План "Экспансия"

Двери открылись пугающе бесшумно, и закрылись лишь с едва заметным щелчком. Отдел неизвестных биологических феноменов, или, как его называли между собой шустрые сотрудники Института, «отдел феномистов», помнился Икару царством строгости, покоя и концентрированной внимательности. Неудивительно, что с ними ему всегда было трудно. Эти ребята прятались в подвальной части комплекса, и здесь не было места вольностям, экспериментам и допущениям — лишь кристально точные исследования всего, что могло угодить им на стол. Быть может, новая неизученная лихорадка, поразившая закупольного рабочего, странное животное, влетевшее сдуру в полимер Купола, или аномального свойства растение, вылезшее вдруг на агроферме среди нормальных. Всё на свете эти люди разбирали на атомы, вычленяя всяческие свойства, и, если надо, искали решение — убить или развить. Много раз в моменты слабости Афина в сердцах бросала, мол, уйду я от вас к феномистам, вот тогда посмотрим, как запоёте. Обычно никогда не уходила, даже в профилактических целях, а отдел инноватики после этого ходил шёлковым ещё где-то две недели. Потом круг начинался сначала. Так он помнил. Приходить сюда Икар никогда не любил — ощущение того, что он вот-вот неосторожно прольёт или сломает что-нибудь очень опасное, не покидало ни на мгновение, даже в бытность главой Института. Обычно с лёгкой руки поручал это Бруту, а тот, закатив глаза, всегда соглашался. Теперь всё до странного иначе, и происходящее едва ли укладывалось у него в голове. Пустеющие в такое позднее время кабинеты за прозрачными дверями. Узкие неприлично коридоры, в которых порой едва ли получалось разминуться. Серые стены и кошмарный холодный свет, почему-то жутко сухой воздух. А этот самый Брут, платиновый, сверкающий, властный и изматывающе спокойный вёл его по одному из таких коридоров, крепко держа за руку, и не говорил ни слова. В следующую широкую дверь прошли быстро, лишь краем глаза Икар успел уловить над ней заветное и кошмарное «Медицинская генетика». Сердце вдруг кошмарно ускорило ритм. — Вот и вы, наконец-то. — как глава Института, Афина, заспанная и едва способная сосредоточиться, считала себя должной присутствовать на всех процессах, что творились за последнее время в этих стенах. Время текло, а её попытки взять ответственность за всех никуда не делись. Короткая, обычно опрятная стрижка стояла дыбом после короткого сна, а под аккуратными очками отчётливо виднелись синяки недосыпа. Похоже, её тоже сдёрнули сюда недавно. Она выглядела пугающе серьёзной и собранной, без тени привычного бытового скепсиса, и это Икару совершенно не нравилось. Стоять на ногах было всё сложнее и сложнее, — Спасибо, что вы так быстро. Не думала, если честно, что Деметра тебя отпустит, но дело серьёзное, и требует… — Пожалуйста, Афина, что там? — выпалил Икар несдержанно и громко, тут же самого себя застыдившись. Проглотил извинение, не сумев проговорить вслух, и устремил взгляд туда, за её плечо, в надежде рассмотреть хоть что-нибудь, — Как они? Скажи, что всё в порядке? Хотя, что это я, у тебя такое лицо, как будто…просто скажи, они живы? Кто-нибудь? Пожалуйста. — Идём, Икар. Есть и хорошие и плохие новости. — и, подтолкнув бережно Икара за плечо, она пропустила его к тому, что пряталось за спиной, в просторной и какой-то чересчур светлой лазаретной комнате. В руках закололо, а тёплые пальцы Брута выскользнули вдруг, оставив его самого по себе, — Ребята из отдела хотели посоветоваться. Держи себя в руках. Они все были здесь. Все до одного. Они все лежали на одинаковых белоснежных койках, холодных и мягких, но сейчас таких бесполезных. Тщательно вымытые от пыли и грязи путешествий. Высушенные изнутри. Недвижные. Обескрыленные. Каждое лицо Икар узнавал, стоило только взгляду коснуться очертаний. Отчётливо видел Электру, чьи буйные пшеничные кудри были кем-то заботливо собраны в хвост. Сразу уловил родные черты Ксенона, его характерный орлиный нос и густые морщины вокруг глаз — он всегда спал хуже всех остальных, просыпался от каждой птицы. Иссушенный обезвоживанием Лукас рассыпал по подушке волосы. Миниатюрная Фиона, словно нарочно, пряталась на соседней койке от Йована — своего огромного, крепкого мужа, что в прошлой жизни был из банды Бродяги. В голове отголоском успела пронестись их смешная свадьба, проведённая в долине гейзеров, очень, непреодолимо далеко отсюда — праздновали тогда всем отрядом каждый сложившийся союз. Кольца из крепких сухих плетёных нитей. Капитан, благословляющий с искренней нежностью каждую пару — ведь именно здесь, в его команде, они встретились и вспыхнули, словно живой огонь. Пляски допоздна, общие песни вокруг костра — каждый союз, скреплённый в пустошах, внушал Икару надежду. На то, что эти люди счастливы и способны любить там, куда он их повёл. На то, что он справляется с новой ролью. На то, что так будет всегда. А теперь они все лежали здесь. Словно спали, пусть и слишком глубоко. Безобидно и невинно, на первый мимолётный взгляд. Их было не очень-то много, куда меньше, чем улетело из Полиса изначально: