внутрь всякий тревожный мусор без намёка на фильтр. Прежде он себе такого не разрешал. А теперь, явившись в кабинет с полной свинца головой и твёрдым намерением делать свои рутинные дела, встретил там вовсе не привычный белый покой — а кудрявый вездесущий беспорядок, уставившийся круглыми глазами в его монитор. Вопросы были излишни, пожалуй. Брут всегда умел быстро оценить обстановку, и то, что именно его дурацкий гость нашёл, сомнению не подвергал. Проклятье. И что с ним не так, почему это постоянно происходит, даже спустя чёртовы пятнадцать лет? Почему, какого хрена он такой? Почему этот учёный нос считает своим долгом везде влезть без мыла? Почему открывает что ему хочется и когда хочется, даже не подумав о последствиях? Почему никогда, ни единого раза не спрашивает прежде, чем сделать что-то, к чему не готов? Брут не знал, и поэтому, должно быть, услышав собственный голос, слегка разочаровался: тот прозвучал вовсе не строго, как планировалось, а устало, тоскливо и надтреснуто. Совсем не так, как должно бы возмутиться в ответ на вторжение, спустить с небес по привычке и напомнить хоть о каких-то границах. Нет, совсем нет. Никуда не годится. Как и всё прочее, когда Икар снова рядом. — Брут, я… — следующее слово он проглотил, запнувшись. Серость утреннего ливня, что сегодня передали точно по графику, высасывала из Икара все краски, делая из шоколадных волос почти чёрные. Вспрыгнув от неожиданности с чужого кресла, словно пойманный врасплох воришка, он стоял перед Брутом столбом, приоткрыв тонкий рот чуть заметно в попытке вобрать новых слов. Кудри взъерошены, похоже, совсем недавно был за Куполом, под беспощадными ветрами Пустошей — где же ещё, как не там. Гостевой комбинезон испачкан какой-то дрянью, верхняя пуговица расстёгнута, а глаза таращатся на него, словно на живой памятник. Неряха. Чудовище. Сколько он уже успел прочитать? Как далеко влез туда, куда его не просили? Грудь под крепкой тканью чуть вздымается от прерывистых вдохов. Круглые глаза, блестящие в полумраке дождя за панорамными окнами, впились в Брута своими лезвиями, прорезая до какой-то неприличной глубины, почти до боли. Тот смотрел в ответ со спокойной усталостью — ни к чему даже на йоту показывать свой испуг. Он ведь архонт. Он не имеет права бояться разоблачений. Икар торопливо сглотнул и выдал, не то хрипом, не то шёпотом, словно боясь, что где-то рядом вот-вот разобьётся стеклянная стена, — Я и правда столько всего пропустил? Думал, ты рассказал мне всё, а не знал и половины, выходит. Я ни одного из этих писем не видел. Совсем не знал ничего. И про Полис, и про тебя. Его дрянные, мелочные, слезливые воспоминания. Следовало стереть их. Нет, не просто стереть, а растоптать, изгнать, сжечь в безвременье, но не позволять сентиментальной, сопливой жалости к себе оставлять их здесь. Там, где его вездесущие руки легко дотянутся, если допустить. Растоптать этот памятник собственной никчемной трусости и бесхребетности, без жалости, без нытья, без слащавых вздохов и без бесконечных «как-нибудь потом», которое, как известно, никогда не наступит. Брут просто любит жалеть себя, и в этом его проклятье, стреляющее редко, но крайне метко. В самую сердцевину его рациональной головы, разъедая всё гнилью и ржавчиной, такой неуместной в пластиково-неоновом городе вокруг. Лишней, достойной лишь отсечения и забытья, как парализованная после обморожения стопа. Пальцы ног привычно похолодели, откликнувшись лёгким онемением. Брут презирал и ненавидел это в себе, но убежать было некуда — особенно сейчас, когда его, пойманного с поличным, пронизывал глазами самый, пожалуй, неоднозначный человек за всю его жизнь. Сглатывать было сложно, прогорклый вкус утренних витаминов, запитых лимонной водой, смешивался с чем-то крайне отвратительным, похожим на жёлтую простудную слизь. Со стыдом. Так давно не посещавшим его стыдом. Брут тяжело сглотнул и покачал головой. –Не думаю, что это всё в самом деле имеет значение. Всё в прошлом. Ты давно прощен, и тебе это известно. Вот только станет ли твой мир хоть на йоту прекраснее, если ты узнаешь, что меня силой клали в психушку? Зачем ты полез туда? Зачем? Кто просил тебя об