План "Экспансия"

— …и таким образом, архонт, вы подтверждаете, что человек, задержанный вчерашним вечером на одной из центральных улиц за нелегальный полёт — и есть тот самый, печально известный, давно покинувший нас Икар? — следовало честно признаться, что если что-то и не менялось в прекрасном светящемся шарике Полиса с течением лет, так это Деметра. Всё ещё спрашивает, заглядывая в глаза, всё ещё не стесняется говорить каверзно, всё ещё выглядит стильно. Разве только волосы свои длинные как-то по-чудному остригла. Если ненадолго отключиться от реальности, то можно было даже поверить, что времени совсем нисколько не прошло. В квартире было славно и холодно, запущенные сквозь множество лет гаджеты призывно гудели, будто радуясь вернувшемуся хозяину. Деметра чуть лукаво поглядывала на своего собеседника там, в блестящей студии, ожидая от него ответа, который должен устроить всех. И её, и множество сверкающих глаз завороженных полисян, — И, если это действительно так, то каково теперь положение этого человека в нашем обществе? Вы в самом деле утверждаете, что он не опасен? Чего следует ожидать от него сквозь время? Полис в растерянности и ждёт вашего слова. — Безусловно, возвращение Икара, ещё и настолько внезапное, всех нас серьёзно озадачивает. Пока что говорить о постоянном положении его в Полисе ещё очень, очень рано, но главное, что я бы хотел сообщить моему городу: бояться этого человека совершенно не стоит. — а вот видеть напротив неё Брута, того самого Брута, спокойного, молочно-мягкого и уверенного, укутанного в изящные чёрно-белые царственные одежды, было как-то слишком удивительно. Он держался в кресле, словно родной, говорил будто даже ласково, одним только своим видом, кажется, успокаивая перепуганный дух горожан. Пальцы сложил в воздушный замок на груди, сам заглядывал в ответ в глаза то Деметре, то оператору, говорил почти безмятежно, мурлыкая и улыбаясь одними только уголками пухлых губ. Летучий белоснежный костюм в пол, накидка-плащ цвета ночи, усыпанная звёздным блеском, на окрепших плечах, благородно сверкающие передние пряди, окрашенные платиной, лёгкость и уверенность, доступная только тому, кто говорит с телевизоров правду. Справедливости ради, эту улыбку Брут умел состроить безупречно, даже если врал от начала и до конца, — На данный момент Икар — наш гость, и каждого из вас, друзья, я прошу обращаться с ним, как с гостем. Ввиду его особенного статуса, подобных которому прежде не было, я лично оснастил его уникальным браслетом, он подключен к общей системе и работает так же, как и остальные. Ещё раз повторяю, дорогой Полис: волноваться совершенно ни к чему. Икар не опасен, а цели его прибытия исключительно мирные. Арест, произошедший вчерашним вечером на восточно-центральных улицах — совершенное недоразумение. Как только я разберусь с подробностями — немедленно поделюсь ими с вами. А до тех пор, позвольте ему быть гостем в нашем прекрасном городе. — Ага, оснастил он, лис хитрый. Ты мне его ещё не прислал, а на эфире уже сочиняешь. Ну и правильно, пусть не боятся, что я укушу. — рассмеялся Икар себе под нос. Уставший звонкий голос отлетел от белоснежных стен квартиры, вроде широких, а для вечного жителя пустошей за Куполом всё равно слишком тесных. Без звёздного неба, что стынет над головой перед сном, всё начинало казаться клеткой. Дело было, должно быть, даже не в Полисе, а в простых привычках. С другой стороны, никакие привычки, должно быть, не сумели бы победить широкую мягкую постель, невыносимо-белоснежную и способную, одним своим видом заставить бывшего владельца проспать в ней множество часов с долгой дороги. Вчерашней ночью, когда они закончили все дела, Икар заснул, как только коснулся подушки, даже взгляда бросить за окно не успел. Вокруг вкусно пахло озоновой свежестью и цитрусами, а за панорамными окнами совсем недавно занялось розоватое солнце, тянущееся понемножку к закату — он здесь наступал медленно, смакуя свою потрясающую игру цвета. Его, в отличие от звёзд, здесь было прекрасно видно, а губительную радиацию Купол самоотверженно не пропускал, впитывая всё в свой волшебный полимер и разбирая на составные части. Архонт за него заступился, хихикнуло внутри радостно, ну до чего важный стал, словно от рождения