кто-то сдался и развернулся, возвратившись под арест, кто-то остался в пустошах, унесённый лихорадкой, а кто-то и вовсе бросил отряд, предпочтя собственное плавание. Немного. Но за каждого из них Икар отчётливо чувствовал, как сердце рвётся на части от ужаса. Крепко сбитый странствием отряд переживал всякое, видел чужие цивилизации и чудеса света такие, что никому в Полисе не представить. А теперь они здесь. Без крыльев, без движения и, кажется, даже без признаков жизни. Колени прострелило страхом, вокруг стало нестерпимо холодно, настолько, что на секунду Икар пошатнулся, сразу обнаружив за спиной знакомое платиновое тепло — Брут подхватил его тут же, не говоря ни слова, позволяя пережить момент, словно цунами в черепной коробке. Мягкие руки легли на плечи — держись, держись меня, я поддержу, я поймаю, я рядом. О, Брут. — Афина. — слова не желали покидать горло. Застревали внутри острыми иглами, вгрызаясь болью и кровью в трахеи. Всё стало ненастоящим, словно всё это какой-то кошмарный сон, что привиделся после изматывающего перелёта. Там, снаружи, его такие часто посещали. Заставляли ломко подняться и сменить постового у костра, кем бы тот ни был. Он вот-вот проснётся, и они все снова пустятся в дорогу, нет, нет. Икар тяжело сглотнул, чувствуя, как тошнота подбирается всё ближе к языку. Слюны вдруг образовалось так много, что стало страшно задохнуться, а нежные руки Брута совсем перестали чувствоваться за волной онемения, — Афина, они… — Они живы. — внутри всё перевернулось, стянулось и сжалось в узел так резко, что пришлось зажать рот рукой — но спазм не вырвался. А ведь если как следует присмотреться, это становилось очевидно: все из команды, кажется, были подключены к нескольким системам жизнеобеспечения. Всё под контролем: вода, пища, сердце и органы, даже дыхание. Вот только показатели даже инноватику Икару, от биологии далёкому, казались чертовски странными. Холодный голос Афины, тщетно силящийся скрыть под маской собранности свой страх, продолжил, — Когда «Сотерия» прибыла, мы достали их так быстро, как только смогли. На раздражители они не реагируют, в себя не приходят, да что там, даже дышат сами очень слабо, приходится вентилировать лёгкие. Все, как один, критически истощены и обезвожены — процессы внутри тела очень сильно замедлены, и только поэтому они ещё живы. Повезло, что Полис проявил оперативность. Мы восстановим всё, что в наших силах, но природу паралича пока что понять не смогли. Похоже, этот загадочный свет, о котором ты говорил, и правда очень особенный. Ещё раз, как всё было? Сейчас важно всё. — Если она на кого-то смотрела — тот падал без движения за секунды. У неё много глаз-камер на голове, ну, таких, навроде змей, они постоянно двигаются, но парализуют только обычные, на лице. Белый луч зацепил всех, кроме самых шустрых. Меня и ещё троих. — Икар не узнавал собственного голоса, настолько он сейчас звучал отчуждённо и глухо, будто в другой комнате. Мыслей не было, лишь жужжащий рой из болезненных вопросов. Что теперь будет? Очнутся ли они, по его вине влипшие в этот кошмар? Взлетят ли снова, обменяются ли колкостями между собой, будут ли петь вместе песни? Поймёт ли Полис, что делать? Может ли он хоть чем-то помочь, загладить, выручить, как подобает капитану? О Небеса, как же он облажался. Сердце заглушало любые возможные логические мысли, не получалось ничего, кроме как спутанно отвечать себе под нос, — Не знаю. Это было похоже на какой-то импульс или волну. Как если бы их ударило током, но при этом совершенно иначе. Я не знаю. Правда, не знаю. Можно мне остаться здесь? Я хочу помочь тем, что в моих силах. Прошу, Афина. Пожалуйста. — Так, главное я понял. — вдруг заговорил родной голос где-то за правым плечом. Брут звучал спокойно, собранно и уверенно, не отпуская плеч Икара ни на секунду. Выступил вперёд, бесшумно, но заметно, заставляя одним своим видом всех вокруг замолчать и прервать общий встревоженный гул. Заступил Икара собой. Закрыл плечом, словно надеясь, что способен спрятать его от всех бед, и заговорил этим негромким, строгим голосом, словно ничего страшного на самом деле и не происходит, — Исследования продолжаем в ускоренном порядке, ошибок быть не может. Это наши граждане, и их состояние теперь наша забота. Я сегодня же переведу сюда ведущие силы Института на время. Любая помощь в оснащении или человеческом ресурсе — напрямую ко мне, в приоритет. Метиду оповещу, она вас пропустит. Разберитесь с этим параличом, чего бы это ни стоило. Все новости сразу мне, без оговорок, сейчас это абсолютный приоритет, все меня поняли? Полагаю, да. Мы можем что-то для вас сделать прямо сейчас? — Нет, архонт. — почти в тот же миг Афина, переняв его тон, подчинилась. Убрала привычное обоим панибратство на дальнюю полку, заговорив так, как прежде общалась, пожалуй, только с Тесеем. Это, должно быть, могло бы даже напугать Икара при каких-то других обстоятельствах. Если бы жуткий раздрай внутри не рвал сердце на части холодными армейскими ножами. Коротко склонив голову, Афина добавила в уже куда менее