этом? Отвечай, Икар. Сейчас же. — Потому что то, что мной построено, я итак прекрасно знаю. А вот тому, что разрушил, ни разу в глаза не смотрел. — Икар прозвучал неожиданно, пугающе серьёзно. Такой интонации вспомнить не получалось, она принадлежала не тому маленькому, раненому, улетевшему в бега платиновому мальчику. Она исходила из совсем другого Икара. Из закалённого пустошами, взрослого, собранного и всё ещё зубодробительно искреннего. На чьей груди рана, нанесённая Полисом, заросла безобразным шрамом, а сердце горело алмазами. Такого Икара Брут не знал и никогда прежде не видел, мурашки пробежали по рукам, ошпарив кипятком на мгновение. Спокойного, взвешенного и сосредоточенного только лишь на тебе, глупый юный архонт. Смотрит на то, как трещит твоя маска, как ты усилием воли пытаешься сдержать её, и взгляд ясных глаз наполняется неуместной любовью. Нежной, дрянной, пустить которую в парадный вход — значит лишь снова обречь себя на кровоточащее мучение, когда он вновь развернётся и отправится искать счастье. Ведь будет именно так. Брут почувствовал, как к горлу подбирается мерзким жидким комом тошнота. Омерзительно и жалко. Не подобает архонту при других собирать себя по кусочкам, нет. Сдержаться. Любой ценой. — Что они сделали с тобой, мой Брут? — под сердцем взвизгнула ржавая пила, Икар сделал чуть заметный шаг вперёд, вкрадчивый, почти хищный, — Неужели город, который нас вырастил, и правда оказался способен так поступить с тобой? — Поздно жалеть меня. — шаг назад. Такой же незаметный, но полный иррационального страха. Бруту бы впору закрыться. Спрятаться под раскидистыми одеждами архонта, за фарфоровой маской, за платиновым доспехом. Да только рука скользила, не давая зацепиться ни за что — лишь отступать, отрезая слова, как ножом, — Оставь это, ладно? Пусть жизнь так и не научила тебя перестать лезть в чужие дела, прошу, перестань. Если раны и были, то зашивать их я давно научился. Тебе не нужно корить себя в том, что случилось после отлёта. Ты не мог знать. — Никак не мог. Это ты прав. — и по глазам был чётко и ясно виден ответ. Нет, Икара это не устраивало. До тех пор, пока он не расковыряет рану в тщетном желании помочь, до тех пор, пока не увидит главного, не почувствует хотя бы толики страха потери, он не сдастся. Ещё шаг навстречу, невесомый, воздушный, но отвратительно напористый. Позади только дверь кабинета, — Я-то думал, что когда улечу, Полис будет жить как прежде. Пережуёт сплетни и позабудет, выбрав нового кумира. Тебя, например. Почему бы и нет? Не понимаю, почему всё так обернулось. Столько писем, столько слов, и все впустую. Если бы я услышал любое из них, Брут, клянусь… — Ты бы ничего не сделал. Может и пожалел бы на мгновение о сделанном, но уж точно не унял бы собственной гордости. — ещё шаг назад. Испуганный, торопливый, будто в попытке увернуться от удара, которого не последует. Кулаки Брута сжались сами собой, впившись ногтями в мягкую, ухоженную кожу ладоней, — В том, что произошло с Тесеем и его воспалившимся разумом, твоей вины нет. Останься ты здесь и отмени свой полёт, ты бы гнил вместе с другими, а весь твой чёртов особенный гений был бы задавлен медью так крепко, что и вдоха лишнего не сделать. Ничего бы ты не сделал, и был бы прав. Клетка сжалась слишком сильно, и улетели те, кто заметил это прежде других. Такие, как ты. Весь этот парад жалости давно следовало стереть и забыть, но я не справился, всё просто. Тебе ни к чему было это слушать. Там слишком много…неприглядного. — Как в тех сообщениях из моего дома, да? — внутри взвыло визгливым звоном разбитое стекло, вонзившись осколками в кровеносные сосуды. Он знает. Брут вздрогнул, ощутив в один миг всей спиной, охваченной мягкой белоснежной тканью, ледяную дверь. Холод пронизал кожу, пробив тысячей игл сразу. Бежать было некуда. Невысокая, сухая, но ужасающе могущественная фигура Икара была всё ближе. Настоящая, из плоти и крови, неспособная растаять от прикосновения, но всё ещё мучительно недоступная. Нет, нет, неправильно. Всё должно было произойти иначе. Где-то под сердцем бурлили недоступные, но простые чувства, будто закованные в свинцовый котёл без входа и выхода. Икар оказался