План "Экспансия"

— А всё-таки, неужели на всё это у вас хватает воды? И потом, этот ваш химический дождь тоже нужно как-то смывать, да? Если так, то не представляю, где вы столько берёте. Столько не было. Шли молчаливо, и Икару давалось это с трудом. В груди и горле не умещались вопросы, что так не терпелось задать по-настоящему. Быть может, когда странный накал между ними двумя хоть немного сгладится, получится что-то сказать? Дурацкое чувство, будто Брут притворяется перед ним всесильным, а настоящую реакцию проглатывает внутрь. Вот бы открылся. Вот бы хоть ненадолго позволил себе быть собой, а не царственной особой, которой во всём следует держать лицо. В конце концов, как ему рассказывали когда-то удивительные люди у костра, и Тесей в своё время не был похож на себя, верно? Хотя, должно быть, сейчас Икар просил внутри себя невозможного, и сам понимал это даже слишком хорошо. Уж очень много ты хочешь, одёрнул он себя бессловесно, от человека, которого оставил здесь много лет назад совсем одного. Слишком много ищешь у того, кого столько времени не видел — и того, кто столько же не видел тебя. Неизвестно ведь, что теперь за мысли прячутся в этой благородно посеребрённой голове. Потому, должно быть, простой бытовой вопрос соскользнул с губ сам собой, когда садились в транспорт архонта, когда набирали скорость, когда пейзажи за окном слились в безобразное быстрое месиво из огней, окончательно спутав картинку. Лишь бы хоть как-то разрядить обстановку. Икар сидел собранно, сложив на коленях руки — как ни крути, а здесь он всё-таки в гостях, и это до сих пор чувствовалось слишком явно. Полис не хотел быть для него домом, отвернувшись, словно рассерженный родитель. Воздух чувствовался тяжёлым и холодным. — Скажем так, у нас был один неприлично мокрый год. — грустно усмехнулся Брут в ответ, странным взглядом исподлобья изучая своего гостя дальше. Сидит удивительный, укутанный в этот свой летящий наряд, чёрно-белый, геометричный, чуть блестящий. То ли свой, то ли чужой совершенно. Отлично, кажется, понимает, что прячется за такими простыми вопросами, но поддерживает эту глупую игру, желая переходить к тяжёлому ничуть не больше своего гостя. Ещё бы. Тема наверняка впереди неприятная, — Буквально через полгода после похорон отца начался дождь, который длился целый год, лишь с мелкими перерывами. Это было что-то почти библейское — мы были похожи на пузырь воздуха посреди плещущейся воды. Признаюсь, тогда было страшно, ну, знаешь, когда снаружи колоссальная масса воды, а в Полисе становится вдруг сырая земля. Купол спас наши жизни в тот год. Мы вобрали всё, на что хватило насосов — нуждаться в воде ещё долго не будем, любой дождь лишь пополняет и без того полную чашу. Думаю, ты заметил, сколько по городу воткнуто ливнёвок разных форм и размеров, да? И наверняка помнишь фильтрационный отсек, который в инженерном комплексе. — Да брось, фильтрам Полиса не хватит ресурса на такие объёмы! Если вся эта вода циркулирует по городу, то какие мощности там должны быть? — где-то в этот момент внутри образовалось наконец-то живое понимание, насколько сильно Полис продвинулся в своём новом безумном векторе развития. Каких размеров должны быть фильтры, способные пропускать столько воды в день? Да чёрт с ними, с фильтрами — что ещё теперь работает настолько критически мощнее? Любопытство стало подступать к ушам, детский восторг заставил слегка захлебнуться воздухом, а сидящий напротив Брут не удержался от горделивой улыбки, пусть и довольно слабой, — Боюсь представить, что вы ещё наворотили во внутренних отсеках. Хочу посмотреть. Позволишь? — Тебе и твоим ключам, что ты туда уронил в первый год, такое и не снилось. Конечно позволю. Просто не всё сразу. — усмехнулся архонт в пальцы, бросая мягкий взгляд прикрытых глаз за окно. Чем-то смущён, озадачен, заморочен, не может вырваться из собственных мыслей. Икар тоже не мог, на самом-то деле, ведь сотканный из света образ Музы плясал в голове беспощадно, продолжая петь свои колыбельные в поисках прежнего места, где хранилась память о ней. Боже, укололо вдруг до смешного, а Брут помнит про тот дурацкий случай с ключами от подсобки, что Икар уронил в фильтры, когда только знакомился с лабораторией. Он тогда испугался, что всё сломал, и чуть со стыда не сгорел. С ума сойти, это что же он ещё помнит? Автомобиль неспешно притормозил около заветной башни, наконец-то прервав этот странный, но довольно искренний разговор, — Пойдём в кабинет, Икар. У нас с тобой сегодня непростая ночка. Впрочем, простых в ближайшее время ждать не приходится. Башня архонта была странным явлением — одновременно прежней и совершенно, полностью чужой. Как и сам Брут, должно быть. Монументальное, высокое, потрясающее в своей форме, схожей с пером, строение, теперь оплетённое ласковыми лозами и трубами с раствором, что прячутся под