официальном тоне, — Разве только я прошу вас забрать Икара с собой. При всём уважении, не думаю, что сейчас ему место рядом с ними. Скандий ведь не регулирует эмоции, верно? Прости, Икар. Так будет лучше. — Позволь мне остаться! Прошу, я хочу помочь, это же моя команда, разве можно? Ну хоть чем-нибудь? Хотя бы в мелочах? Я буду молчать, не помешаю, честное слово. Афина! — Икар лепетал, словно приютский ребёнок, пристыженный за ученическую неудачу. Как если бы за минуту он стал таким маленьким, что вот-вот Приамос вновь схватит за волосы в неудачной попытке привлечь к себе внимание остальных, посмеяться, задеть и унизить с дурацкой детской жестокостью. Теперь не верилось, что когда-то так правда было — ведь сейчас этот самый Приамос в его отряде. Оказался одним из первых, кто решился полететь и остался в числе немногих, кто избежал участи лежать на койках без сознания. Его отправили предупредить Мемфис. А Икар всё ещё маленький. Всё ещё никто в этом огромном всесильном мире, против которого порой бесполезно сражаться. Он не способен справиться и подчинить себе ответственность, что взял за них. В голове мутило от ужаса, а холодные руки вины подбирались к сердцу. Где-то за их спинами вновь закипела работа, сотрудники не отходили ни на шаг, постоянно сменяя друг друга у технологичных, но таких мёртвых коек. Взгляд Афины говорил красноречивее слов, а руки Брута уже затягивали в объятия смирения. Он и правда ничего, совершенно ничего не может здесь сделать. Он никто. Снова. Икар сжался, чувствуя, как плечи сами собой ссутуливаются обратно, и забормотал послушно, сквозь стыд и вину, почти задыхаясь, — Да. Да, извини. Ты права. Я пойду. Но если что — обязательно позови, ладно? Пожалуйста, не держите меня больше в тайне. Уже и не помнил Икар, что ему ответили. Как тёплые, но совсем не чувствующиеся руки Брута, взяв его за плечи, увлекли за собой прочь от кошмарного зрелища. Как двери снова слегка зашипели, негласно запретив возвращаться до поры. Ноги были совершенно ватными. Голова тянулась к земле, словно желала оторваться от такого бесполезного тела. Где-то над ними мурлыкнула еле слышно Фемида, стоило им только пересечь в мёртвом молчании большой пустой холл: ночное вентилирование закончится через семь минут. Вендинговый аппарат с тониками всех мастей и цветов послушно пискнул под платиновым прикосновением архонта, а в стерильной пустоте холла звук открывающейся банки вдруг безжалостно оглушил. Что-то внутри стремилось плюнуть на всё и выскочить под мощь вентиляции, пусть бы размотала его по этому красивому городу. Брут приблизился, всё ещё не говоря ни слова, и вложил в дрожащие руки холодную знакомую банку. Когда-то они на таких жили, не вылезая из лаборатории ночами. Икар сполз взглядом на этикетку — красный апельсин. Брут до сих пор помнит, какой из тоников он любил больше прочих. Мягкий спокойный голос просочился сквозь вату никчёмных страшных мыслей, раздвигая те, словно слишком плотную растительность. — Икар. Икар, посмотри на меня. — и, не добившись ответа, вдруг сам схватил того за острое лицо, заставив таки повернуться. Пальцы откликнулись на висках, ушах и щеках. Его руки неприлично тёплые, проникают будто сквозь кожу, а на лице едва заметная, слабая полуулыбка, усталая и ничуть не менее напуганная, — Дыши поглубже. Сделай большой глоток. Здесь глюкоза, она немного тебя поддержит. Давай, прямо сейчас, выпей. И дай мне руку. Газированный кисло-сладкий апельсин пробрался в горло холодом, пронзив разум странной, неуместной, но и правда нужной подпиткой. Прежде, когда-то давно, если Икар много волновался, Брут любил дать ему что-то сладкое. Напиток или шоколадный батончик. Почти всегда это помогало сиюминутно унять страх, которого в жизни гражданина Полиса обычно совсем немного. Он попробовал сосредоточиться на Бруте, на его лице, голосе, жестах. На белоснежной в этом дурацком свете гладкой коже с еле заметными зачатками щетины. На тёмных сумрачных глазах-безднах, истерзанных плохим сном. На том, как бережно он берёт своими тёплыми пальцами руку с браслетом, как что-то неслышно вводит на маленьком интерфейсе. Как отнимает цифровую панель и внедряет под неё что-то, внешнее похожее на крошечный чип. Что бы он сейчас ни делал — Икар не был в состоянии сопротивляться. Быть может, сейчас он даже не воспротивился бы, сомкнись на его руке медь. Она хоть сумела бы заткнуть этот кошмар, задушить, не дать развиться, как той женщине с площади, чей сын, Лукас, сейчас лежал на одной из коек. Может, это и было бы милосердием. Панель замкнулась в прежнем положении, браслет еле заметно пискнул, обрабатывая информацию, и спрятался под улегшейся сверху рукой Брута. Вопреки дурацким мыслям, снова ничего, совсем ничего не изменилось — никто не спешил забрать у него рвущие на части переживания. Брут всё ещё был с ним зубодробительно честен. Накрыв его руку своей, заглядывал в глаза и говорил. — Это твой пропуск за Купол. Если помнишь, я обещал, похожие есть у рабочих, что строят снаружи новые здания. В последнее время столько всего навалилось, никак не успевал