обжигающе близко, одним своим телом заставляя вжиматься в холодную границу мира. Глаза пробрались под кору мозга, переворачивая логичный идеальный мир, еле сшитый из кусочков, наизнанку снова. На миг повисла тишина, нарушаемая лишь их дыханием, сплетающимся в узор, — Брут. Как давно ты носишь протокол «Цезарь»? Как серпом по глотке. Между ними встала режущая тишина, которая, казалось, при любом лишнем движении вскроет кому-то из них кадык и обагрит кровью весь кабинет. На мгновение Брут затаил дыхание, как если бы пытался спрятаться от высшего хищника — от правды. Вот только та обошла молодого архонта на повороте задолго до этого дня. Дыхание Икара чувствовалось совсем близко, оно было жарким, как у драконов из реконских забытых сказок. Его тёплые пальцы сомкнулись на запястье Брута, чуть заметно дотронувшись до браслета, такого сейчас тяжёлого. Прямо сейчас он загонял того в угол, пусть и самым мягким из возможных способов. Много раз в своей голове Брут воображал этот разговор, но, как и всегда, Икар умудрился застать его врасплох. Не так, только не так. Не настолько отвратительно беспомощно, словно напакостивший ребёнок, выдавший себя какой-то несчастной, жалкой мелочью. — Пользуясь случаем, архонт, я бы хотела напомнить вам о возможности продления использования протокола «Цезарь». На данный момент ваш личный рекорд — семь лет, шесть месяцев и двадцать три дня! Пожалуйста, обновите ваш профиль в ближайшие дни, чтобы избежать перепада эмоционального фона. — голос Фемиды, удручающе холодный в своей попытке подбодрить, разнёсся над их головами, не дав шанса разомкнуть высохшие губы для ответа. На мгновение Икар, осознавая услышанную цифру, округлил глаза, и тогда она, словно посчитав ущерб недостаточным на сегодня, вкрадчиво продолжила, — Напоминаю вам, что рекомендуемый срок ношения протокола «Цезарь» составляет от двух до десяти месяцев, далее необходимо сделать перерыв. Слишком долгое бесперебойное использование протокола может привести к долгосрочным последствиям для нервной системы. При необходимости проконсультируйтесь с врачом. Хорошего дня! Брут сглотнул, тяжело и медленно, заставляя себя остановить спазм. Всю жизнь чувство, что его вот-вот разоблачат, поймают на чём-то, преследовало то в большей, то в меньшей степени, порой на ровном месте заставляя живот скрутиться от иррациональных, никчёмных мыслей. И вот оно, торжество самозванца, что не в силах контролировать себя без поддержки электроники. Что недостоин ни платины, ни полученного места, которое так обожает. Брут знал правду, всегда знал: силы, с которой Тесей удерживал город на плечах столько лет, в нём самом просто недостаточно. Как бы он ни строил из себя, как бы ни приосанивался, фигурой того же масштаба и внутренней силы ему никогда не стать, и теперь Икар отчётливо видит это. Видит слабость, недопустимую для архонта. Слабость, тщательно замаскированную протоколами и секретными файлами на рабочем компьютере. Брут не помнил, с какого момента вдруг стал так презирать свою слабость. Она была подобна крепкому, плечистому, безликому санитару, что ловит тебя в коридоре после отбоя, скручивает, привязывает к белой койке и смотрит с насмешкой, на правах сильного. На какое-то время он заставил себя поверить, что может стать тем самым «сильным» — а теперь его снова разоблачили. Он снова безвольный пациент, который подлежит усмирению, чтобы исправно работать в системе. Слабый. Недостойный. — Не смотри на меня так. Не смотри. Прекрати, Икар. Пожалуйста. Вторая рука Икара коснулась лица. Сковывала она сильнее любых кандалов и браслетов, шевельнуться ощущалось равносильно мгновенной смерти. Шершавые пальцы, обожжённые песком и трудом, потрясающего цвета бронзы, проскользили по его щеке, не давая опустить взгляд и хоть немного передохнуть. Пронзила теплом каждый кровеносный сосуд, ошпарила. В воздухе витали вопросы, нечёткие, размытые, но вполне понятные, и все до единого требовали ответа. Икар гипнотизировал, гладя его по щеке, опутывая сетями позабытой, нереализованной нежности. Кудри, сегодня не собранные в косу, неряшливо спускались по плечам, такие красивые, шоколадные, жёсткие от пыльных ветров пустошей. Крепкие