План "Экспансия"

Раздражение — главный враг здравого разума. Оно, как правило, только мешает. Мутит чистый холодный мозг, спутывает нервы друг с другом, связывая в узлы, покалывает в виске навязчиво. Когда Брут в последний раз спускался в камеры временного содержания, оно захватило голову почти полностью, жужжа в левом ухе — выпусти пар, выпусти, отыграйся на незнакомце, что решил летать в городе вопреки любой логике, нарушить закон в общенародный праздник. Разве он не заслужил, чтобы ты на него разозлился? Пусть знает, как попирать законы, отведи душу, давай. А сегодня, похоже, сон в несколько символических часов сыграл свою подлую, но рабочую карту. Спускаясь в подземный комплекс, Брут чувствовал, как пружинит шаг. Легко, спокойно и даже удивительно заинтересованно. Матовые мягкие туфли идеально сидели по ноге и совсем не скрипели, а летящие длинные рукава, что для парадного образа посверкивали золотом поверх обычных белых, крепко сковывающих руки — всё-таки Филомен, личный стилист, нанятый после назначения Брута на новый пост, свою работу делал отменно и получал за неё всяческие привилегии совершенно не зря, — оставались за ним еле заметным шлейфом, заставляя даже охрану сворачивать шеи следом. Если бы семь смертных грехов не были в Полисе атавизмом, то нынешнего архонта загрызло бы собственное тщеславие. Даже не зависть, та ушла сама собой, когда остались с отцом один на один, о нет. Завидовать нет смысла, когда единственный, на кого ты равнялся всю жизнь, может никогда не вернуться. Лишь гордыня, распускающаяся порой буйным цветом в ответ на всякую похвалу или пристальный взгляд. Впрочем, до тех пор, пока кошмарные сны и дурные мысли глубоко в лёгких уравновешивают её — всё в порядке, и можно дальше уверенно прищёлкивать каблуком опрятной туфли по матовым коридорам, уже приметив впереди несколько знакомых силуэтов. Огненная кудрявая Артемида, например, уже стояла по стойке «смирно», выпрямив спину до академического идеала, а за ней следом вторила парочка её подчинённых в небесно-голубой форме с металлическими застёжками. Куколки, не иначе, все идеальные, как с картинки. Похоже, что, завидев архонта издали, они даже старались не двигаться, всеми силами демонстрируя своё филигранное подчинение. В котором, впрочем, сомневаться не доводилось. Рядом суетилось ещё несколько человек — внутренние работники комплекса, протоколист и медный огромный разнорабочий с небольшим, но на вид увесистым ящиком и такими крепкими руками, что, казалось, способны и из камня жидкость выдавить. Аккуратные брови Брута вдруг едва заметно сдвинулись, а цепкий взгляд, проскользив по зрелищу перед ним, вдруг обострился, как у охотящегося кота. — Доброе утро, друзья. Нельзя ли узнать, по какой причине в блоке находится человек младшего статуса? Кажется, порядок допуска в последнее время никто не менял. В чём дело? Все замерли на секунду, как школьники, второпях придумывающие оправдание своей шалости. Сам же медный рабочий, от волнения несуразно вцепившийся в ящик, опустил глаза в пол, будто не здоровенный мужчина, похожий на глыбу, а маленький ребёнок. Внутри себя Брут усмехнулся в странной смеси жалости, снисходительности и удовлетворения: волнуются. Впрочем, ноту молчания торопливо оборвала Артемида, а её негромкий, но всё равно яркий голос загудел в стерильных стенах комплекса, словно янтарное сияние. — По моему приказу, архонт. Согласно Положению, начальник полиции имеет право осуществлять допуск сторонних лиц любого статуса при необходимости в разрешённые ей зоны. — и, кашлянув, словно в попытке сбить с себя весь этот неуместный юридический пафос, она продолжила, ни капли не утратив в уверенности, — Ящик тяжеловат, если позволите. Лука помог доставить его на место, как вы велели. В нём всё, что было изъято у вашего гостя несколько дней назад. Вы ведь велели принести улики, когда я закончу, и вернуть владельцу? — Верно, велел. В таком случае, я прошу прощения. Всё в порядке. — и, словно по внутреннему рычагу, светлое лицо Брута вдруг разгладилось в славной улыбке, моментально сменяя мягкую угрозу на привычную вечную милость. Ах да, улики. Точно. Ведь именно он распорядился, как только протокол будет выполнен, вернуть измученной землёй пташке её крылья. В совокупности с кучей другого пустошного хлама, который, однако же, в его волшебных руках запускался и делал свою работу, — Кстати говоря, а где Икар? Опаздывает, дай угадаю? — Уф. Каким-то образом он вышел со мной на связь, когда мы ещё были на базе. Очень извинялся и сказал, что задерживается, и чтобы начинали без него. — она вдруг тревожно дрогнула, будто бы сбрасывая наваждение, — Если честно, до сих пор не знаю, как он вышел на частную линию. Он сказал, что тоже не понял, как это сделал. А что касается чужака — хотите взглянуть, что мы у него отобрали? Если честно, мы с