ними, будто зажило новой жизнью, и в то же время чувствовалось так, словно Тесей лишь ненадолго вышел. Так странно, неправильно было теперь приходить сюда, в те же коридоры, те же прозрачные лифты до самого верха, мимо тех же офисных комнаток с разными отделами, где каждый занят своим делом, а сейчас, под вечер, собираются неспешном по домам. В основном местные работники как один сверкали серебром. Здесь сильнее, чем везде, чувствовалось его положение — гостя, в любой момент способного стать врагом. Стены глядели придирчиво, словно только и готовясь выпустить из-за угла утерянную фигуру Тесея. Потому, должно быть, ещё страннее было понимать, что теперь это место принадлежит и подчиняется Бруту — да, тому самому Бруту, который изгалялся перед отцом в тщетной попытке спасти план по продвижению крыльев. Боже, он ведь чуть на носочках перед тем не плясал, лишь бы поверил. Смешные два метра от земли он тогда выторговал, лишь бы хоть что-то суметь сделать от изначальной идеи. Даже не понимая тогда Икара до конца, он старался и вытягивал из Тесея крупицы согласия по одной, пока тот не расслабился и не предложил компромисс сам. Подумать только, а ведь поначалу, ещё не получив от ворот поворот, они презентовали крылья как инструмент для географических открытий. Что ж, усмехнулся Икар себе под нос, примерно так, должно быть, вопреки всему и вышло? Жаль только, что у него одного. Жаль, что без Брута. Коридоры постепенно темнели, а немногие оставшиеся сотрудники, слыша знакомые кошачьи шаги поблизости, послушно притихали — хотя, кажется, перестали отдавать честь, как было принято прежде. Похоже, что даже в таких вещах Брут склонен к панибратству. Хватает деликатного кивка в пару секунд, чтобы отметиться друг перед другом, и почтительной тишины. Икар отчётливо слышал, как местные сплетничают — как обсуждают его, как тревожно передают из уха в ухо последние слухи, как плодят дурацкие неправдивые истории вокруг его личности — и понимал, что Полис, похоже, совершенно позабыл об истинных мотивах, что когда-то вели его в восстании. Если так подумать, обо всём позабыл — превратил Икара в легенду, сотканную из тайн и противоречий, в загадочный образ, который некому раскусить. Сам он такого не любил — но это лучше, чем ненависть, верно? В конце концов, он хорошо знал, как пропаганда способна искажать память. Порой она способна заставить перестать верить собственным глазам. — Доброй ночи, Метида. — приветливо мурлыкнул Брут, выдернув вдруг своего гостя из пространных глубинных мыслей. За секретарским столом, неторопливо собирая личные вещи в компактную стильную сумочку, сидела молодая девушка, навскидку золотая. Лет где-то за двадцать, не больше, как и почти всем приближенным Брута. Жители Полиса в целом-то быстро взрослели, а старели медленно — такое уж было общество. Девушка, судя по всему, новый секретарь правителя, скованная опрятным бело-золотым костюмом с курточкой, была удивительно миниатюрной и отчего-то похожей на маленькую мышку. Черноволосая, с двумя смешными детскими гульками, что топорщились из общей длинной причёски, и парой серебряных прядей в тон причёски архонта, она методично и словно по пунктам закрывала своё рабочее место на ночь: собрала сумочку, выключила компьютер, протерла тот быстренько салфеткой, упорядочила пару бумажек с набросками на завтра, и только лишь в процессе улыбнулась Бруту в ответ тонкими губами. Впрочем, того это, кажется, совсем не смущало, словно всё в порядке вещей, — Умница, не засиживайся. Вентилирование уже началось, поторопись домой, а то сдует. Икар, знакомься, это Метида — мой секретарь и верный друг. — Привет! Рад видеть. Это ты теперь смотришь, чтобы он вовремя спать ложился? Хорошо, если так, ему самому это доверить нельзя. — прежде Икара сильно смущали новые знакомства, в далёком дурацком прошлом, в котором можно было позволить себе быть закрытым и нелюдимым настолько, насколько разрешала медийная жизнь. Вот только раскидистые пустоши не баловали мирными незнакомцами, как и, в общем-то, вообще любыми, и теперь было только в радость улыбнуться кому-то новому. Вот только, кажется, Метида его радости не разделила совершенно — окинув гостя взглядом, схожим с ведром грубого талого льда, сошедшего лавиной с гор, она вдруг сдвинула широкие брови и, символическим кивком попрощавшись с Брутом, стремительным шагом покинула приёмную. Только что дверью не хлопнула, благо, те были автоматическими и такого не позволяли. Чувствовалось это так, словно холодной водой окатили, и Икар как-то совершенно не сумел этого понять. Кого это он успел здесь обидеть? Разве он вообще лично знал эту девочку? Вопросы зароились в голове непониманием, и, пока Брут прикладывал браслет к заблокированной двери в кабинет, полезли наружу, — Чего это она? Я что-то не так сказал? Или твой сон — больной вопрос для всего офиса? — Нет, боюсь, что