плечи, бережные руки, пронзительный, рвущий ткань мироздания взгляд. В детстве они нередко воображали себя роботами, имитирующими людей — вот только клапан для спуска пара внутри Брута, кажется, давно заело. Непрерывный взгляд превращался в пытку, каждой своей мышцей под его касаниями Брут чувствовал ненавистную слабость. Вот уже обе руки легли на его лицо, обняв по обе стороны, словно маленького ребёнка. Такой тёплый, такой ласковый, каким и прежде-то бывал очень редко. Больше походящий на его липкую фантазию, что являлась в моменты горького одиночества и скрашивала его — вот только реальность происходящего заставляла колени подгибаться чуть заметно. Кончики пальцев на ногах снова заметно похолодели. Они всегда мёрзли сильнее должного, с самого детства. — Когда они отправили меня туда, я думал, это совсем ненадолго. Тесей сказал, что это самое милосердное, что он может для меня сделать, и был прав. Словами не передать, как быстро там теряется счёт времени, когда того хочет система. Когда она хочет, чтобы ты работал исправно, не сомневался и перестал писать письма тому, кто эту систему предал. — Брут не говорил, а сипло шептал, склонив чуть заметно голову под чужими руками. Разум редко возвращал его в стены «Олимпа», но если уж такое случалось, выбраться обратно было очень, очень непросто. Внутри что-то кровоточило. Разрывалось мягкими сырыми тканями от каждой попытки вспомнить эти безумные полгода, — Я поначалу не верил, что они так со мной поступили. Думал, Тесей скоро заберёт меня, что это какая-то ошибка. Не догадался, глупец, кто подвёл меня под суд. Пытался биться за свои права, доказывать, убеждать, что я здоров и не собираюсь приносить проблемы. А потом сам не заметил, как позабыл, какой сегодня день. Утро, вечер, кто же его знает, окна в палате не было. Его имитировала картинка с проектора. Я не заметил, представляешь? Это очень просто. Сперва забываешь взять на обед кружку для чая. Потом забываешь, куда положил зубную щётку. Потом не можешь вспомнить день своего рождения. А в какой-то момент не умеешь отличить, действительно ли ты слышишь сладкие речи доктора Лиссы, или она уже давно ушла. Я позволил им это. Я поддался. Икар прильнул к нему, молча, не проронив ни единого слова. Дыхание отдалось где-то рядом с шеей, внушая странный, неестественный, волнительный покой, к которому, как к запретному пламени свечи, так хотелось потянуться и сгореть дотла. Запах дорожной пыли и небесных облаков окутал Брута, обвил и зафиксировал без шанса на побег. Рана под рёбрами уже начала открываться под его жёсткими пальцами, первые потёки крови откликнулись на них. Икар дышал тихо и сдержанно, словно опасаясь спугнуть момент, что сам же и выстроил. Левая рука скользнула вверх и в какой-то миг оказалась на его затылке, чуть заметно зарывшись в волосы. Сердце Брута заколотилось, словно пытаясь сбежать из грудной клетки и где-нибудь спрятаться. Подальше. Говорить пришлось тихо и отрывисто, как если бы слова вылетали из раскалённой печи под давлением. — Всё просто. Это бы и с тобой сработало. Если даже самый рациональный разум как следует измотать, он подчинится и заговорит так, как нужно. Пациент уверен, что это с ним ненадолго, что его вот-вот отпустят, он ведь нормальный, он уж точно не похож на всех этих несчастных, кого туда загнали сбившиеся браслеты. Доктора питают его иллюзию, участливо, искренне говорят, что во всём разберутся — на самом деле они запустили его программу ещё до того, как он попал в эти стены. Она проработана до мелочей: таблетки, уколы, процедуры, разговоры. Если поддержать его заблуждение, то на контакт он пойдёт куда охотнее, и очень скоро вольётся в поток, позабыв о своих намерениях. Так вот, Икар. — он проглотил ком воздуха, даже не поймав себя на том, как сам крепко обвил чужую спину обеими руками. Как прильнул, вдохнув поглубже пыльный запах, и забормотал на низких нотах прямо ему на ухо, одержимо, даже восхищённо. Возможность наконец-то проговорить это вслух маячила алым бельмом на глазу, а Икар не сопротивлялся, отдаваясь теплом на затылке и в груди. Не отпускал и не позволял отпустить себя, — Эти люди выписали мне препараты, назначение которых