его тебе вручить. На входе и выходе через КПП проходишь сканер, чип уже внесён во все базы данных охраны. Теперь ты, надеюсь, и правда вольная птица. — он всё ещё так странно держался. Так осторожно, сдержанно и в половину силы, словно всё ещё был золотым. Да что там, даже при золоте он порой умел драматично всплеснуть руками и крикнуть так, что слышали все, так что же случилось? Словно вовсе не платина сдавливает тонкое аристократичное запястье, словно внутри он всё ещё строит стены, пусть и пытается дать всё, что в его силах. Почему, вдруг прорезал густые чёрные мысли вопрос? Что с ним такое? Это новая роль первого лица Полиса сделала с ним? Или, быть может, что-то ещё, скрытое глубоко внутри. За все их встречи он ни разу не вспыхнул, не разозлился, не смутился, не рассмеялся искренне, в конце концов. Даже глаза ни разу толком не закатил в привычном сарказме. Только тяжёлые закрытые взгляды и деланное, искусственное спокойствие. Что-то здесь было очень неправильно. Второй рукой он вдруг потянулся ближе, коснулся лица, огладил бережно по щеке, коснулся спутанных в суете кудрей. Выделив локон, пропустил тот сквозь пальцы. Убаюкивал, — Всё будет в порядке, Икар. Твои люди в надёжных руках. Феномисты лучше всех знают свою работу, а Афина, ты знаешь, глаз не сомкнёт, пока не поймёт, в чём дело. Держу пари, у неё уже есть предположения, что это такое. — Брут, я… — где-то над головой Фемида возвестила об окончании вентилирования на ближайшие часы. В груди всё ширился и ширился грубый мешок с воздухом, готовый разорвать его на куски. Ещё немного, и подступят слёзы. Внутри закололо острым шилом, нельзя, не хватало ещё при нём расплакаться, как ребёнок. Едва ли Икар помнил, когда в последний раз плакал при ком-то ещё, и уж точно не желал, чтобы Полис настолько изнежил его. Глубоко вдохнув и через силу сдержав капризный спазм, он устремил взгляд в почти чёрные от освещения холла глаза напротив. Брут слушал внимательно, не отпуская ни на секунду. Ещё один торопливый глоток, ещё и ещё, лишь бы спрятаться в этой паузе, — Слушай. Ты не обидишься, если я воспользуюсь им прямо сейчас? Мне надо…ну, понимаешь, побыть одному. Полис прекрасный город, но такой большой, его так много, у него столько глаз. Мне бы куда-то наружу. Ненадолго, честно. Просто чтобы прочистить голову. Не хочу быть тебе грузом сейчас, когда от меня и без того толку нет. Ступай домой и поспи, хорошо? Ты сам говорил, утро вечера мудренее, будет лучше, если ты сможешь поспать. Спасибо тебе, правда, спасибо. Мне не хватит жизни, чтобы отблагодарить тебя, но… — Тс-с. Тихо, тихо. — дьявол, он понимал. Он и правда всё понимал. Что-то непреодолимо изменилось в нём сквозь время, и теперь это было так чётко заметно, что бежать было некуда. Когда-то Брут остался здесь лишь потому, что не мог понять. Теперь в одном только его взгляде читалась кошмарная, болезненная ясность. Он действительно понимает и готов отпустить. Верит и не осудит никогда, ни за какую мелочь. Икару было страшно даже думать об этом. Это казалось ненастоящим. Он не заслуживал этого, он никто, — Ты прямо сейчас пойдёшь и вернёшься в своё драгоценное небо, а я действительно наконец посплю больше пяти часов. Возможно. Неточно. Все будут на своих местах, и как только ты будешь готов — вернёшься обратно. Я буду тебя ждать. Возможно, к тому моменту уже появятся новости. Ты не должник, Икар. Ты мой друг. Эти слова он прокручивал в голове столько раз, что вовсе не заметил, как миновал пьяные улицы Полиса. Как проплыл незаметно сквозь клубный квартал, обошёл деловой центр, снова столкнулся с почти чёрным в ночном свете памятником Тесею. Всё такой же угрожающе безопасный, надо же. Несколько случайных крошечных разговоров с немногими, кто с пьяных глаз его узнал — ещё бы, Полис никогда не спит, и именно сейчас ночная жизнь бурлила больше обычного. Случайные смешки, выкрики чужих людей, сводящий с ума свет высоток. Дурманящий запах сырой после недавнего полива, небольшой опрятный КПП на юге. Небольшой человек небольшого статуса, сидящий внутри — кажется, его звали Павлос. В его кабинке гудел телевизор с навязчивым голосом Деметры, а усталый взгляд напоминал о том, что старость не за горами. — Вы чего это, уже наружу? — спросил он без всякой колкости, совершенно по-настоящему, будто бы даже расстроившись, — Быстро вы, надо же. Думал, останетесь на подольше. — Куда же я теперь денусь. — мрачно усмехнулся Икар, не отдавая себе отчёта в том, как это, наверное, неправильно прозвучало, — Пропуск сделали. Я скоро вернусь обратно. Воздух за Куполом обдал его сладкой заветной пылью. Мягкой и тёплой, после которой стерильный воздух Полиса не походил на настоящий. Купол лениво просвечивался сквозь совершенно чёрные в ночи скелеты зданий-недостроек, на которых в такой час совсем не осталось рабочих. Полимер за спиной послушно сомкнулся, стоило только Павлосу нажать на нужную кнопку, и все звуки вдруг единовременно стихли. Ночной город остался там, внутри, в своём безопасном стеклянном шаре, а Икар снова был один на один с бесконечной свободной