дело совсем не в этом. Хотя, справедливости ради, одно время я не попросту сбил режим сна, а фактически сверг. С тех пор Метида за мной приглядывает, и даже не по заданию, а от чистого сердца. Незаменимая девочка. — дверь с лёгким сладким шипением открылась, выпуская в приёмную холодный кондиционированный воздух. Пригласительно кивнув и пропустив своего гостя в кабинет, Брут посмурнел окончательно, будто внутри разбилось что-то маленькое, — Если честно, была у меня надежда, что она с тобой хотя бы поговорит. А что насчёт её обиды, это лучше ты мне скажи: Мелания всё ещё в вашем отряде? Вопрос, кажется, был риторическим и созданным лишь для того, чтобы подтолкнуть к размышлению припылённый приключениями разум. Загадка, признаться, сразу в голове не щёлкнула своим очевидным ответом. Конечно, он помнил Меланию. На момент побега из рая ей было около тридцати, и она, серебряная государственная служащая, отказалась от любых привилегий, отправившись в полёт с другими. Полная внутренних вызовов, энергии и азарта совершать огромные прекрасные глупости, Мелания, безусловно, упивалась полученной свободой. Давненько не приходилось о ней вспоминать — всё-таки, в нынешнем отряде её уже не было уже изрядно времени. Это что же выходит, обиды маленькая секретарша копит именно за неё? А отчего же? Быть может, сбежавшая из дома старшая сестра? Или, того хуже, мать? В голове промелькнуло еле живое воспоминание: сидя у костра на привале, слегка пьяная от самопального алкоголя Мелания сболтнула, что оставила в Полисе мужа и дочь, которых давно не любила, вот только серебро не давало ей это признать и разорвать связи. Правда гадко отозвалась на хребте, снова оказавшись привычно неудобной. В конце концов, он не был волен выбирать попутчиков и судить их за их мотивы — и далеко не все из них были хорошими людьми. Хотелось бы ему верить в то, что все вокруг него прекрасны — хотят свободы, духа исследования и бескрайних просторов нового мира. Вот только с правдой пришлось примириться даже такому упрямцу, как Икар. Рассказать Метиде всё так, как есть, будет очень нелегко, да и вряд ли та стала бы слушать. Кто бы на её месте поверил тому, что увёл матушку из семьи? Кабинет озарился светом, уловив первое движение в своих стенах, и распахнул перед Икаром свой таинственный облик. Здесь определённо стало светлее. Да, помнится, если Тесей любил полумрак, ведь иначе от повсеместного света у него уставали глаза, то Брут не поскупился на то, чтобы охватить им каждый уголок. Геометричный, минималистичный и не особенно-то замысловатый, кабинет таил в себе массу деталей, что заметны будут только тому, кто достаточно хорошо знает его хозяина. Вечерний Полис перекликался с этим бело-голубым коробом, отбрасывая восторженные полутени внутрь помещения — на странные скульптуры из броского камня, лишь символически изображающие птиц, на декоративные стеллажи, на тщательно скрытую в стене нишу, в которой, Икар был готов поставить свою голову, хранился алкоголь. На характерный тонкий бокал, что горестно хранил в себе совсем недавние следы спиртного, прямо на рабочем столе. На тщательно сокрытые, но всё-таки заметные в матовой капсуле для хранения крылья - наверняка нетронутые ещё с тех дней, они тихо поблескивали в ожидании своего часа, как экспонат в музее. И, разумеется, на главную звёздочку всего этого помещения, на крупную, объёмную карту-макет Полиса, полностью доступную к управлению и анализу его пытливым умом. Интерактивная и лишь слегка подсвеченная, чтобы не нервировать мозг, она на деле была чем-то вроде информационного стола но, о небеса, как же изящно исполнено. Восхитительно и, признаться, весьма похоже на Брута — всё, что он сотворил с полутёмным кабинетом отца. — Что ж, думаю, кое-какой план касательно твоих товарищей у меня есть, пусть он и небыстрый. — Брут стремительно обошёл карту и, смахнув экран в сторону, распахнул объёмный чертёж, охваченный строгим синим светом. Икар весь обратился во внимание, сфокусировав потерянный в белоснежных чертогах взгляд. Строго говоря, это был не совсем чертёж — скорее, его трёхмерная версия, сотканная из полупрозрачного неонового полимера. Он податливо принимал форму под тонкими пальцами архонта, обретая чуть более чёткие черты. Было в этом, признаться, что-то художественно красивое, то, как деликатно и капельку властно Брут работал над своей удивительной глиной, — Так, фокусировка, чёткость рендера — вот, взгляни. Я набросал проект за сегодня, но в Институте, думаю, его быстро доведут до ума, если я хорошенько на них поднажму и приостановлю другие проекты. Если совсем коротко, то это шаттл-беспилотник, который, ориентируясь по данным, полученным с дрона, будет способен забрать тех, кто остался там, и беспрепятственно вернуть в Полис. Дрон отправили, как только смогли, спасибо координатам, что ты отметил в