я не знал. Как потом слышал, они были на основе серебряной пыли — или какого-то её компонента. Лишили любого рационального знания, я больше не понимал, что правда, а что нет. То повышали, то резко роняли меня в статусе, заставляя забывать то, о чём переживал минуту назад. Я помнил себя ранним утром за лёгкой тревогой, а потом почти тут же глубокой ночью, проснувшись от кошмарного сна. Дни исчезали кусками, рваными, будто руками ребёнка, в самых нужных местах. Я перечислял предметы в коридоре по пути в столовую, чтобы проверить, не сплю ли я, а они то и дело менялись. Когда я запоминал всё внутри своей палаты и успокаивался — они меняли крошечную деталь вроде ручки двери, и реальность снова шаталась. Я помню, что даже Тесей приходил: смотрел на меня так, словно я умираю, а он ищет способ спасти мою чёртову душу. Я видел его силуэт, его взгляд, я даже открыл рот, чтобы попросить о пощаде. Мне показалось, что я не смог выдавить ни звука, но Тесей меня услышал. Он покачал головой и сказал, что ему жаль, но я пойму, когда всё закончится. Я понял тогда только то, что я снова сам по себе. Мне снова никто, никто не поможет. А потом снова провалился во тьму, выход из которой был там, где его для меня поставят. В горле клокотало от давно позабытого чувства возмездия. О том, чему его подвергли в «Олимпе», куда он до сих пор ходил порой отмечаться, прячась под неприметным капюшоном от своих граждан, знала, пожалуй, только Лия. Выплеснуть это сейчас, в отместку за такое грубое, беспардонное нарушение любых границ, казалось спасительным. Брут захлёбывался в горькой смеси, бурлящей глубоко внутри, накрепко вцепившись разумом в спасительный протокол, а обеими руками — в тёплого, напряжённого каждой мышцей Икара. пальцы побелели, не желая его отпускать, а рассудок отчаянно сопротивлялся, изо всех сил ища способ остаться на плаву и не погрузиться в этот ад снова. Как бы ни хотелось отрицать это, спрятавшись под сверкающей платиновой маской, но рана кровила, оставляя за молодым архонтом след из пульсирующей боли. Раз Икар так любит нарушать чужие границы, раз так любит влезать, куда не просят, то пусть почувствует. Пусть услышит. — Доктор Лисса говорила, что я даже пытался бежать — как-то ночью расковырял замок и попался их санитарам во дворе, в ворованном чужом халате. Смешно то, что я не помню, как делал это. Знаю лишь с чужих слов, сказанных между делом, когда я спросил, почему я вдруг привязан к койке ремнями. На плаву меня удержали, как ни странно, мои верные друзья с приютской скамьи: ты и Лия. Удивительно, а? Лия лежала там по совершенно иному, не государственному делу. Ты, должно быть, слышал, её туда отправили по решению суда после всего, что она совершила. Я тогда опасался её, не мог поверить, что она и правда пошла на нечто подобное. Что она способна убить человека. Но именно Лия, имея ко мне доступ в пределах корпуса, то и дело отрезвляла меня в мелочах. Садилась со мной поболтать на обеде. Рассказывала новости из «Вестника» через щель двери, когда санитары уходили — ей разрешали его читать, а мне нет. Много смеялась и шутила, словно всё нормально, словно мы со дня на день уйдём и будем вспоминать это время со смехом. Я тогда едва ли узнавал её, но так было легче. Она всегда знала, как мне важна рутина. Постоянство. И старалась дать мне его там, где даже почва под ногами присутствует не всегда. А когда не удавалось, когда меня набивали под завязку препаратами и привязывали, оставляя на растерзание ночи — тогда приходил ты. Молчание, образовавшееся между ними на секунды, было почти хрустальным. Икар не отпускал его от себя — расстояние вдруг стало совсем ничтожным. Между лицами, что были в шаге от сиюминутного пожирания друг друга заживо, осталась лишь пара сантиметров обжигающего воздуха. Икар соприкоснулся с ним лбом, будто пытаясь внушить покой, утешить, обнять не его самого, а то, что так болит внутри. Брут не хотел успокаиваться. Брут хотел, чтобы клапан раскрылся, и горячий воздух вырвался из него наружу, как из много лет кипящего чайника. Хотел, чтобы страх со свистом ошпарил его самого, вездесущего Икара, стены, панорамные окна и каждую живую душу, что не замечала его