парнями поспорили, что вы скажете, когда увидите это. — О да, определённо узнаю Икара. — Брут нежным движением прихрустнул пальцами, окончательно заинтересованный сегодняшним гостем, решившим нарушить городскую целостность, — Теперь ты меня заинтриговала. Удиви меня, дорогая. Комнатка, в которой временно содержались улики, была не очень большой — закрытое помещение, озарённое характерными белыми лампами, чтобы ничего не упустить. Здесь проводился осмотр того, что требует монаршего внимания в частном порядке. Такое случалось нечасто, да и вообще, на самом деле, этот комплекс редко привлекал себе столько внимания в принципе, как за последние дни. Чужаков-то становится всё больше, так скоро и до туризма дело дойти может, рассмеялся Брут внутрь себя с колкой насмешкой над данностью мира. Ага, конечно, потешай свою гордыню мечтами о гостях, что смогут задирать головы в попытках рассмотреть бесконечный блеск Полиса. Яркая лампа впивалась в белый, прикрученный к полу стол, а на нём самом, словно монстр, извлечённый из непостижимых океанских глубин, лежало нечто, пахнущее ржавчиной и бензином. На первый взгляд эта вещь была, наверное, похожа на инфернальное, жуткое создание, что когда-то было живым, а теперь, лишённое хозяина, замерло в ужасе под светом лампы. Похоже, что изначально по своей сути это было допотопным инструментом для варки металла — вот только руки, в которые сварка угодила, сделали из неё необъяснимый сплав для всего на свете. Помимо этой самой сварочной насадки, это чудовище умело, кажется, пилить всё, до чего дотянется, стрелять с помощью странной смеси из пороха, серы и чего-то серебряного, что явно нельзя было трогать руками, и, теоретически, даже издавать какие-то звуки. Поистине волшебная вещь, сотканная из грубости, неряшливости и уверенности металла, нагромождённая сама на себя безобразно, но явно действенно. Рядом прятались и другие безделушки — резной карманный кинжал с витиеватой гравировкой, допотопное устройство, смахивающее на компас, что использовали люди до прогрессивного GPS, и длинный кожаный патронташ, набитый самодельными — о ужас — пулями из гнутого металла и пороха. Пара взрывных устройств, сорванных с пояса, малютка-шомпол, бронзовая резная фляжка, полная какой-то дряни, и чуть ли не чёрная от бесконечных грязных отпечатков пальцев книжка, исписанная торопливо сотканными формулами и набросками. Никак у нас в гостях изобретатель? Брут почувствовал, как мозг довольно искрится. Также, согласно отчёту, в этой комнате и правда хранились крылья — очевидно, сделанные здесь, не отличались они почти ничем, кроме, разве что, странной переплавки в одном конкретном месте, где должна находиться поясница хозяина. А ещё отличались ржавчиной и какими-то невнятными модификациями, прилепленными поверху, словно неумелым ребёнком. Разряжены они были полностью, а на попытку включения отвечали лишь тоскливой тишиной вместо звукового сигнала — похоже, аккумулятор накрылся окончательно. На мгновение колкая мысль влезла между извилинами — это что же, их и до такого можно довести? Это, получается, в такое состояние крылья могут впасть в совершенно любой точке их опасного мёртвого мира и больше не запуститься, оставив носителя в опасности, а то и разбив об землю? Обычно ведь такие проблемы решаются подзарядкой через солнечные батареи, которая происходит в процессе работы, но здесь, похоже, это была лебединая песнь. Вопросов стало только больше. Тревога подло разъела ядовитым пятном его доспех из уверенности точно в области сердца. Мысль о том, что ещё могло произойти с Икаром там, снаружи, теперь никак не оставляла в покое. Проклятые крылья. Всё с вами не так. — А теперь, Артемида, я хочу знать о нашем вторженце всё. Кто он, зачем он, почему он, и в каком таком Аду на земле собирают что-то подобное. Признаюсь, найди я этот самопал в свои юные годы — очень многое сложилось бы иначе. — восторг перед уродливой вещицей сдержать было трудно, как и пылающий мальчишеский интерес перед тем, кто за ней стоит. Лампа резала штуковину на резкие острые тени, заставляя воображение лихо дорисовывать все грани её использования, и Брут сам не заметил, как прикусил губу, словно приютское дитя, — Дай мне его. Сию же минуту, не собираюсь откладывать. Пора бы поговорить с нашим нарушителем покоя. — Вот чёрт, я проиграла пари. — фыркнула та в ответ, едва заметно закатив глаза, но почти тут же расслабилась обратно. Похоже, что натянутая ситуация собиралась чуть ли не в шутку переродиться, хотя в восторге от такого обилия чужаков никто не был. Впрочем, Брут соврал бы, если бы сказал, что не видит в её внимательных тёмных глазах азарта, — Я ставила, что ругаться будете, а Эфиальт — что вам понравится. Что ж, не в этот раз. Я вас провожу, архонт. — Похоже, не так и хорошо ты меня знаешь, а? — от души, кажется, окончательно