день прилёта. Он разведает обстановку, скоро должен быть там. — Это…это же потрясающе! — задохнулся на мгновение Икар, только представив, что весь этот кошмар, связанный с железной девой из-под земли, может и правда кончиться быстрее, чем он опасался. Брут и правда всё придумал, подумать только, даже чертежи уже набросал! Руки тут же зачесались, правда, кое-где их подправить, и, сам того не заметив, Икар подключился к процессу футуристической лепки. Архонт принял это безропотно, лишь чуть сдвинувшись, словно уступая место, и подправив масштаб для удобства — так, словно они всё ещё были мальчишками, что вместе копаются в лаборатории в поисках неуловимого, но такого важного открытия, что постоянно ускользает. Когда все делали вид, что важен результат, но куда большее удовольствие Икар находил в процессе совместной работы. Когда его понимали с полуслова, а порой даже без слов, когда после заветного «дай-ка мне ту, ну, красную!», он практически в тот же миг после удовлетворённого «ага» получал в пальцы нужную отвёртку или, чего лучше, мультиметр, о котором просто не успел вслух попросить. Порой и слова друг за другом удавалось заканчивать, а Лия могла лишь покачивать головой в смеси из очарования и разочарования. Кудрявая голова Икара погрузилась в работу мгновенно, подправляя влюблённо детали то тут, то там, а внутренний балабольный ящик явно не желал отставать, — Я завтра же вернусь в Институт и помогу им всем, чем смогу. Афина же, надеюсь, ещё там? Вот она скривится, когда меня живьём увидит! — Прошу тебя, умерь скорость. Полюбоваться всей палитрой скепсиса Афины ты ещё успеешь — она теперь руководит Институтом, как раньше, когда мы были мальчишками. — чуть мрачно усмехнулся Брут, внимательным цепким взглядом выискивая неровности и неточности в своей модели. Работы на такой шаттл уйдёт немерено, но вдруг и правда получится? Одна мысль о том, что всё и правда удастся исправить, что они, может, и не опоздали вовсе, придавала Икару сил столько, что, казалось, он мог сегодня вовсе не спать, — Мне кое-что нужно от тебя. А именно — когда отправишься в Институт, расскажи Афине и другим в мельчайших подробностях, как всё было, что ты видел, и на что это больше всего было похоже. Нужно понять, не сумеет ли эта железная дева навредить шаттлу так же, как твоим товарищам. В конце концов, какое расстояние от неё можно считать безопасным? Тонкостей много, и всё надо просчитать. — А ты, кажется, и правда не меняешься. — тепло улыбнулся Икар, тщательно силясь заглянуть другу в глаза, уловить там хотя бы ноту от былого спокойствия, что он так мастерски надевал на себя всякий раз, как требовалась его помощь. Не раз и не два когда-то, там, в бескрайних кошмарных пустошах, Икар возвращался к этому образу. Вселенски спокойному, уверенному и ласковому, что треплет тебя по плечу и приговаривает: «Не переживай, всё наладится». Закололо внутри от одной лишь мысли о том, насколько же его не хватало там, снаружи. Аналитического ума, взвешенных многоступенчатых решений, вовремя осаждающего мягкого «Икар, нет». Да чёрт с ним, с утешением, но столькими вещами было так охота поделиться в моменте именно с ним — показать, рассказать, махнуть рукой за горизонт, рассказывать истории часами, ловя на себе заворожённый взгляд. Поделить с ним беспокойства и страх, что нельзя показать команде, ведь он понял бы, не высмеял и не поддался бы панике. Бесспорно, его команда была разношёрстной, и все в ней были удивительными людьми с таким спектром качеств, которые он больше нигде не видел, но что-то всё-таки было в этом не так. Никто из них не сумел бы встать на это место, должно быть. Уловив лёгкий смешок, Брут приподнял взгляд от модели, бессловесно задавая вопрос и едва заметно накреняя голову, — Всё просчитать, до последнего винтика. Всё продумать наперёд, каждый путь, каждую мелочь. Узнаю моего старого доброго Брута, несмотря на царственный вид. Я тогда так и не понял, что произошло, уж больно быстро всё случилось, но расскажу всё, что знаю. И ты, пожалуйста, обещание своё сдержи и расскажи, как всё было. Про Музу. Мы оба с тобой, наверное, этого не хотим, но лучше так, чем молчать, да? Рано или поздно всяко говорить придётся. Много чего осталось недосказанным, я такого не люблю. — А ты, в свою очередь, так и остался неисправимым правдорубом, невыносимым настолько, что аж зубы сводит. Хорошо, что хоть что-то на своём месте. Похоже, что пустоши достаточно тебя закалили, чтобы требовать правды в глаза. — на минуту вынырнув из работы, Брут замер, словно застряв ненадолго во внутреннем противоречии, и, позволив себе улыбнуться на мгновение, сдался, не умея задержать на своём госте взгляд. Отступил ненадолго от их общей поделки, уже почти идеальной, и отвернулся совсем, вперившись глазами в темнеющий сладкой синевой Полис. Надо признаться, неслабо сейчас походил на