прежде, хотел крикнуть, разорвать себе горло, быть, наконец, замеченным на своём сверкающем пьедестале. Хотел. Но не мог. Архонт не имеет права на слабости. Даже в пугающе интимную минуту вроде этой. Брут сбивчиво дышал, чувствуя, как ответный горячий воздух раздаётся совсем рядом, щекочет губы. Икар слушал, но прямо сейчас в его голове происходили какие-то другие, совершенно непонятные извне процессы. Он выглядел так, когда осмысливал новую идею, прежде недоступную. Смотрел внимательно, даже не насквозь, но так, словно увидел его впервые. Вцепился, как дитя в руку родителя. Таращился своими смешными круглыми глазами. Наконец-то внимательно слушал. — Тебе не следовало этого слышать, Икар. Это следовало уничтожить, чтобы настоящий ты никогда не добрался и не прочёл ни одно из писем. Твой образ приходил ко мне в самые чёрные дни в «Олимпе» — когда казалось, что из рукотворной тьмы я никогда не выберусь. Что они победили, что пора позволить им искоренить тебя из своего разума, поверить, что ты наш враг, недостойный таких переживаний. Каждый раз, когда я был готов сорваться, твоя тень являлась на порог. Ты садился на край моей постели, говорил, слушал. Вспоминал, анализировал, подталкивал меня продолжать борьбу, чего бы мне оно ни стоило. Ты протянул мне руку, чтобы я видел, куда идти сквозь туман, в который они швырнули меня. Разум очерчивал тебя всё яснее и яснее, я ждал твоего прихода, как живого, лишь бы не остаться снова одному. Еда в отдельном порядке, конвой, глухое молчание и звенящая тишина по ночам — ты являлся тогда, когда тьма сгущалась, и утешал меня. Болтал о мелочах. Напоминал не сдаваться. Брал меня за руку, ложился рядом. Целовал в щёку и лоб, будто я всего лишь простужен. Ложился на меня и шептал на ухо всё, что приходит в твою безумную голову, чтобы я не оставался один. Я не идиот, Икар. Я понимаю, что мозг пытался спасти меня от непоправимого, вот и придумал тебя. Но тогда это не имело никакого значения. Доктор Лисса выписывала меня на волю, присматривалась, искала изъяны — а твоя тень стояла за её спиной и корчила мне рожи, передразнивая её. Я был убедителен. Сказал им то, что они желали слышать и так, как желали. Прошёл необходимые тесты, выдал верные рефлексы и получил заветную печать. Я покидал коридоры «Олимпа», а вещи в коридоре впервые были все на своих местах, как бы я их не пересчитывал. Прошло полгода, а мне никто не сказал. Я вернулся в башню, словно ушёл вчера. Сел на своё место в системе и заработал, как хорошая, правильная шестерёнка. Вот только твоя тень никуда не ушла. Не растворилась с рассветом. Если я позволял себе слабость и касался её — растворялась, но всегда приходила снова. Когда я понял, что больше ты никогда уже не ответишь, а разум мой согласился с этим мириться, письма обрели совершенно иной смысл. Я писал их не чтобы получить ответ — а чтобы не забыть. Не забыть, как ты выглядишь, как говоришь и какие строишь рожицы, когда слушаешь меня. Ты даже сейчас, серебро тебя побери, делаешь это лицо. Округляешь глаза, как малое дитя, и накреняешь голову. Что, что ты уставился на меня, Икар? Что ты хочешь, чтобы я сказал тебе? Что ты стал для меня обсессией, которая мне ни по статусу, ни по разуму не положена? Что я влюбился в несбыточную мечту, попавшись в ловушку своего разума? Или что только лишь потеряв тебя, я перестал принимать твою башку рядом, как должное, и наконец как следует подумал? Какая ирония. Мы все считали, что просто миримся с твоими странностями. Что это необходимость, без которой не будет дружбы. Вот только я годами обманывал себя лишь для того, чтобы не нарушить собственные проклятые догматы. «Человек — чёткая формула», ничего смешнее не слышал. Формулы переписываются. Даже физика относительна, даже то, что видят наши глаза, зачастую неправда. Правда здесь только в том, что я справился, поборол обсессию, что являлась ко мне ночами, внушая смесь слёз и желания — а потом она встала на моём пороге, живая, здоровая и куда красивее, чем в любой из фантазий. Правда в том, что я ничего, ничегошеньки не контролирую, реальность бежит из моих рук тогда, когда я не могу себе этого позволить! Я всё ещё в этом кошмаре. Я всё