к этому месту готовился, интервью давать своему народу учился, держаться вот этак статно и спокойно, волнения не показывать. Никто не поверит, если рассказать, каким он в первые годы приюта был, что делал и сколько всего поджигал в своей бытности чумазым и чуть пухлым мальчишкой без никого. Какими словами мог бросаться в обидчиков и как больно кусался, если дело таки доходило до драки и не решалось словами. Ну и пускай не поверят, отмахнулся от себя же Икар, выключив телевизор одним жестом, пускай эта информация останется только в их двух несносных головах. Нет, для работы с любыми воспоминаниями техника была слишком шумной. В уши забирался каждый звук, каждый гул и гудение, не давая сосредоточиться. Кстати, о воспоминаниях, — Фемида, включи компьютер-хост. Фемида? А, точно. Голосовое управление же только через браслет. Дурак, ничего уже не помню. Ладно, значит по старинке, ручками. Ну-ка, Икар из прошлого, удиви меня. Изогнутый настольный монитор ожил под пальцами — даже он, красивый и навороченный лично его руками, с множеством прикрученных датчиков, дополнительных устройств, систем охлаждения и карт дополнительной памяти, считается сейчас, должно быть, устаревшим на несколько поколений. Полис развивается семимильными шагами, наращивает мощь с каждым новом пируэтом, и не замечать этого не получалось. Особенно в этой квартире, которая, казалось, стараниями Брута замерла во времени, оставшись где-то там, в дне его отлёта. На столе по сей день красовался отпечаток от зелёного бодрящего тоника, что умному дому не под силу было отскрести, опустевшая фоторамка без картинки, как и была, валялась поблизости, в порыве гнева выброшенная Лией вон — похоже, её просто не нашли. Гостиный диванчик, что собирался из составных частей, был кем-то заботливо сложен воедино, от пыли не было ни следа благодаря умному дому, а сонная система послушно просыпалась под его руками, словно и правда была выключена только вчера. Впору было бы упрекнуть Брута, мол, как же усердно ты порой цепляешься за воспоминания, будто ничего другого в жизни и нет, но, даже окажись тот сейчас рядом, язык не повернулся бы. А всё потому, что на центральном компьютере, в заветном правом углу экрана, всё ещё лежала, никем не тронутая, папка под простеньким именем «хроника». И были в ней далеко не исторические сводки и даже не этапы и схемы научных проектов. — Нет уж. Это нечестно. — Икар не стеснялся болтать с собой вслух. Это помогало сосредоточиться. А ещё он привык перестать считать это странным. Там, снаружи, если подумать, всё было странным, ещё кого-то спрашивать, — Нет-нет, только не это. Так нельзя. В папке этой были фотографии, и простеньким щелчком Икар тут же перепрыгнул мнимый барьер, что отделял его от собственной давно забытой жизни. Не сдержался, не устоял, ведь отлично знал, что там. Лучше всех знал, что хроники эти ведутся с того дня, как после получения гранта и переезда в новый дом, Брут в какой-то день принёс домой очаровательное устройство для мгновенных снимков. Сказал, что раз жизнь протянула им выигрышный билет, то запоминать и фиксировать надо всё на свете. И слову своему следовал, из рук эту вещицу не выпускал, пока в дело не вступили гаджеты посерьёзнее. О Небеса, здесь абсолютно всё: дурацкая пижамная вечеринка в доме Лии, где она хохочет, измазанная до ушей красным кремом с пирожных, снимки летающей кофеварки, которую они сделали из праздного баловства, и которая после прослужила им долгие годы, пусть и не переставала иногда проливать синтетический кофе на пол. Совершенно стыдные снимки с церемонии награждения, где у Икара такое лицо, словно он проглотил шарик соли. Первая исторически зафиксированная попытка выкрасить Бруту волосы — какой кошмар, это было жёлто, как приморские пески, как нарисованное детской рукой солнце, как просто всё самое жёлтое, что есть на свете, а ведь планировался-то белый. Он потом из комнаты выходить отказывался, настолько сильный это был провал. Болезненно выл и прятался, не позволяя убедить себя в том, что всё восстановимо и обратимо. Впрочем, страшно и правда было — это был цвет, сравнимый по желтизне лишь с настоящими довоенными лимонами, сжатыми в болезненный концентрат. А Икар такие только в учебниках видел. Бесконечные посиделки на