отлегло, тревога отступила перед искристым интересом, подобный которому, признаться, долго Брута не посещал. С тех пор, пожалуй, как большая политика оттеснила из его жизни науку и эпоху бесконечных открытий. Как ни крути, а быть рядом с Икаром ему было комфортно не только лишь по старой дружбе. Восторг и бесконечное чувство первооткрывателя, светлое, огромное и яркое, вспыхнули снопом искр на весь Полис, когда эти двое встретились. Замызганные, в серой мышиной форме, но готовые сиять столько, сколько хватит фосфора в мозгах — ведь они есть друг у друга, и оба они горят одним и тем же, а значит, теперь всё нипочём. Впрочем, всё это далеко, а Икар, подумать только, до сих пор не прибыл. Что ж, значит, придётся начать без него. С лёгким шипением дверь открылась, впуская архонта в даже чересчур светлое помещение. Светло-зелёный куб без окон, охваченный светом нескольких белых ламп, что порой безжалостно режут глаза неподготовленному зрителю. В таком свете всякая выделяющаяся деталь кажется чётче в несколько раз. Брут очень сомневался, что освещение способно как-либо влиять на обоняние и передачу запахов — но, стоило только войти в помещение и замкнуть за собой двери, внутри дрогнуло сомнение. Амбре в камере стояло такое, словно сотня мёртвых пропойц, выкупанных в солёной воде, набилась сюда пару часов назад, да как следует продрыхлась, сопровождая всё громким храпом. На мгновение архонт почувствовал, как глаза заслезились, а в голове сверкнула запоздалая мысль — если он здесь задержится, то одежду придётся сменить. Любимая полупрозрачная накидка, блестящая под лампами нестерпимо и окутывающая лаконичный белый костюм под собой, теперь провоняет насквозь, и шанса на спасение нет. Деликатно прикрыв рот тремя пальцами, Брут проглотил спазм и стерпел — не впервой. Подкрашенные золотом глаза деловито прищурились, пристально впившись в источник этого запойного кошмара, сидящий точно посреди камеры, и, кажется, накрепко прикованный по рукам и ногам. На первый взгляд, кажется, ему было лет сорок — а на второй все пятьдесят с пшиком. Это было загорелое, хотя под слоем фонящей пыли различить это удалось не сразу, черноволосое чудовище мужского пола, ритмично постукивающее по белоснежному полу кожаным, неровно пошитым сапогом со странной пряжкой — в такт собственному неожиданно мелодичному свисту. На нём, кстати, тоже красовались следы дорожной пыли, что от каждого удара лишь ему одному известной мелодии осыпались понемногу вокруг. Кажется, угодил в пыльную бурю. Собранные в мелкий хвостик волосы венчали круглые металлические очки с чёрными стёклами — похоже, для работы с ужасным сварочным оружием — а один глаз, для которого они были предназначены, вовсе отсутствовал, закрытый странной повязкой, похожей на плевок чернил. Одежда, о следах бурной жизни на которой говорить, кажется, уже ни к чему, и вовсе словно сама с собой не вязалась. Карманам на тёмных брюках не было счёта на первый взгляд. На второй тоже. Поверх на тёмную свободную рубашку цвета густой крови, был наброшен лабораторный халат, по всей видимости, вовсе не отсюда. По крайней мере, опознавательные знаки были явно не Института. А откуда тогда? Голову всколыхнула почти мгновенная догадка, сделавшая всё ещё интереснее — этот тип и впрямь не Изгой. Он — кто-то гораздо дальше, загадочнее и, наверное, неприятнее. По запаху так уж точно. Оставшиеся Изгои знай себе живут в лесу поблизости, да никому не мешают, а это что такое? Наполненный любопытством, словно жидким золотом, до самых краёв, Брут приблизился, тщательно стараясь ни разу не скривить лицо в омерзении от запаха, что только усиливался. Кем бы гость ни был — встретить его следовало подобающе своему статусу. — Несмотря на то, с каким настроем вы решили ворваться в мой город, какие разрушения нанесли в процессе и скольких перепугали — признаю, вы меня интригуете. — чёткий чеканный шаг архонта замедлился и вскоре окончательно замер точно напротив чужака. Брут тщательно старался не хрустеть пальцами и не выказывать лишнего любопытства, но незнакомец, похоже, вовсе не желал перестать пялиться в потолок хоть на мгновение, будто улетел в какое-то очень хорошее место глубоко внутри себя. Условно, конечно. Если только варвары вроде него вообще способны на глубинные переживания, — Представьтесь же? Быть может, всё это — лишь недоразумение, которое Полис легко простит? По крайней мере, сейчас вы способны повлиять на это. — Ишь чё. — с характерным хрустом шеи, что бывает, кажется, если в пустой комнате сломать панцирь одному из тех огромных муравьёв, чужак вдруг изогнулся, вернувшись кое-как в исходное положение, и совершенно стеклянным взглядом вдруг вперился в Брута, словно разбирая того на части у себя в сумрачной грязной башке. За одно мгновение выражение лица из отрешённого перестроилось в почти что хищное, а