пустотой снаружи. Когда-то заветное «закуполье», как его шутя звали дети, начиналось гораздо ближе, а теперь места и вовсе было практически не узнать. На многие километры вокруг раскинулись далёкие пустоши, а где-то на юго-востоке взгляд легко улавливал бесконечные лесные массивы, что, кажется, ещё не успели пасть жертвой хищного города, что только и умел, что шириться. Икар разбежался, руки сами собой разошлись в стороны, а следом за ними послушно распахнулись крылья, озарив всё вокруг мягким прохладным светом. Всего несколько торопливых шагов, один толчок от земли — и вот он, снова в своей удивительной стихии. Воздух обвивал Икара бесконечными тысячами рук, словно встречая ушедшего надолго друга. Забирался под непрочную одежду, гладил по взмыленным кудрям, напряжённой шее и щекам, на которые никак не умели пролиться слёзы. Он не помнил, когда в последний раз плакал, даже оставшись в полном одиночестве. Даже когда компанию составляли только свистящие ветра. Крылья податливо сложились за спиной и позволили своему хозяину беспрепятственно устремиться прочь: от вездесущего неонового света, шума и страшных мыслей, которые, впрочем, тоже неплохо умели набирать скорость и никак не желали отставать. Куда-то в сторону лесного массива. Как ни крути, а основная часть ландшафта тут, снаружи — всё ещё гибельные пустоши, лишь изредка сменяющиеся всякого рода аномальными местами. Когда-нибудь они с Брутом сядут и всё-всё нанесут на карту: ведь даже будучи царственной особой, вряд ли он сможет унять своё любопытство перед чем-то настолько далёким. Ведь именно он, а кто же, в той самой презентации много лет назад делал упор именно на географические открытия. Выплясывал перед Тесеем, как заправская марионетка, чтобы в итоге всё равно подмять всё под себя. Взмах, ещё один, в попытке придать себе дополнительной скорости. Под ногами изумрудно-чёрный лес, кое-где уже болезненно изрубленный техникой Полиса. Над головой — бесконечные, загадочные, всё ещё непостижимые звёзды, до которых на деле куда больше, чем пара взмахов крыльями. Икар дышал и не мог надышаться. Сквозняки гуляли в голове, устраивая внутри всё на нужных местах. Да, он облажался. Да, именно его любопытством и вечной жаждой лезть, куда не просят, команда вообще взялась раскапывать эту ужасную женскую голову. Вот только что теперь ему остаётся? Что он теперь может, кроме как посыпать голову пеплом и дальше надеяться на Полис? Неужели и правда ничего? Ну уж нет, мириться с этим он никак не желал, ведь привычки сдаваться не имел никогда. Пьянящий воздух проникал между извилинами тёплым ветром, пробирался куда-то в горло, вальсируя с ним, капитаном без команды, и внушая странный болезненный покой. Голова, казалось, совсем опухла, и лишь закупольная тишина, сотканная из еле заметных мелких шумов, могла стать волшебной таблеткой. Рыжая уличная пыль прилипала непослушно на белый костюм, а взгляд туманно блуждал вокруг, цепляясь за странные скомканные воспоминания. Природа менялась и осторожно пыталась вдохнуть в себя новую, нерешительную жизнь. Где-то внизу шумели лесные птицы и, Икар точно знал, наверняка и звери водились. Ни леса, ни океаны, ни уж точно пустоши уже давно не были мёртвыми. Массовая чистка окончена, и процесс запустился заново, пока они, маленькие испуганные дети Земли, силились выжить на пепелище. Икар видел многое, чтобы точно знать — планета живёт, и, пусть и медленно, но просыпается от болезненной комы. И, если люди сберегут свой второй шанс, сумеет проснуться насовсем. Взгляд плавал медленно, то взмывая к звёздам и их загадочным рисункам, то снова спускаясь в чернеющий в ночи лес. Мысли спутывались, превращаясь постепенно в раскалённую невкусную кашу, а вездесущее сияние Купола отказывалось отставать даже спустя…сколько? Должно быть, пешим ходом от новой границы Полиса часов эдак пять, а может меньше, по равнине. Крыльями — не знал, сколько, совсем позабыл о времени. Не помнил, зачем делал в воздухе петли и завихрения, и как приземлился в лёгкой усталости на огромное, пусть и совершенно сухое дерево, что возвышалось над окрестностями какой-то непостижимой высотой. Одинокое, мёртвое и когда-то весьма ветвистое, на своих широких руках оно могло бы, наверное, уместить в рядом всю команду, если бы те захотели посидеть тут, как птицы на жёрдочке. Видно с него было, должно быть, на бесконечные километры вокруг, и даже вездесущий Купол казался умилительно небольшим отсюда. Сегодня Икар был здесь один, бросив последний мутный взгляд на чарующий тихий лес. Пора бы, наверное, вернуться назад. Его ведь ждут. Надо что-нибудь сделать. — А это ещё что? — взгляд вдруг резко сфокусировался, вонзившись точно в небольшой пятачок пространства где-то глубоко в лесу. Нет-нет, глаза не обманывали молодого капитана. Это совершенно точно был тёплый костровый свет, такой он мог узнать из тысячи. Совсем негромкий в такой час, но заметный с большой высоты. Едва ли отсюда было можно понять, что же это, но разум проложил цепь почти сразу, вызвав внутри стыдливое восторженное волнение. Ведь если на