крышах на троих, заплетённые в его тогда ещё недлинных кудрях косички. Две пары ног, что встретились Лии торчащими из-под стола вперемешку с проводами — в тот день они просто отключились от недосыпа в процессе работы, подкручивая что-то то тут, то там. Ох и обсмеяла она их тогда, и совершенно заслуженно. Лохматых, помятых, заряженных новой дурацкой идеей, но совершенно влюблённых в то, что делают вместе. Снимок с выпускного, где, пусть и шутя, Брут снова гладит его по голове — он обожал это делать по каким-то своим причинам и почти всегда гладил его по макушке во время объятий, словно ребёнка. Время в этот момент словно вовсе перестало идти, а сам Икар, не умея снять с лица дурацкую тёплую улыбку, всё щёлкал и щёлкал, пролистывая один снимок за другим. Нет уж. Упрекнуть Брута в том, что он цепляется за прошлое, наверное, он бы и правда не смог. Холодная спящая комната, нетронутая текучей торопливой жизнью, ждала его лишь для того, чтобы снова ловко ранить в самое сердце утерянными воспоминаниями. О том, как всё было много, много до. Когда их было трое, а впереди, казалось, было только безоблачное будущее без тени проблем — ещё бы, ведь они под защитой, им ничего не нужно. Свадьба с девушкой, о которой мечтал каждый житель Полиса, блестящая карьера учёного, успех и признание, обожание всех вокруг, всё было на ладони. А что теперь? Икар не сомневался по-настоящему в решении покинуть Купол и добровольно перевести себя в статус Изгоя. Никогда не сомневался — лишь анализировал в своей пытливой голове, как могла бы сложиться жизнь при любом ином исходе. И чем дальше заводили его эти никчёмные мысли, тем тяжелее становилось смотреть на искренние, почти детские хохочущие улыбки там, на фотографиях. Эти молодые умы не знают, что впереди. Не знают, что будет. Голова потяжелела с непривычки, память оглушила ударом молота. Юный глупый Икар с картинки, ищущий свой элемент для формулы несбыточного счастья, умер быстрее, чем можно было предположить. Остался блуждать где-то среди ветров пустошей, высокой ядовитой травы, серебряных песков и ночных костров. Из него родился новый, обожжённый и точно знающий, что счастье нельзя поймать за хвост. Слишком вёрткое и эфемерное. Всегда заключается не в том, что искал. — Эй? Небеса, это Земля, приём. Ты чего это тут, даже свет не включил? — и, кажется, совсем недавно звучащий из телевизора, голос раздался совсем рядом, где-то тут, за спиной. Должно быть, вопреки яркой плашке «ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ», что красовалась в правом углу эфира Деметры, интервью было записано несколько раньше. Вкрадчивый и совсем не похожий на себя из эфира, голос отозвался на плече касанием, мягким и деликатным, и почти тут же продолжил, окрасившись печальной, понимающей улыбкой, — А, вот оно что. Смотри-ка, это тот самый день. День вручения грантов. Ты только посмотри на нас, вытянули билет в жизнь и стоят, улыбаются. Счастью своему не верят, что всё это взаправду. И Тесей такой молодой, кажется, тоже счастлив. — Если честно, я и правда был уверен, что застану его живым. Как-то и в голову не пришло, что могу и не успеть. Знаешь, думал, всего-то пятнадцать лет, что ему будет, он всегда был крепче скалы. — горько усмехнулся в ответ Икар, едва ли умея различить собственный голос во внезапно потопившей волне беспокойства. Чувств было много, и все смешивались в бездумное море. Быть может, то самое, о котором так любил петь песни доктор Бонс, связав его со свободой. А может быть, своё собственное, чёрное, как подводная каракатица. В любом случае, затягивали они быстро и окутывали холодом так, словно силились утопить, — Хотел прилететь сразу в башню, рассчитывал застать его врасплох. Арестовал бы меня — и ладно, но хоть сумел услышать. А вот как всё обернулось. Выходит, я с ним даже не попрощался. Так и расстались насовсем. — Если тебя это утешит, Икар — он сожалел не меньше. Не сразу, конечно, но с течением лет всё чаще вспоминал тебя. — вторая рука легла на плечи, мягко перебравшись в сдержанное, но непереносимо родное объятие. Брут пытается утешить, всегда пытается, неважно, в каком виде и чине он перед тобой. Это внезапно проскребло по сердцу большим ржавым когтем неясного стыда, а мягкий кошачий голос поблизости всё