безумный чёрный взгляд мелькал туда-сюда, не умея остановиться. Налицо была кошмарная алкогольная абстиненция, и это только на поверхности. Похоже, мучительно тосковал по своей изъятой фляжке. Запах перетёртого с радиацией спирта усилился, заставив через усилие крепко сглотнуть, — Ба-тюш-ки, никак сама важная шишка местная пожаловала? А отчего же такая честь, и для меня-с? А та, рыженькая, больше ко мне не придёт, я чего ж, обидел её чем? — «Рыженькая», если угодно — начальник моей полиции, и по отношению к ней я фамильярностей не потерплю. Лишь благодаря тому, как достойно она делает свою работу, вы, мой друг, ещё не валяетесь на полу этой камеры в обнимку с браслетом. — искренность, с которой лицо Брута выдало светлейшую улыбку, что полагалась арестанту, никогда его не подводила. Символически выразив презрение, он снова принялся шагать по камере вокруг, пристально и внимательно рассматривая неприятного гостя со всех сторон, — Но кое в чём вы правы — да, я, как вы выразились, «важная шишка». Здесь я издаю законы, храню безопасность и веду ход истории. А потому в ваших интересах со мной сотрудничать. Я прошу немногого — лишь рассказать о себе поподробнее, а самое главное, о цели вашего хаотичного визита. — Думаешь, не знаю, как вы все тут пошиты, а, хлыщ блестящий? — наглый фамильярный тон своего в доску алкаша вдруг резко переменился, стоило только чужаку осознать, кто же, чёрт возьми, до него снизошёл. Голос словно по щелчку перестроился на почти животное рычание, наполнился странной, совершенно волчьей злобой, а сам незнакомец, будто сбросив с себя расхлябанную ауру пьянства, выпрямился на своём невольном кресле, — Думаешь, не знаю, чего ваши улыбки сахарные стоят? Таких, как ты, на моей родине акулам швыряли. Знаешь, какие акулы стали после падения неба? Ага. Хорошенькие, тощие, голодные и злые, как сам Дьявол. Ты им кидаешь кого, связанного по рукам, а они и рады наброситься и разорвать на части, растащить так, что залив станет красным. Так что это ты мне скажи. Ты признайся, где он? Где вы его заперли, а, торгаши свободы? Ты не похож на того мужика, которого он описывал, значит, тот помер уже. Так вот, знай — убивать я умею. И из тюрем выбираться — тоже. И смазливых салажат вроде тебя портить тоже не прочь, если надо. И никакая побрякушка на руке меня не остановит. Захочу — разберу твой блестящий городок на части, а потом соберу из него сраный корабль Ноя. За смачным плевком, которым чужак метил на пол камеры, а угодил точно на носок ботинка архонта, мутным, табачным, полным смолы и ненависти, тут же последовал хлёсткий удар — Брут не стеснялся, если того прощала ситуация, выпустить наружу пару неприятных вольностей. Тех, которые нельзя показать ни СМИ, ни народу. Пожалуй, только Икар и знал о том, насколько же молодой архонт по юности обожал чесать кулаки, и как порой по этому скучает во взрослом терпимом мире. А бить в самое больное место, положим, поневоле его хорошо научил именно отец. Как и, впрочем, многому другому, что порой пряталось внутри резвящимися демонами. И в редкое свободное время не забывать тренироваться, чтобы совсем не изнежиться. Злое удовлетворение разлилось по венам, когда архонт, отлично зная, что запись внутри камер не ведётся практически никогда, крепко вцепился в сальные волосы зарвавшегося чужака, и, рывком оттянув их назад, вновь озарил того совершенно лучезарной улыбкой. Лицо уже вовсе не старалось спрятать брезгливость. Варвар зарычал, дёрнулся было пару раз беспомощно, да только уж слишком прочны оказались его новенькие белоснежные оковы. Никуда не денется, пускай хоть обплюётся, пусть хоть вечность сотрясает здесь стены своим охриплым от сомнительного курева голосом, пусть дёргается — всё равно не ему здесь диктовать правила. — На всякий случай хотел бы напомнить — терпения у меня много, и на всякого рода отребье его бывает любопытно тратить. Так что повторю ещё раз. Почётче. — и, преодолев усилием внутренней воли своё отвращение, Брут склонился поближе, мурлыкнув по-кошачьи на ухо и обдав чужака характерным ананасовым запахом, — Говорите, мой дорогой друг. Я вас внимательно слушаю. Какими же судьбами в наш маленький оазис? — Ну и чего ты начал без меня? Я разве так сильно опоздал? — раздался вдруг заветный серебряный голос там, за неожиданно открывшейся под шершавой рукой шипящей дверью. Она разошлась и тут же сдвинулась, не позволив любопытным взглядам полицейских офицеров даже краешком коснуться царящей внутри картины. Брут охватил трезвеющим взором родную сердцу фигуру — на белом комбинезоне уже виднеются следы топлива для шаттла розового цвета, на руках до сих пор перчатки, а на новёхоньких ботинках — институтские прозрачные бахилы, которые, очевидно, это чудо позабыло снять вовсе, припустив сюда на всех скоростях. Буйные локоны были собраны в пышный высокий