отца — руки свёл за спиной, взгляд потяжелевший будто силится пробить стекло, а спина настолько по-солдатски прямая, будто всё его тело ждёт чьего-нибудь удара в неё. Тревожится. Как и всегда, непонятно чего. И правда, на Тесея как-то даже слишком смахивает, даже неправильно, — На самом деле, в том моменте никому из нас было не понять, почему всё так вышло. Теперь, с высоты времени, мне отлично видится, как по одному из прочной конструкции разума отца со свистом вынимали по винтику, потрясение за потрясением. И к тому дню, когда ты решился отправиться наружу, и, больше того, высказал это в эфире, вовлекая других, вылетел, можно сказать, последний из винтов. Врать не буду, мы тогда все замерли в ужасе, но отец одумался первым — на коленке собрал выступление, публично разрешил твою акцию, а потом, почти тут же, вызвал в кабинет меня. Наверное, никогда не смогу забыть этого разговора, как сейчас помню, на этом самом месте. Скажи, Икар — что ты предположил, когда крылья Музы взорвались? Как по-твоему, почему так вышло? — Мне тогда не до предположений было, сам понимаешь, думаю. — Икар отлично чувствовал, как его подталкивают в разгадке. Брут всегда так делал, изворачивался и хитрил, неважно, чего именно пытаясь добиться: преподнести сюрприз, который Икар должен был угадать сам, или, как сегодня, произнести что-то, что для обоих будет нелегко. Поддаться следовало, и кудрявая голова заработала торопливо, сводя концы забытой пыльной истории с концами. Впрочем, в эту дурацкую игру, правила которой ему пытаются навязать, можно играть и вдвоём, — Я сперва сделал самый простой вывод: решил, что её крылья были бракованные. Хотя решительно не понимал, где я мог просчитаться, мы с тобой их со всех сторон вылизали, мои-то, вовсе прототип, сломались в первый раз только от высоких температур. Но чтобы взорваться? Чему в них взорваться с такой силой, чтобы разорвать тело на части? Лия тогда сама на себя указала, праздновала свою победу прилюдно, чуть ли не признала вину, но в чём именно? Говори, прошу. Не мучай меня. Откуда ей взять доступ к настолько солидной взрывчатке? — Отец приказал мне убить тебя. — отрезал Брут так торопливо и решительно, словно слова обжигали ему язык. Они прошлись по кабинету лезвием гильотины, прорезав мозги точно там, где только недавно стала укладываться картинка нового Полиса. Ненадолго Икар замер, даже не зная, какой из вопросов, роящихся в голове, стоило бы задать первым, но Брут опередил. Заговорил снова, обуревая город за толстым стеклом ясным холодным взглядом, — Иносказательно, разумеется, но именно это он и сделал. Как бы он ни распинался тогда о том, что тебя ослепила гордыня, что иногда необходимо идти на жертвы, как бы они ни рвали сердце, что такова моя доля, как его преемника: истина была на деле чертовски простой. Он поставил меня перед фактом тогда. Либо я убеждаю тебя отменить вылет любым способом, заманивая чем угодно и говоря что угодно — либо моим долгом станет убить тебя, заложив взрывчатку для раскопок гор в самое уязвимое место. В твои проклятые крылья, между солнечных батарей. Если этого не сделаю я, отец подстрахуется и так или иначе оборвёт твой полёт. Отдав приказ, он временно поднял меня до платины, и оставил думать, как поступить. И вот тогда, тогда ко мне пришла Лия. Брут рассмеялся. Кратко, сдавленно и совершенно неискренне, снова силясь запихать выпотрошенные воспоминания обратно, под слой холодной платины, где им и место. Свести всё в глупую шутку, в общее воспоминание, вроде тех, что соединяют их судьбы в приюте. О каком-нибудь дурацком взрыве в кладовке, а не под прочной сетью Купола. О мальчишках, что дёргали Икара за волосы, а затем получали петарды в карманы от его чуть более хулиганского приятеля. О сущей ерунде, на самом деле. Быстрым шагом оказавшись вдруг у заветной ниши в стене, отточенным мягким движением Брут извлёк заветную матовую бутылку и наполнил бокал на столе. Одного пересечения взглядов хватило, чтобы Икар от бессловесного приглашения отказался. Похоже, что алкоголь стал верным другом архонта, опоясывая его голову в моменты стресса и сглаживая углы самым скользким из возможных способов. — Пришла с простой, но в то же время безумной просьбой: умоляла меня снять с неё браслет. Металась, впадала в истерику, чуть ли не в ноги падала, просила, мол, дай мне стать собой настоящей. Кто бы мог подумать, что с настоящей Лией, которая прячется под золотом, у нас не так-то и много общего, как мне казалось. — закатив глаза, Брут одним глотком опрокинул изящный бокал, прижмуриваясь от жгучего пряного тоника, и постарался как можно быстрее вернуться к работе, запуская пальцы в свет модели, — Я поддался, врать не стану. В момент слабости ослушался своего разума и снял. И едва ли заметил, что после её ухода взрывчатки отчего-то стало немного меньше. Должно быть, план в её голове