месте прежнего лагеря ныне стоит Либертас со всей её траурной красотой, то где же теперь остальные Изгои, те, что не пошли за Бродягой в город себе на беду? Как они сейчас живут, под чьим началом, удалось ли сберечь традиции и прелестный быт дикарей? Многие ведь не пошли, он знал точно, и мысль об этом больше не сумела покинуть голову. Кажется, в пламени костров, что игриво поблескивало между чёрными деревьями, и таился ответ на этот вопрос. Икар глубоко вдохнул, словно надеясь запоздало напиться долгожданным ветром, и послушно спикировал вниз навстречу новому странному плану. У него таких было немало. Даже для одной кудрявой башки. Внутри леса оказалось ещё темнее, чем казалось сверху. Крылья мгновенно приглушили свой невыносимый свет, пусть и привлекая остаточно некрупных мотыльков, всего-то с ладонь. Надо же, усмехнулся ненадолго про себя капитан — а вот далеко на востоке отсюда мотыльки размером почти с человека. Достанешь лишний раз фонарик в их логове, как разок сделала Нора, и улепётывать от ветра космической силы придётся всем. Шаг за шагом, всё ближе и ближе, запах мяса и горелого дерева лишь усиливался, смешиваясь с чьей-то смешливой речью в сладкую воронку. Ещё совсем немного шагов, постыдно похрустывающих по подсушенной траве, и взгляду Икара, пытливому и изумлённому, открылось вдруг совершенно чужое место. Широкий лагерь, казалось, выглядел новеньким, если так вообще можно сказать о крепко сбитых деревянных домиках посреди леса. Сруб только начинал покрывать слой мха, а вьющиеся цветы-ползунки, вечные спутники Изгоев — кажется, лекарственные — пока что строго росли на отдельной грядке, не пытаясь выбраться из неё и захватить всё живое. Вокруг царил характерный запах курильниц, отпугивающих насекомых, а ночной неслышный быт шёл своим чередом. Заметили его не сразу: ещё бы, немногие неспящие Изгои были заняты своим делом. Тощий юноша держал большое кострище, следя за тем, чтобы до конца ночи огонь не погас и не лишил людей тепла. Немолодой лекарь, заметный через приоткрытую дверь своей хижины, старательно перетирал в ступке смесь трав, распространяя вокруг странную горькую взвесь. Стайка молодых охотников, травя друг другу дрянные дурацкие шутки, отмывали после вылазки оружие, а пара поваров возилась с запасами, то и дело перебивая друг друга. Это напоминало тот самый лагерь, но лишь отдалённо: формой домики были другими, вместо звёздного неба их окружали высокие хвойники, а тропинки, соединяющие домики и импровизированную главную площадь, были выделаны крепким камнем. Похоже, не так давно здесь была проведена неплохая работа. Редкие в такой поздний час разговоры лениво окрашивали чёрную ночь, а Икар всё двигался и двигался вперёд. Впрочем, белоснежную фигуру, пусть и крепко припылённую, да ещё и с блестящими отполированными крыльями, было сложно не заметить. Очень скоро он почувствовал на себе первые взгляды. Молодые Изгои, плохо помнящие события пятнадцатилетней давности, поглядывали с сомнением, перешёптываясь друг с другом. Лекарь из своей избушки, кажется, даже не высунулся. А вот те немногие, кто был постарше, вникали в лицо куда тщательнее, будто толком не умея поверить глазам. До тех пор, пока одна из них, блондинка с крепким багром в руках, вдруг не хохотнула зычно, так, что все обернулись. — Гляньте-ка! Никак Икар! Всамделишный Икар, точно! Тот, с которого всё началось! И тут взвились все, и молодые, и не очень. Всего пары секунд хватило, чтобы знакомое имя обежало гибкие умы Изгоев, передавшись из уст в уста, и почти тут же испуганные шепотки сменились хохотом. Живым и радостным, какой бывает, когда встречают старого друга. Честно признаться, такого приёма он едва ли ждал, но, похоже, это никого не волновало: Икар и опомниться не успел, как шумные тёплые люди, подхватив его под белы ручки, потащили гостя к костру, погреться от холодного уличного воздуха. Усадив на одно из обтёсанных кем-то старательно брёвен, всучили в руки красивую глиняную чарку. Обожжённая чьими-то заботливыми руками, она еле заметно поблескивала густым напитком в темноте, а в горле отозвалась жаром трав. Почти физически Икар почувствовал, как тёплые прикосновения настойки просочились по артериям в грудь и раскрылись там красным цветком. Щёки заалели мгновенно, а где-то рядом с ушами кто-то уже шутливо напевал, мол, есть такой остров, Крит. Похоже, даже эта песня по сей день гуляет между молодыми изгойскими умами. Да, некоторые люди никогда не забываются, как бы ни погибли. Икар здоровался, неуверенно смеялся, болтал, здоровался с кем-то, кого совсем позабыл — не успел опомниться, как следом за чаркой и тарелка горячей еды подоспела, да настолько, что язык жгло. Под сердцем что-то запело, как ни крути, а синтетике Полиса при всей палитре вкусов никогда было этого не понять. На выращенном красном картофеле похрустывала корочка костра, а странное мясо, чью природу он не хотел бы знать, сопротивлялось жеванию. Расслабиться хотелось, но не получалось, из головы совершенно не шли мёртвые бледные лица его летаргической команды. Иголкой вдруг уколола