хвост, лохматый и неопрятный, а искристый взгляд, поначалу взволнованный и любопытный, коснулся наконец-то их пленника. В тот же момент, стоило только взмыленному Икару оцифровать и передать в мозг увиденную картинку, глаза вдруг округлились в смеси из испуга и восторга, а на тонких губах вылезла такая торопливая живая улыбка, словно он до конца и не понимал, что происходит. Возможно, ещё не все химические соединения выветрились из буйной головы. Икар схватил вдруг себя же за щёки и вспыхнул, — Доктор Бонс! Да ладно! — Капитан! — и, на удивление, доселе буйный и упёртый варвар вдруг почти тут же расслабился в руках Брута. Всё его злое внимание утекло прочь через дыры вентиляции, сменившись стремительным облегчением. Единственный глаз сверкнул радостью, какая бывает у ребятишек, вперемешку с почти неверием, и только лишь тогда Брут заставил себя отпустить его волосы и незаметно вытер пальцы о складку костюма. Похоже, что ситуация требовала совершенно иного подхода, — Они выпустили вас? Всё нормально, всё хорошо? Они вам ничего не сделали? Капитан, я ничего не успел сделать, эти крысы городские арестовали меня и швырнули хлыщу на допрос! Чего это у вас на руке? Они уже завербовали вас своими браслетами? Ничего, снимем! И только теперь, кажется, в голове окончательно сложилась идиотская цепочка из не менее идиотских событий. Похоже, что это чудовище, кем бы оно ни было и откуда бы ни вылезло, в той или иной форме, но было из команды Икара. А значит, как бы ни хотелось как следует отоварить мерзавца способами разной степени легитимности — придётся заткнуть свой гнев за пояс. Икар неловко переминался с одной ноги на другую, кажется, ему до сих пор было чересчур некомфортно стоять на земле так долго, а вот воцарившийся запах, похоже, даже его чуть смутил. — Ну всё, всё, доктор, всё хорошо, можно выдыхать. Меня никто не обижал, если ты об этом. Больше того — приняли как гостя, я о таком и просить не мог. — удивительно было смотреть на то, как быстро под его голосом, мягким и дружественным, рычащее сально-пыльное существо в кресле для допроса наполнялось каким-то иррациональным спокойствием. Всё-таки умел он как-то проделывать это с людьми. Возможно, именно пустоши его и научили? Ободрительно положив руки на плечи своему товарищу, Икар не прекращал искренне улыбаться. Похоже, действительно радовался встрече, несмотря ни на что, — А этот, как ты говоришь, «хлыщ» — это мой друг, Брут. Помнишь же, я рассказывал. Тот, который с детства со мной был. Он стал здесь главным после смерти отца, и хорошо принял меня. Мне ничего не угрожает, и браслет этот никак на меня не влияет, это просто мой новый паспорт. А вот ты как вляпался, а, лучше скажи? — Этот-то? Это Брут? Тот самый что ли? Этот салажонок? — и, окинув отступившего в сторону архонта полным недоверия и почти ужаса взглядом, названый доктор, кажется, даже немного смутился, — Ты не выходил на связь, и я решил, что они тебя сцапали. Ты ж говорил, что так может быть. Что тебя арестуют, если ты вернёшься. Что ваш папаша злопамятный мужик, всё помнит. Влез и хотел тебя как-то вызволять, ну, знаешь, потребовать в обмен на заложника, или вроде того. Но их что-то дохера больно много оказалось, скрутили, как ребёнка. — А ведь я тебе говорил — не недооценивай могущество Полиса. Не очень дальновидно просто соваться сюда с оружием и ждать, что они стерпят. — мягко усмехнулся Икар, честнейшими глазами вдруг вцепившись в Брута с совершенно ясной мыслью, которую, впрочем, озвучивать пока что было ещё рано, — Эти люди очень не любят вторжения, наелись их уже достаточно. Им одного такого тебя ничего не стоило щёлкнуть. Брут, пожалуйста, мы можем обсудить это наедине? Пожалуйста. Знаешь же, по глупости не попрошу. — О да, снова недоразумение, я догадался. Многовато за последнее время всякого внештата, тебе так не кажется? — недовольство выскользнуло подневольно, соскочив с губ необходимостью, кажется, снова объяснять своим людям эту совершенно неподобающую ситуацию. Особенно весело будет тому, кому сегодня утром угрожали оружием, схожим с тёмной фантазией древних подводных богов, не иначе. Надо бы подослать Метиду разузнать об этом побольше и аккуратно сгладить этот вопрос. Впрочем, рассматривать на бронзовой физиономии Икара выражение, схожее с нашкодившим, но очень пристыженным ребёнком, было уж слишком непросто. Он сдвигал брови, сосредотачивал на собеседнике свой острый взгляд и едва заметно сжимал губы. Оба они, скрывшись за шипящей дверью и попросив Артемиду пойти погулять прочь из комнаты улик, где лежало неведомое стреляющее чудовище от мира оружия, наконец-то остались в тишине. Присев в рабочее кресло, Брут извлёк из кармана спиртовую салфетку и принялся аккуратно протирать от омерзительного плевка ботинок. А заодно и пальцы, если уж на то пошло, от пыльного жира с чужих