говорил, убаюкивая, как дитя, — Знаешь, как иногда говорил? Мол, не следовало ему с плеча рубить, и был бы ты рядом, живой и здоровый, а не неизвестно где и наверняка в опасности. Что если бы он лучше тебя слышал, то понял бы свою ошибку. В те дни, когда страх не руководил им, он всякое мне рассказывал. Особенно в последние годы. И про Барда, и про Кассандру и даже про нас самих. О том, как наблюдал за нами, как мы взрослели под боком, и как стало страшно, когда ты надумал лететь наружу и других подговорил. Он вечно боялся, что всё сорвётся куда-то в бездну, рассыплется под его ногами и обвалит весь Полис. И в страхе принимал ужасные решения, сковывая всех, кто не слушается хоть в чём-то. Бывало всякое без тебя. Я на его посту пять лет, а всё никак не могу понять это. И, надеюсь, никогда не придётся понимать, откуда берётся страх такой силы. — Это больше не его пост. — Икар сдержался. Проглотил беспокойство воздушным комом, как привык это делать в течение долгих лет своей бытности во главе команды. Так полагается, когда ты лидер. Когда за тобой следом идут люди, озаряющие взглядами твою спину, всё ждут чего-то, слушают и доверяют тебе свободу и жизнь. Идут за тобой след в след, наощупь, и беззаветно тянутся по тропинке, что ты протоптал. В таких условиях не до переживаний, и уж точно не до того, чтобы выпустить их наружу. Поспешно обернувшись, он бросил ободряющий взгляд вперёд и улыбнулся, хоть и наверняка слабовато, — Теперь архонт здесь ты. А значит, пост твой. У тебя всё совсем по-другому, хитрюга. И методы совершенно отличаются. Я видел, как полисяне смотрели трансляцию там, на улице — они тебя обожают. А у меня в голове не укладывается, знаешь? Важный такой, сидит, ногу на ногу набросил, мол, не кусается ваш Икар. Даже царственный. — Ещё как кусаешься, если надо. Да, собственно, зачем я здесь. — он тут же следом одёрнул себя, и что-то внутри Икара усмехнулось. Подумать только, пусть и каждый по-своему, но теперь они оба гримасничают, строя из себя кого-то сильнее, чем есть. Играют друг перед другом, словно не провели вместе половину жизни. Словно позабыли, что это необязательно. Брут тряхнул платиновой чёлкой, отбрасывая изящно её прочь, чтоб не мешала, и извлёк из-за спины, словно подарок в коробочке, заветный браслет. Признаться, они чуть-чуть изменились с тех лет, будто бы потоньше стали, поизящнее. Мерцающая призывным успокоительным светом вещица была одновременно и похожа, и совершенно отлична от других. Цвет отдавал еле заметным зелёным, какой бывает в природе нечасто. Чуть переливчатый. Тонкий, — Вот он. Я работал над ним вчерашнюю ночь. Переписал часть программы. Дай мне правую руку, пожалуйста. — Не верится, что делаю это по доброй воле. Впрочем, если это необходимо, я подчинюсь. Ты же меня не предашь, а? — и, подмигнув тому шутливо, протянул руку, не дав себе ни секунды на сомнения. Нового Брута он не знал, слишком уж долго не соприкасались, но отчего-то надеялся и верил, что тот от прежнего не так уж и сильно отличается. Да, большая власть влияет на каждого, кто с ней соприкоснётся, но что это может значить для человека, в верности которого он не сомневался никогда за всю жизнь? Зеленоватый в тени квартиры браслет раскрылся и, обвив послушно непокорное бронзовое запястье, сомкнулся на руке с характерным щелчком, разорвавшем тишину на клочки. Икар зажмурился на мгновение в ожидании чего-то страшного, словно готовясь услышать, как привычные чувства режутся на куски беспощадным новеньким ножом. Секунда, две, три. Тишина, — Ничего не происходит. Всё нормально? Он работает? — Ты меня вообще слушал, чудовище? — рассмеялся мягко Брут, взяв скованное браслетом запястье в обе руки. Рассмотрел, потянул, попробовал открыть и закрыть снова. Проверил со всех сторон, словно вновь не желал, как и в лаборатории, прежде времени отпускать его руку. Брут отвратительно прятал свои мотивы, особенно в таких мелочах. И уж тем более если говорил с Икаром. Он всегда любил брать его за руки. И всегда жутко этого стеснялся, — Знакомься, это твой новый статус. Прототип «скандий» — на ближайшее время твой кошелёк, документы и пропуск в большинство зон, доступных золоту. Как ты мог заметить, взаимодействия с твоей нервной системой минимальны, ты почти ничего