мысль — они и правда не держат зла? Ведь и впрямь, именно с него и его проклятых крыльев начался весь кошмар. Именно его идеи унесли за собой и Барда, и Музу, и даже Бродягу, что тоже так и не вернулся домой. Ох, а ведь точно. Надо бы разузнать, где же он теперь? Обраслеченный, винтик системы, какую роль в ней играет? А другие, тем временем, окружили Икара и не прекращали болтать, хватать за плечи и перебивать друг дружку, словно птичий хор. — А мы уж думали, больше тебя не увидим! — Ты ж, вроде как, из Полиса навсегда улетел. Что-то случилось? Беда какая? — И тебя не арестовали? С ума сойти, это там совсем нравы изменились! — А нам рабочие с Купола говорили, что ты вернулся, а мы решили, мол, слухи всё! — Тихо вы, олухи, тихо! Поликсин вернулась! И, как по волшебству, все понизили голоса в едином ритме, когда у кострища вырисовался новый, совершенно незнакомый силуэт. Женская возрастная фигура выступила из тени деревьев, двигаясь усталой, тяжёлой, даже чуть грузной походкой. Широкие плечи, крепкие руки, коротко остриженная голова и чуть заметно взмокший лоб от регулярного труда. На корпус наброшено самодельное холщовое пончо со странными рисунками, а в пальцах, истёртых стиркой и инструментами, медленно полз мешок, подтекающий чем-то, плохо различимым в ночной темноте. Мешок, впрочем, дама бессловесно бросила поварам, а сама присела у костра, когда все послушно расступились, выделяя ей место. Измученные морщинками руки выпрямились, вбирая тепло пламени перед собой, а на суровом, даже угрюмом лице вдруг выплыла улыбка. Усталая, но честная и удивительно спокойная, развевающая любую тревогу. Могучая молчаливая женщина несколько секунд бурила чёрным взглядом Икара, и только потом заговорила. — Доброй ночи. Чего не спим в такой час? А, вижу. — голос её звучал низко-низко, окрашенный временем и регулярным трудом, но совершенно беззлобно, — Ну-ка давайте по спальням, нечего на гостя наседать, как на диковинку. Завтра у нас не самый простой день. — Да когда ж были простые, Поликсин? — хохотнул звонко молодой охотник с другого конца констра. Та озарила его строгим, но добрым взглядом, заставив проглотить собственные слова на подлёте, — Ладно тебе, не бурчи. Главное, что охота была доброй. Вот, держи кружку. Выпей с нами. Совсем смурная стала, всё из-за Купола проклятого. Растёт и растёт. Скоро снова смещаться надо будет, глубже в лес. Хоть вообще не застраивайся. — Ай, молчал бы. Тут уж разберёмся, как договор велит. А впрочем, чарочку давай. Спать будем крепче. Запевай-ка песню, Кир, и готовь всех ко сну. — совсем разулыбалась барышня, негласно давая понять, что теперь за главную здесь именно она. Изгои лениво зашевелились, снова затянув «Легенду об Икаре» в честь гостя, и принялись разбредаться послушно по домикам. Поликсин, устало прихрустнув спиной, сползла поближе к костру, исподлобья всё рассматривая Икара своими пытливыми глазами. До чего странно, показалось ему тогда во тьме — откуда-то он точно знал этот взгляд. Чуть колкий, мрачный, внимательный, но бесконечно ласковый, — Я уж думала, не дождусь, как решишься нас проведать. О том, что ты вернулся в Полис, нам рабочие на Куполе уже всё прожужжали. Мальчишки с ними всякой безделушкой меняются, уже все друг друга знаем. С тех пор, как Барда нет, уже не стесняются дружить с браслетниками. Я Поликсин. Вроде как, главная здесь после Барда. Если вдруг чего — сразу говори мне. Ты тут какими судьбами? — Поликсин, надо же. Я-то думал, все Изгои отказались от эллинских имён, когда уходили. Выходит, нет. А меня, думаю, и так знаете. — и, для смелости выпив ещё глоток обжигающего настоя, Икар съёжился в страхе и стыде. Даже бесконечно вкусное острое жаркое в глотку не лезло, — Накосячил я, вот почему прилетел. Из-за меня вся команда в огромной опасности, и только Полис мог мне помочь. Новый архонт, мой бывший лучший друг, он…словами не описать, сколько для меня сделал. Чувствую, никогда не сумею отдать ему должное. Не переношу быть беспомощным. Руки опускаются. Почему-то мне кажется, что вы понимаете. — Дружеская рука нужна даже самым сильным из нас. Знаешь, я дитя своё потеряла в первые годы, дура была. Так всю жизнь за чужими смотрела. У кого мама с папой погибли, а кто неизвестно чей. Бывало всякое. Когда Персей приблудился, тоже стал одним из таких, неприкаянных. Вот и думаю до сих пор, вложи мы в него побольше, найдись у него друг, который помог и поддержал бы — пошёл бы на Полис войной? Не нашёлся такой человек. — чёрный взгляд пробирался сквозь языки пламени, словно силясь рассмотреть там кого-то. Нахмурила густые брови, словно сама с собой о чём-то споря, и вдруг разгладилась, возвращаясь к смурному гостю, — Видала я твоего архонта. Он нам всем шкуры спас, когда наводнение было. Казалось бы, ни Тесея, ни Барда больше нет, мог что хочешь творить, но зазвал нас под крышу, когда начались дожди. Всех забрал, расселил, определил, пока вода не сошла. Потом выделил людей, чтоб новый лагерь отстроить. Если он готов на такое ради незнакомцев, то что будет делать для лучшего друга? Ты хоть его