волос, — Я понимаю, правда. Но и ты меня пойми. Даже если это член твоей команды, он успел натворить бед, и в ближайшее время показывать его городу точно не стоит. Хотя бы до полноценной дезинфекции. Нам лишние слухи пока что даром не нужны. — Я прошу лишь выпустить его отсюда. Этот человек, он…ох, тут сразу и не подступишься к тому, почему он такой. Помнишь, в день прилёта я рассказывал тебе про корабельных дикарей с полуострова Тортуга? Ну, тех, что нас хотели по доске в море спустить. — и, убедившись в том, что чуть хищный взгляд Брута по-прежнему прикован к нему, а всё внимание захвачено, смущённый Икар продолжил, неловко порой усмехаясь, будто пытался бережно сгладить углы. Удивительно, как же легко в нём это читается, — В общем-то, он оттуда. Мы именно там с ним и познакомились, он помог нам бежать с тем лишь условием, что присоединится к нам. Я вкратце рассказал ему нашу историю, но доктор Бонс, кажется, принял её слишком близко к сердцу. Он всегда принимает. Поневоле, но именно я внушил ему, что Полиса надо бояться, как душителя свободы — раз мы решились бежать из Рая на земле. Вот он и решил, что меня отсюда надо спасать. — Прелесть. Просто прелесть. Ещё мы морского дикаря-алкоголика не пытались адаптировать в цивилизованное общество. — впрочем, подобное объяснение хоть и не устроило Брута, но с задачей справилось — недовольство и злоба купировались сами собой. А может быть, всё дело было в кудрявом чудике, от которого снова пахло озоном и химикатами из Института, как будто ему снова неполных двадцать. До чего же смешной порой становится их реальность, — Впрочем, ты всегда любил бросать мне вызовы. И ни разу мне не удавалось отказать. Разве что, только за Купол я с тобой ещё не выходил. Значит так, Икар. Это чудовище, я настаиваю, отмывается, обретает свой, как ты выразился, «паспорт», и на время залегает на дно на конспиративной квартире. Проблем не будет. До тех пор, пока мы с Метидой и Деметрой не сгладим углы. А ты, в свою очередь, помоги мне поговорить с этим чудовищем нормально. И хотя бы чего-нибудь, кроме пустых угроз, от него добиться. Это просто варварство. — Ещё какое варварство. Хотя бы потому, что на Тортуге они все, если просто, варвары. У них, как и у нас, остались свои обрывки воспоминаний. Просто совсем другие. Про море, разбой, чёрные флаги и бесконечную наживу. Напомни мне рассказать поподробнее, откуда он у нас такой чудной взялся. На самом деле, доктор Бонс — отличный парень. Мы местами живы благодаря ему и остались. И даже не один раз. А ещё ему единственному удалось меня как-то раз опоить. — рассмеялся Икар совершенно искренне, словно говорил вовсе не о тех, кто брал его в плен и едва ли не казнил публично, а о романтическом воспоминании, что грело сердце своим алым огнём. Брут поймал себя на мгновение на том, что смотрит неотрывно на охваченного белым угловатым сиянием лампы товарища, следит пристально и зачарованно, уже и вовсе забыв о попытке оттереть белоснежный ботинок. О да, опоить Икара — дело почти невозможное, и уже только за это Бруту хотелось пожать чужаку руку, предварительно обтерев ту спиртом. Бывший платиновый мальчик никогда не любил испытывать свой мозг на прочность всякого рода веществами, а если такое и случалось, то всегда заканчивалось растроганными слезами и спутанным языком, пытающимся объяснить первому встречному парадокс колеса Аристотеля. Если кто-то опоил его в пустошах, он определённо стоит внимания. Нет, прекрати улыбаться, сейчас же. Ты таращишься на него уже слишком долго. Это неприлично. Надо прийти в себя. — Ловлю на слове, с тебя хорошая история про пьянку на пустоши. Позволь мне отдать сопутствующие распоряжения насчёт этого твоего доктора, а сам далеко не уходи. Мне есть с чем тебя поздравить сегодня, в этот раз по-настоящему. Веришь мне? — Тебе — всегда, мой предатель. Почти физически Брут почувствовал, как эти слова отпечатались на задней части шеи тёплым прикосновением, хотя стояли они друг от друга на расстоянии пары шагов. Тронуло, ошпарило теплом, искренностью, морем нежного белого песка просыпалось в уши, обволакивая здравый разум безвозвратно. Брут из прошлого, раны которого рвались каждый день, окропляя кровью и слезами пустую квартиру с прослушкой, уловив это чувство, взвыл бы от боли, зная, что ошибся фатально, и этот раскаляющий душу голос в его жизнь не вернётся. Брут из настоящего едва держался, чтобы не потонуть в нём — необходимость держать себя и хранить лицо удерживала от прыжка в заветную похвалу от заветного человека. Он верит. Он доверяет и не боится. Он распахивает свою душу, снова, уже не раз обожжённый, но всегда готовый дать новый шанс. Раскрывает объятия, впуская предателя в них, смотрит прямо и улыбается. Бессовестно. Оба они покинули комнату с уликами, неловко о чём-то посмеиваясь, попутно щелчком пальца Брут