образовался быстро. Отец запер Музу, как принцессу в башне, надеясь, что без неё ты не полетишь. Что ж, они оба просчитались. — И она пошла мстить разлучнице, значит. Не мне, что подвёл её доверие, а Музе, которая вообще ни в чём не была виновата. — на мгновение сам Икар испугался того, как осип вдруг на несколько нот его голос. Сердце спустилось куда-то в живот, и самые гадкие догадки вдруг оказались ещё неприятнее. Ведь когда-то и Лии он подарил крылья на пике их популярности, а та сделала из них орудие убийства, сотканное из ревности и всепоглощающей обиды. Должно быть, об этом Икар догадывался, ведь бессонные пустоши изрядно располагают к анализу своего прошлого. Но Тесей? Неужели и правда? Без зазрения совести солгав в эфире, растоптал закон крепким сапогом, когда тот вдруг оказался неудобен. Вот она, грань, где правитель становится диктатором. Интересно, осмелится ли однажды и Брут её переступить? Перед глазами, словно по щелчку пальцев, встала эта странная, будто размытая туманом, картина: его лучший друг, до последнего отказывающийся лететь, надевает на него крылья в последний раз, едва ли не плача. А ведь едва ли Икар помнил по-настоящему, когда Брут позволял себе плакать. Всегда был умельцем держать эмоции в узде, умел натянуть улыбку, сфокусировать разум в одной точке и сделать всё идеально. Даже сейчас, спрятавшись в работе, он не позволял себе освободиться, всё подправляя и подправляя несуществующие неровности, — Хотя, быть может, всё-таки мне. Это ведь я разрушил её идеальный мир, и она знала, куда надо бить. Если честно, я думал, что ты не понимаешь, потому и не хочешь меня отпустить, просто хочешь, чтобы было как прежде. А ты, выходит…просто боялся за мою жизнь? О, небеса. Ты всё знал. Ты знал и не мог сказать мне ни слова, ведь я бы тебе не поверил. Поэтому пытался подбить нас с Музой на побег вдвоём, поэтому бросал взгляд на каждую крышу, как будто боялся, что небо рухнет. Думал, что мне и впрямь навредят до отлёта. А я тебя в упор не слышал. Какой кошмар. — Не обеляй меня, пожалуйста. Сам не безгрешен. Решение дать Тесею отпор в тот день далось мне далеко не сразу. Я тогда наговорил всякого, чего себе не прощу. И, раз уж у меня теперь есть возможность, раз ты стоишь передо мной живьём, я хочу извиниться. — взгляд Брута, казалось, мог кого-нибудь при желании замуровать в стене, настолько он был внимательным и тяжёлым. Оторваться от удивительно тёмных в ярком освещении кабинета глаз было почти невозможно. Внутри нового архонта гнездилось бурное течение, ищущее выхода, но навечно скованное плотиной, что нужна городу. Навязчивая мысль снова вдруг уколола тонкой иглой хирурга — вот бы освободить его. Хотя бы на минуту увидеть его свободного, без странных внутренних оков, что он сам на себя добровольно надел. Неужели он этого не заслуживает? Сквозь модель рука проходила легко, совершенно той не вредя, и мягко коснулась пальцев Брута, словно заставив его вынырнуть из транса, — Пусть это и по-прежнему твои собственные странные мечты, которые я не пойму — ты имел на них полное право. Я пытался остановить тебя любыми способами и бросался словами, которые не вернуть. Признаюсь, ужасно боялся, что эти слова станут последним, что я сказал тебе. Пусть твои мечты ведут тебя, куда хочется. Ты заслужил. Икар обошёл интерактивный стол очень быстро, лишь бы оказаться поближе. Взял за плечи покрепче, пытаясь заглянуть в глаза, но видел лишь защитную пелену, прячущую за собой настоящую жизнь. Платина платиной, а от самого себя получить свободу куда труднее, чем от простых наручных безделушек разного цвета. Её нужно себе разрешить. Поймав, наконец, на себе блуждающий взгляд, Икар выдал самую мягкую из улыбок, на какую только был способен. Врать не требовалось совершенно, он всегда был устроен проще: как чувствовал, так и делал. Погладил чуть заметно по щеке, отнимая от лица мучительный забор платиновой чёлки, и ободрительно мурлыкнул в попытке вернуть его хотя бы немного в тонус. — Если честно, я вовсе не помню, чего ты тогда сказал. Помню, что что-то обидное, но в голове совсем не отложилось. Но, если тебя это утешит, прощаю, так уж и быть. — рассмеялся, ловя, наконец, на ухоженных мягких губах напротив слабую улыбку, и растрепал вдруг Брута как следует за волосы, — В конце концов, я всегда могу обозвать тебя предателем. Хотя теперь, с новыми данными, наверное, уже не стану. О тебе я помню совсем другое. Помню, как ты восхитился крыльями на первых порах. И как заступался за меня перед отцом. Вот что я помню. — Нет, в самом деле, с тобой невозможно! — вспыхнувший возмущением Брут налетел на него в тот же миг, словно тёплый южный ветер, и обнял так крепко, что аж ненадолго посинели губы. Икара окутало смесью запахов ванили, табака и каких-то хвойных деревьев, вроде тех, что растут далеко-далеко отсюда, почти нетронутые