спроси, нужно ли что от тебя, а если нет, то имей смелость принять помощь. Это трудно, когда только и делаешь, что ведёшь и капитанишь. Когда ты всегда вождь и лидер, которому даже плакать некогда. Вот для того лучший друг и нужен, чтобы подставить плечо, чтобы разделить на двоих. Если хочешь отплатить, если неймётся — то будь ему таким же. Позволь и ему поплакать в твоё плечо. Тесей вон никогда не плакал — и где он теперь? А Бард лучше что ли? Два гордеца, лишились друг друга на двадцать лет, и кому из них пошло на пользу? Тьфу ты. Молчание нарушалось лишь потрескиванием костра — похоже, теперь именно Поликсин сменила постового над пламенем. Она подбрасывала дрова. Неловко помогающий ей Икар возвёл глаза к небу — россыпь звёзд снова говорила на своём неведомом языке. Внутри вдруг сжалось всё в немой тревоге, а сердце непослушно потянулось назад, под Купол. Так, словно вовсе не пятнадцать лет миновало. Словно на дворе первые месяцы, когда юный капитан порой до боли в зубах скучал по дому. Наверное, и правда, из песни слов не выкинешь. Что-то в животе усмехнулось с издёвкой — какой же ты друг, что ты можешь дать, если по твоей вине они все на больничных койках? И тут же само себя перебило — паршивым другом он будет, если не предложит любую, даже эмоциональную помощь тому, кто действительно может что-то сделать. Что-то щёлкнуло и встало наконец на место в истерзанной ветрами кудрявой голове. Поликсин вдруг перевела на него знакомый тёмно-ореховый взгляд, прищуренный в лёгкой хитринке. — Бывших лучших друзей не бывает, Икар. — его имя она выделила особенным образом, чуть надкусывая последнюю букву. Пожалуй, только так оно и звучало правильно. Так оно звучало с детства, он это точно откуда-то знал. Отмахнулась Поликсин тяжёлой рукой, да кивнула в сторону неба, — Ну, что ты стоишь? Передавай привет Полису. Скажи им там, чтоб больше не расширялись, а то всю дичь распугали. Да заглядывай к нам иногда. Хороший ты парень. Попрощался он второпях, и взмыл в небо с ближайшей крепкой ветви. Светящийся шарик Купола отсюда виделся совсем игрушечным, пусть и куда больше, чем раньше. Шаловливые ветра подталкивали Икара вперёд, домой, в это смешное закрытое место, словно хихикая в открытые уши. Где-то готовилось медленно вставать раскатистое солнце, небеса постепенно светлели за крепкой спиной. Браслет покорно пискнул на КПП, разрешая войти внутрь, и, еле-еле заставив себя снять крылья, Икар быстрым ритмичным шагом направился в заветную высокую башню. В такой час большинство работников ещё спали, а улицы могли похвастаться лишь утренними работягами и ночными гуляками, пошатывающимися праздно у клубов. Цветы на городской растительности ещё не раскрылись ото сна, а башня была удивительно тихой. Похоже, что даже маленькая секретарша ещё не пришла на свой пост, а значит, препятствий совсем не осталось. Двери кабинета послушно открылись под прикосновением скандия — Брута здесь не было. Видимо, не соврал, действительно решил попробовать выспаться в собственной квартире. К своему стыду, пока что Икар не знал, где Брут проводит ночи, если не пытается работать без сна. Романтический беспорядок царил вокруг — распечатанная бутылка, недопитый бокал на тонкой ножке с тоскливым отпечатком бесцветной помады. Ох, он всегда бережёт свои чёртовы пухлые губы. Даже в вопросе жизни и смерти никогда не возьмётся кусать, скорее изнутри себя сожрёт. Модель города незаметно мерцала в режиме энергосбережения, а живой Полис лениво готовился к пробуждению, что наступит только через пару часов. Единственное, пожалуй, что привлекало внимание в этом затишье — личный компьютер молодого архонта. Похоже, отходя ко сну, тот пренебрёг привычной процедурой и позабыл выключить плоский изящный девайс. На рабочем столе красовались цветы. Снова. Мелкие и голубые, россыпью ползущие по поверхности. Один любопытный щелчок, второй — разного рода папок под всяческие рабочие нужды было непомерно много, и все так тщательно рассортированы, что даже трогать грешно. Наконец, уже готовясь отступить до утра, Икар напоследок ткнул на заветное «Удалённые» в правом углу монитора — и вдруг непокорно замер. Среди цифрового мусора, потерявшего уникальность, и непрошедших отбор проектов, пряталась незаметная папка, коротко названная «икар». С маленькой буквы, как он всегда называл что-то личное. Дальше — всё как в тумане. Едва ли Икар помнил, как зачарованно нажал «Восстановить файлы», как перед глазами рассыпались десятки небольших, от трёх минут до десяти, похожие друг на друга аудиофайлы. Какие-то больше, какие-то меньше. Все до одного датированы разными днями, месяцами, годами — да хранят небеса Брута и его треклятую дотошность в каждой подобной мелочи. И, самое главное, каждое из них было зашифровано особым образом — Икар отлично знал этот шифр. С его помощью данные может воспроизвести дрон. Кровь словно на мгновение остановилась во всех сосудах. Нерешительно рассортировав записи — от первой к последней — Икар глубоко вдохнул и весь обратился в слух. Кажется, нагнать ему действительно предстояло многое.