скомандовал медному рабочему, что до сих пор кротко стоял в коридоре, вскрыть заветный ящик размером с него самого. Там лежало всякое, крепко схваченное креплениями, чтобы не болталось — инструменты, безделушки, амуниция и выстиранная тщательно одежда, на поверку оказавшаяся комбинезоном, сотканным из различных кусков чего-то. Всё чуть ли не хрустело и пахло кондиционером. Но главное во всём этом ящике всё равно было совершенно не это. Лукавый и даже шуточный взгляд кудрявого гостя в одно мгновение вспыхнул природным огнём восторга. — Мои крылья! — пронесшись мимо миниатюрной молнией, Икар хотел было уже схватить вещицу, заветную и родную, но в последнее мгновение кротко остановился, бросив на архонта взгляд, выражающий смущённое «можно?». Точно такое же бессловесное согласие он получил тут же, и, отстегнув родной сердцу гаджет от ящика, Икар нырнул в крепления обоими плечами и, закружившись по полу, будто дитя, заметался вокруг, и мимикой, и глазами, и даже немного телом. Словно так и норовил сорваться и полетать по коридорам, да только невысокие потолки блока камер мешали. Кажется, даже дыхание вдруг участилось, когда он, рассматривая второпях любимые крылья, трепетно уставился на Артемиду, — Спасибо, спасибо! Ух ты, вы чего с ними сделали? Да они сверкают, как блюдечко! И заряд весь восстановлен, и шарниры помягче стали! Ну дела, ну ребят, не стоило так хлопотать. Я бы сам, ну честное слово, я…ох, не могу, да они при выпуске так хорошо не выглядели. Спасибо огромное, правда. Честно. — Обращайся, летун. — с довольного лица Артемиды не слезала улыбка, ещё бы, такую детскую радость очень трудно проигнорировать, — Только больше не носись под Куполом без спроса. А то снова повалю, мало не покажется. Этот, твой, тоже думал, что сильнее нас всех. Рассмеявшись по-доброму, она подала условный знак своим ребятам, и очень скоро процесс управления камерами зажужжал сам собой. Неуместно громкого грязного Бонса вывели из помещения вон, очевидно, собираясь где-то его отстирать, желательно в машинке и целиком. Пара полисменов упаковала его оружие и крылья в тот же самый проклятый ящик, после чего окончательно покинули помещение, а архонт вместе со своим кудрявым гостем, на ходу сочиняя достойное оправдание, которое придётся сказать по телевидению, никак не умели наговориться. Впрочем, так ли это удивительно, если и до расставания им не хватало на это всей жизни с первого дня их дурацкой встречи? Да, той самой, когда новенький Брут решил позадирать задир и, вычислив их через кудрявого мальчика, которого было в ходу обижать, подбил того подбросить самопальную шашку из дыма и жара в задний карман обидчика. А потом оказалось, что кудрявый мальчик, вот этот вот самый, стал самым, пожалуй, лучшим событием за всю его чумазую жизнь, обросшую с возрастом лоском, условностями и компромиссами. Подбросить петарду или подорвать трубу в подвале — уже не тот способ, которым можно решить проблему, да и старые добрые кулаки уже не в моде, а наговориться с ним, словно встретились впервые, не получалось. Вокруг посвистывал полуденный ветер, а дорога вела в Институт — ведь пора было запускать заветный шаттл. На платиновый браслет архонта прилетело краткое, лаконичное сообщение от такой же лаконичной Афины: «Закончили, приходи и возьми на контроль». А значило это именно то, что совсем скоро миссия по спасению несчастных, застрявших в пустошах, даст своё начало. — Кстати, о Деметре — она мне оборвала все телефоны, ужасно хочет видеть тебя в студии. Я отбрыкиваюсь столько, сколько могу, но, боюсь, вечно это длиться не сможет. Однажды она разбудит меня среди ночи, и я проболтаюсь. — саркастично рассмеялся Брут, стараясь дышать поглубже после холодного и пустого воздуха светлых зелёных подземелий. Часть растений, обвивающих город своей пушистой любовью, цвели и издавали настолько сладкие запахи, что даже внизу было хорошо слышно, — Так что советую подготовиться, ещё немного, и она начнёт подсылать к тебе своих людей, лишь бы подловить и хоть что-нибудь узнать. Этот твой доктор, конечно, способен стать временной сенсацией, но тебя навряд ли перебьёт. Ты всё ещё интрига, которая никому не снилась, и однажды она тебя заполучит. — Деметра всегда была целеустремлённой. Но я не очень понимаю, почему вообще вокруг меня такой шум? Я, если честно, вообще думал, что прошло уже много лет, впору бы выбросить меня из головы. А тут столько внимания. Как-то уж совсем непривычно. За мной так шеи не сворачивали, когда я при платине был. — впрочем, как бы Икар ни пытался спрятаться, со стороны было хорошо заметно, как сильно он отвлечён от темы. Пытается слушать, пытается думать, пытается хихикать, но внутри всё прячется комок из чего-то, ещё не решённого и очень волнующего, — Брось это, дай ей мой контакт, я сам поговорю. Ещё чего не хватало, тебя ради этого