ещё не знаю, когда мой мир снова треснет по швам, и я снова начну путать день с ночью, а предметы станут меняться местами. Только благодаря протоколу этого до сих пор никто не увидел. Я не имею права. Я не могу. Не смею. Часы отбили несколько секунд, разрезая материю времени на тонкие полоски. Дыхание металось между ними раскалённым клубком, почти осязаемым. Грудная клетка Брута дрогнула на мгновение, пытаясь заставить себя проглотить неуместный ком внутри. Каждый орган внутри сдавило от боли, а холодная дверь за спиной совсем перестала чувствоваться. Ещё с минуту Икар помолчал, словно позволяя словам закрепиться в воздухе, и только тогда, не отпуская его от себя ни на сантиметр, зашептал в ответ, низко и чуть трогательно, вполголоса. — Знаешь, я ведь тогда считал, что вы слепы, и вас надо убедить прозреть. Что вы увидите и всё сразу поймёте. Вот только жизнь быстро объяснила мне, чего стоит выбор, сделанный вопреки безопасности. Он стоит потерь, рисков не только собой, но и другими людьми. Он стоит бесконечных разрушений, бегства и чужих жизней. Тех, что остались посреди пустошей в рукотворных захоронениях. Не было ни дня, чтобы я не жалел о том, что тебя больше нет рядом. Не было ни единой ночи, в которую я бы не обратился к твоему голосу, что подбодрит и напомнит не бояться. «Взберись на ту дюну, Икар, окинь взглядом местность, прочерти карту. Выход есть всегда, Икар. Ты непременно починишь крыло, найдёшь своих друзей, выберешься из пустыни, Икар». Мы никогда прежде не молились богам, но я готов был поверить во что угодно, лишь бы…лишь бы ты оказался рядом. Никто из нас не жалел о свободе, но каждому было, куда вернуться во время бессонной ночи. Я возвращался к тебе. День ото дня. Единственный, о ком я жалел, единственный, о ком тосковал даже спустя столько лет. Порой лишь знание, что ты не позволил бы мне сдаться, помогало выжить и выбраться из Ада на земле. Я вернулся в Полис разбитый и с опущенной головой — а ты открыл передо мной двери, словно ждал каждый день. Мой Брут, мой несломимый Брут. Ты никогда, никогда не был слабым. Ты заставил город, что пережёвывал тебя, плясать под твою песню. Как бы они не ломали тебя, теперь ты здесь, на самой вершине, первый и единственный — и никто у тебя этого не отнимет. Быть может, своим явлением я и вношу хаос, но, прошу, поверь мне: я здесь не для того, чтобы разрушать, а чтобы возвести заново. Починить то, что своими руками сломал и оставил за спиной. Пожалуйста, Брут. Не бойся меня. Дыши ровнее. Я не исчезну, если ты прикоснёшься. Я здесь — и я хочу помочь. Дыхание оборвалось в ту секунду, когда его тонкие, искусанные ветрами и размышлениями губы коснулись Брута. Отпечатались на его губах, смазанных с утра уходовым маслом, вжавшись в них осторожно, неловко, но пугающе уверенно. Брут почувствовал, как кишки скрутило в узел, болезненный и тугой, как сердце встало и тут же заколотилось снова в каком-то новом, ужасающем ритме. Они замерли в холодном пространстве кабинета, не шевелясь, словно опасаясь спугнуть реальность, и без того утекающую через дрожащие пальцы. Ещё одно прикосновение губ, и ещё, уже чуть глубже и настойчивее, не встречая на своём пути никакого сопротивления. Ниточка, глубоко внутри удерживающая Брута на земле обеими ногами, разорвалась со звоном стального троса, лишив его гравитации. Кажется, когда-то давно они вместе собирали первые крылья. Восхищённые своей концепцией, летучие, лёгкие мальчишки, незнакомые с жестокостью, которую способен породить человек нового мира. Поколение ноль, то самое, ради которого и строился Полис, было растоптано им при малейшем неповиновении. Мурашки на руках и спине превратились в острые иглы. Рука Икара в волосах ощущалась железной. На мгновение Брут нырнул глубоко внутрь себя и уловил это. Реалистичного, но гибкого разумом юношу, что всегда готов выслушать и разделить даже самую безумную мысль. Почему он спрятался так глубоко? Дрожь пробрала до самых колен, уколола сразу повсюду. Ещё поцелуй, ещё и ещё, наощупь раскалённые, обжигающие и плавящие мозг. Секунды текли настолько медленно, что Брут, должно быть, уже был готов проснуться на больничной койке и умереть на ней же от