мутациями. Стукнул кулаком его в плечо несерьёзно, а лицо своё спрятал, будто опасаясь за напускной уверенностью раскрыть истинное лицо. Да уж, здесь много работы, — Какого же хрена ты такой всепрощающий, а? Хоть раз разозлись на меня нормально! От него веяло теплом и стерильностью, что, пожалуй, бывает только здесь. Икар видел и другие общины людей: видел данов, что обожествили его отряд, назвав тех загадочным словом «валькирии», видел дикарей-мореходов и их вечно пьяное государство Тортугу. В конце концов, видел удивительный, сверкающий золотом и опаляющий жаром всё вокруг Мемфис — тот, словно утерянный брат Полиса, сиял своей красотой и пугающим величием. Но только здесь, только на его родине под Куполом, забытое чувство безопасности могло источаться от людей. Хотя бы от этого человека, что, пусть и изменился сквозь годы непередаваемо, но всё равно отчего-то оставался Икару близок. Нового Брута в царственной маске и пышных одеждах ещё предстоит раскусить, но уже сейчас тот был готов, словно даже просил об этом где-то в глубине. Освободи меня, Икар. Дай мне снять с себя путы, что я сам же себе и придумал. Возьми меня за руку и подтолкни, ведь первый шаг всегда самый трудный. На сердце стало куда теплее, несмотря на все страшные новости: в конце концов, несмотря ни на что, теперь они оба здесь. И есть вещи, что куда важнее позабытых пыльных карт, что только сейчас удалось раскрыть как следует. Всё быльём поросло, кроме, пожалуй, их дурацкого взаимного трепета друг перед другом, какой случается у ребёнка, которому удаётся сложить из деталей картинку. Всё было ясно, наконец-то. — Архонт! Архонт, это я, пожалуйста! — незапертая, кажется, Брутом автоматическая дверь послушно раздвинулась, не потребовав прикосновения браслета, и впустила в светлый кабинет совершенно новую для взгляда Икара фигуру. До смешного юная, едва ли, кажется, переступившая порог восемнадцатилетия, она влетела через порог, на половине пути споткнувшись о себя же самого, и, чуть не плюхнувшись носом в пол, рывком выпрямилась, отдавая честь явно неправильной рукой. Икар, удивительно, промолчал, отпуская наконец кое-как от себя тёплую фигуру правителя, а Брут, не прекращая прятать лицо, торопливо отвернулся, вперившись снова глазами в город. Мальчишка, нарушивший их покой так беспардонно, был и правда совсем юный. Нескладный, бледный, тонкий и довольно хлипкий, вчерашний подросток. Чёрные крупные кудри лезли на лицо непокорно, а слегка бешеный, очень уж взволнованный взгляд метался второпях по кабинету, словно ища, за что бы зацепиться. Сердцебиение мальчика слышалось даже отсюда, а неряшливо расстёгнутый лаборантский халат и фирменный бейдж выдавал с головой его принадлежность не только к Институту, но и к бывшей корпорации «Икар» — теперь она называлась куда более абстрактным «Логос». Звонким, но чрезвычайно трепетным голосом он едва как сумел, отдышавшись, продолжить своё выступление, — Я…я очень прошу прощения, что вот так врываюсь, но у меня новости, важные! Я не нашёл Метиду на посту, знаю, уже поздно, у вас не приёмные часы уже, но я никак не могу ждать, нельзя откладывать, понимаете? Нельзя! Ой. Вы тут не один. Простите, я не помешал? Здравствуйте, Икар! Мальчик протянул второпях руку Икару и, поймав его взгляд, вдруг разволновался, кажется, только сильнее — ладонь оказалась мокрой. Похоже, не ожидал застать здесь их обоих, ещё и в таком причудливом положении, в момент, кажется, слишком личный для любых посторонних глаз. Тёмный взгляд мальчика метался от одной важной фигуры к другой, будто разрываясь от переизбытка трепета. — Парис, мальчик мой, когда же ты уже запомнишь, что врываться вот так, без намёка на стук — просто дурной тон? — прозвучал Брут, впрочем, совершенно беззлобно, в голосе даже удалось уловить улыбку. Услышав, что ругать его не собираются, приосанившийся мальчишка будто бы выдохнул, но беспокойства своего не сбавил, — В чём дело? Знаю, по ерунде ты меня беспокоить не будешь, это не в твоих правилах. Говори, что у тебя случилось? — Видите ли, я поискал кое-что по вашему вопросу, ну, вот этому, который ваш. — в пальцах мальчик торопливо перебирал серебряную кромку планшета. На запястье послушно мелькало золото, а в глазах — свет, достойный любого проблескового маяка, — Ребята из Ковчега сказали, что по координатам, указанным Икаром в оцифровщике, до падения неба находилось что-то вроде бункера. Вроде бы, так они смогли рассудить по внутренней карте, ну той, на которой военные объекты были нанесены. Я своими глазами видел, очень глубокий бункер, на много уровней вниз, и устроен престранно — будто кольцами! Архонт, они просят вас. Очень просят. — Даже спрашивать не буду о том, как ты умудрился подслушать наш разговор в Институте — не удивлюсь, если только ты и работал в праздник. Когда я смогу заставить тебя расслабиться, как нормальный