дёргать. Может, и правда пора подготовиться и чего-нибудь наговорить. Хотя я и правда не знаю, чего она хочет услышать. Про пустоши? Про восстание? Может, про то, как не умереть в серебряных дюнах? — Вероятно, про всё и сразу. Она завалит тебя вопросами, уж поверь. С твоим образом здесь чего только не происходило, пока тебя не было, и сейчас далеко не самый пик интереса. — Брут чуть горько усмехнулся, поневоле возвращаясь в самые ранние после отлёта годы. С высоты времени сложно было даже представить, что сравнительно недавно в Полисе реальность была именно такой, но воспоминания были уж очень чёткими, — Силами нашего драгоценного отца твоё имя сперва было чуть ли не синонимом государственной измены. Его произносить-то считалось чем-то ненормальным, не то что пытаться сочувствовать. Я попытался замять это как можно сильнее, когда встал на его место, напустил тумана и неоднозначных фраз, но, сам понимаешь, убедить полисян в чём-то легко, а вот заставить их забыть — куда сложнее. Они окружили тебя загадками и выдуманными историями, а бояться почти перестали. А теперь ты прилетаешь, врываясь ровно в день Наречения, и общество очень хочет ответов. А Деметра хочет сенсацию. — Брут, знаешь, — отстранённый тон, скованный его собственными смурными мыслями, в какое-то мгновение сменился на кроткий, смущённый, почти трепетный, обычно совершенно Икару не свойственный, и внимание монарха было поглощено беззаветно, — Насчёт этих крыльев. Я очень рад получить их обратно, но…в Полисе ведь всё ещё нельзя летать, да? — Да. Боюсь, что да. — шестерёнки запустились практически сразу, складывая незаданный вопрос из жестов и звуков. Икар всё ещё переминается с ноги на ногу. Всё ещё оглядывается, поднимая глаза в небо. Прищёлкивает креплениями, слишком резко останавливается на ходу и то и дело пытается встать в позу прыжка с разбега. Земля слишком сильно тянет к себе, когда много лет ты почти что не покидал нависающих над ней небес. В голове уже даже вспыхнул простейший план, основанный на доверии, как можно помочь птичке снова взмыть в воздух. Но уж очень сильно внутреннее тщеславие просило, чтобы он сказал это вслух. Чтобы Икар попросил об этом, а Брут смог дать ему готовый план, насладившись сиянием глаз и живой, трогательной улыбкой. Чтобы его попросили, а он мог подарить, искупаться в благодарности и одобрении от человека, в отдаче которого нуждался, пожалуй, даже больше, чем в отцовской — Ну же, Икар. Не надо на меня так смотреть. Говори-ка, что думаешь на самом деле. Не стесняйся меня. — Что мне делать, если я хочу снова вернуться в небо? Понимаешь, когда столько лет проводишь в полёте, садясь только на привал, на земле находиться подолгу всё труднее. В первые дни мне вообще казалось, что крылья всё ещё со мной, фантомно. Тело тяжёлое. Похоже, что без крыльев я уже просто не смогу. — и, окончательно смутившись собственных просьб, он вдруг отвёл свой бездонный взгляд совести, и самого себя же схватил за локти, — Словно маховые отрезали. — Однажды любая певчая птица захочет подняться в небо. Это ведь и случилось с тобой, когда ты сбежал, правда? Думаю, мне есть, что тебе предложить. Как насчёт пропуска за Купол, который ты сможешь показывать на КПП для пересечения границы туда и назад? Его вполне можно вшить в твой браслет, если удобно. Что скажешь на это, а? Перед ними выросло изумительное в своём стиле, тонкое и похожее внешне на несколько изящных изгибов ткани здание Института. Охваченное тёплым ласковым светом солнца, отфильтрованного Куполом, оно по-матерински зазывало обоих внутрь, приступить уже к контрольной проверке и запуску шаттла-спасателя. Что дальше — покажет лишь время. Сейчас Брут видел перед собой лишь одно — то, как в космически красивых глазах напротив одна за другой зажигаются звёзды. Казалось, словно от неверия в эти слова Икар заискрился внутри так сильно, что это стало совсем заметно. Обожжённый беспощадным миром снаружи, словно глиняная прекрасная скульптура, сильный и крепкий духом, любимый лидер среди своих — но всё ещё слишком трогательный, словно дитя, когда получает такого рода подарки. Сжимает тонкие губы в улыбке, дышит учащённо и старается не взвизгнуть по-детски. Тоже держит лицо, только совершенно по-своему. Тоже прячется. Сердце стукнуло в висках. — Ты об этом не пожалеешь, Брут. – и, вдохнув поглубже, он словно сбросил с себя наваждение. Во взгляде мелькали вспышки, словно внутри него запульсировало сразу несколько безумных, но отчего-то рабочих идей. Что-то задумал. Зафиксировался, загорелся, — Я тебе обещаю. Двери Института сомкнулись за ними, напитанными солнцем и странным волнением, а неловкие разговоры скрылись за стенами. Каждый из них был ведом своими мыслями, и каждый из них желал узнать о другом как можно больше. Ещё немного — и операция «Сотерия» запустит свой целительный ход.