открытой раны. Вот только сон не кончался. Икар стоял здесь, взрослый, тёплый, со следами ржавчины, песка и времени на себе. Держал его в своих объятиях, позволяя вцепиться в себя до белых пальцев, и целовал, аккуратно и нежно, будто боясь сломать. Будто удерживал в ладонях тёплый ветер, цветок хрупкого лотоса, птицу со сломанным крылом, но всё ещё живую. Время полностью прекратило свой ход, оставив лишь тонкие губы напротив и тихий гул кабинета вокруг. Пальцы Икара проскользили по челюсти, огладив её невесомым касанием, а сам он весь вытянулся в струнку, награждая одним робким поцелуем за другим. Каждый из них оседал теплом, каждый из них Брут хотел сохранить на себе оттиском. Неглубоко, ненавязчиво, бережно и аккуратно, закрепляя своё и без того странное, невероятное присутствие. Бессловесно шепча: «Я рядом, я здесь, я никуда не уйду». Мысль о том, что хотя бы на пару процентов это может быть правдой, внушала поистине мальчишеский трепет. Брут позабыл, как дышать. Позабыл всё, о чём говорил. — Брут. Брут, слышишь меня? — оторвавшись от него на мгновение и одарив взволнованным, ласковым взглядом, Икар заговорил снова, уже куда увереннее и ярче, чем прежде. В голосе звучала знакомая, сверкающая, готовящаяся разорваться в воздухе идея, ещё не высказанная вслух, — Слушай, пожалуйста. Крылья, что стоят здесь, принадлежат тебе, верно? Они здесь не из сентиментальности, они полностью на ходу, я это прекрасно вижу. Сможешь сделать кое-что для меня, Брут? Всё словно в густом сладком тумане, настолько сладком, что не получается вдохнуть воздух. Мир вокруг казался тёплым и ватным, как после глубокого беспечного сна. Масло для ухода было полностью съедено и чуть заметно размазано по губам обоих искристым блеском. Поцелуи откликались на коре мозга. Протокол душил. — Чего ты хочешь? — прошептал Брут одними губами, отлично зная, что его услышали. — Сегодня вечером, когда закончишь все свои дела, достань крылья из капсулы и приходи на Западный КПП. Я не буду мельтешить перед тобой сегодня, уж найду, куда себя деть и где быть полезным. Но, прошу тебя, обязательно приходи. Оденься попроще, чтобы ничего тебе не мешало и не было лишней ткани. Я покажу тебе то, что всегда хотел тебе дать. То, что ты заслуживал увидеть больше, чем кто бы то ни было. Хорошо? — и, получив в ответ бессловесный кивок, что дороже любых обещаний, Икар расплылся в нежной, ребяческой улыбке. Глаза заискрились восторгом и прищурились, продолжая рассматривать молодого архонта, словно увидели его впервые. Или, быть может, просто под новым углом? — Спасибо тебе. Спасибо, что веришь. До вечера, мой Брут. И, одарив его последним мягким поцелуем на прощание, Икар аккуратно высвободился из тисок объятий. Выскользнул, словно поток воздуха, и исчез за дверью, словно и правда померещился в лекарственном бреду. Оглушающая тишина вдруг оборвалась, до ушей стали доноситься первые звуки оживающего города. Серый плановый дождь становился всё тише, а в полифонию включились гудки машин, шум человеческой толпы далеко внизу и яркий свет рекламных билбордов, прорывающийся сквозь искусственные тучи. Всё за мгновение стало чуть более реальным, чем когда бы то ни было. Запах Икара всё ещё стоял на теле. Ему это не приснилось. Вывернутый наизнанку, Брут бестолково уставился на город через панорамное окно. То, на что он согласился, в полной мере до него доберётся где-то через полчаса, а до тех пор для него, окутанного иррациональным теплом, счастливого и испуганного, ничего не будет иметь значения. Брут плюхнулся в белоснежное рабочее кресло на колёсиках и, крепко оттолкнувшись обеими ногами, рывком подъехал к панорамному бесконечному окну. Сквозь серый ливень было видно течение Леты, что делит город надвое. Видно свет рекламы, маленьких горожан и уличные иллюминации, что уже начинают выключать, и первый луч солнца, прорезавший насквозь тучи, улицы и его белоснежный кабинет. Крылья спокойно и равномерно сияли в своей капсуле, а Фемида где-то вдали участливо спросила, с чего же стоит начать сегодняшний список задач. А молодой архонт, легко покручиваясь на стуле, лишь жмурился и улыбался под первым лучом солнца, что пригрелся на его лице.