человек, а? Мне что, для этого надо официальный приказ выписывать? — мягко усмехнулся Брут, проглотив свои эмоции при постороннем так глубоко, как только смог. Лицо его покорно выровнялось, взгляд снова вдруг, как по волшебству, сделался уверенным и спокойным, а каждый жест сочился какой-то удивительной, чуть снисходительной нежностью. Он приблизился к юноше, внимательно заглядывая тому в глаза, бережным жестом чуть распрямил плечи и вкрадчиво заговорил снова, — Во-вторых, охране Ковчега следовало бы выговор сделать. Доступ туда позволен только мне и местным сотрудникам, что работают под строжайшим грифом секретности. Отдельно расскажешь, через кого и как твоя буйная голова туда пролезла. А до тех пор — спасибо, Парис. Ты, как всегда, максимально оперативный. Мы отправимся туда в ближайшее время и со всем разберёмся. Ступай домой и хорошенько проспись. Мне твоя голова нужна ясной и бодрой. А в Ковчег больше не суйся — нечего ребятишкам вроде тебя там делать. На первый раз спущу это, но только лишь на первый. Ты меня хорошо понял? — Клянусь, больше такого не повторится. Вы очень добры ко мне, архонт. Служу Полису! — и, снова дав заветную официальную отмашку, в этот раз уже правильной рукой, Парис, зачем-то раскланявшись перед ними обоими, выскочил из белоснежного кабинета, оставив после себя оглушающую тишину. Двери сомкнулись с характерным шипением, а любопытный взгляд Икара, кажется, стал только лишь острее. Забавно было наблюдать, как внутри Брута, только что такого искреннего и пытающегося в откровенность, словно переключили рычаг — и тот обернулся властным, уверенным и неколебимым архонтом, перед которым все бегают по струнке, когда надо. Что ни говори, а по-своему удержать это место в нежном кулаке он способен. Икар едва ли умел сдержать улыбку, но новости, принесённые мальчиком, тут же пробрались в голову целым спектром возможностей. И, стоило только разомкнуть губы, чтобы задать вопрос, Брут опередил его, словно чуть-чуть светясь изнутри своеобразной гордостью. — Вот они, первые плоды моей программы по устройству одарённых детей. Удивительный мальчишка, сирота, как и мы с тобой. Налюбоваться не могу, как нашёл свою нишу, так и не вылезает из неё. Далеко пойдёт. Так и не подумаешь, что волчонок. — и, заранее отвечая на бессловесный вопрос, с лёгкой тоской в голосе продолжил, — Родители стальные, волки, сейчас в тюрьме за попытку восстания. Как ни крути, а без тебя тут много чего случилось. Впрочем, теперь нам с тобой не до лирики, верно? Ковчег ждёт. Буду рад, если ты составишь мне компанию. Твоя консультация всегда ценна. — Это ещё одна достойная тема для разговора, вот что я думаю. И перестань мне льстить. — и, полностью захваченный мыслями о новых переменных, влезших в это и без того туманное уравнение, Икар сбросил с себя остатки сна после такого удивительно наполненного дня. Чертёж был доставлен Афине дистанционно. Предстояло много дел, — А от того, чтобы спуститься в Ковчег, не откажусь никогда. Идём, посмотрим, что там за таинственный бункер твои ребята нашли. Брут не соврал, когда в шутку грозил своему секретарю вентилированием — ветер снаружи поднялся нешуточный, и только лишь крепкий, тяжёлый автомобиль позволял в нём хоть что-то расслышать. Бесконечно чёрная в ночном сиянии листва беспрестанно шевелилась, напоминая щупальца какого-то фантастического гигантского монстра, а мягкое сияние Купола лишь добавляло пейзажу безумия. Всё-таки трудно избавиться от привычек, заработанных кровью и потом в пустошах, и одной из них, самой любимой, Икар был верен до конца — почаще смотреть на небо. Взгляд впился в Купол, спрятавший их от любого намёка на небеса, но разрисованный под них так изящно, что искушённый разум Полиса оставался доволен. Цветной, тёмный, красочный космос пестрил и переливался мягко над головами, высотками и бесконечной растительностью. Ненастоящий, конечно же — идеально игрушечный. Не было в нём высоты, не чувствовалось бесконечности, к которой привыкаешь, изо дня в день засыпая под звёздами. Брут рассказывал что-то о своём проекте, о том, что обязательно разыщет слабое звено в охране Ковчега, о том, сколько там хранится всего, как распечатали ботанический отсек, где были уже далеко не только культуры первой необходимости. А Икар, переводя взгляд туда-сюда, со стерильного космоса на верного друга и обратно, всё сильнее убеждался в своём странном, желанном порыве — хотя бы ненадолго, на символические часы, но освободить Брута. Они ведь оба уже не мальчишки, верно? Им ни к чему вилять друг перед другом и играть в какие-то дурацкие игры. Шальная, игривая, лукавая мысль осенила вдруг кудрявую непослушную голову, и тут же отозвалась на бронзовом лице улыбкой. Кажется, он действительно знает, что надо делать. Согласится ли Брут на это? А на этот вопрос сумеет ответить лишь одна важная переменная — доверие.