не почувствуешь, разве только станет чуть поспокойнее. На всякий случай повторяю ещё раз, для особенно независимых: я тебе не тюремщик и не собираюсь никак лишать тебя того, зачем ты покинул Полис. Как только твоя команда найдётся, и мы сделаем всё, чтобы их спасти, ты будешь волен идти, куда захочешь. Пусть и хотел бы я, признаюсь, задержать тебя здесь чуть подольше. Хотя бы для того, чтобы ты посмотрел город. В конце концов, мне есть, чем похвастаться. — А кто сказал, что я не собираюсь его смотреть? Я могу начать хоть сейчас. Если честно, квартира эта пусть и моя, но сейчас весьма гнетущая. Там в ванной, представляешь, до сих пор надпись помадой осталась, которую Лия нанесла, когда была злая. Кажется, умный дом не сумел её отмыть. Там на зеркале до сих пор написано «НИКТО». Я бы и правда лучше проветрился, если честно, — отшучивался Икар так, что сам бы себе позавидовал, вдруг с удивлением и трепетом осознав, что всё и правда так, как оно есть. Пока что этот новенький браслет и правда не собирается быть ему врагом. Под странным зелёным металлом не замаскирована медь, а в подкрашенной голове напротив не гнездится никакого циничного плана. И теперь, пожалуй, из неловких мыслей осталась только одна: зачем он вообще так про Брута подумал? Неужели и правда сомневался? В нём-то? В любом случае, выйти на улицу сейчас и правда казалось хорошей идеей, — Всё-таки не так и много я успел рассмотреть, пока меня арестовывали и скручивали на глазах у толпы. Кстати, как там мои крылья поживают? — Назад пока не получишь. Они в отделе вещдоков. — сказал строго, но мягко, будто поддразнивая в ответ. Поползновение забрать потрёпанные миром крылья пресёк на корню. Колкость на колкость, шутку на шутку, как в прежние времена. Осмотрев, наконец, как следует новый гаджет, Брут кивнул словно самому себе, утверждая полный порядок, и окончательно разулыбался, — Верну их тебе, как только Артемида завершит протокол. А насчёт экскурсии — прости, но компанию составить тебе смогу только вечером. У меня на порядок прибавилось дел. И да, кстати. Ты подключен к моему счёту. Балуйся, сколько влезет. — Брось, Брут, это жуть как неловко! — и, на счастье, в этот момент Икар не видел себя со стороны. То, как бросились в лёгкую краску щёки от осознания того, насколько легко ему, беглому преступнику, здесь доверяют такие вещи. Должно быть, у архонта и правда всё под контролем, раз он ведёт себя так, словно и не расставались никогда, — Не стоило, честное слово. — Теперь я решаю, что стоило, а что нет. — ответом стал лишь удаляющийся голос вперемешку с лёгким блеском чёрной накидки на плечах. Короткий смешок и шероховатый шум автоматических дверей смешались в ушах в один звук, — Удачи! До вечера! Новенький браслет переливался на запястье нежным жёлто-зелёным сиянием. За панорамными окнами разливалось насыщенное солнце, любовно обрезанное от губительной радиации. Доносилось еле заметное пение птиц. Наружу выйти определённо стоило. На самом деле, подлетая к заветному закрытому шарику города всё ближе и ближе, Икар подметил две вещи, что отличали прежний Полис от нынешнего даже невооружённым глазом. Первой вещью оказался размер. Город не просто рос, а множился, словно ни на минуту не прекращая. Строились новые дома, вмещающие новых человечков, количество станций, поддерживающих Купол, росло по периметру, а снаружи, едва за него выступая, самые отважные вели строительные работы, возводя новые коробочки для людей. Полис словно сам за собою не поспевал, настолько торопился стать ещё шире. Что-то внутри мурлыкнуло тогда довольно — надо же, этак скоро придётся разбиваться на несколько городов, а то как же, всем этим управлять с одного места? Скоро, если так пойдёт, их эллинский рай станет всамделишной страной, а что же потом, в будущем? Изнутри такой стремительный рост оказался ещё заметнее — город сделался выше, больше, шире и куда, куда красивее. Сверкает серебряно-голубым светом. Красуется перед своим пыльным гостем, которого ради приличия поймали, да отмыли, как сбежавшую зверушку. Ведёт свой непрерывный танец, отталкиваясь сверкающими туфлями от Ковчега и разнося удивительный блеск везде. Здесь куда более шумно, чем прежде. На центральных улицах теперь пела музыка, да и не абы какая, не из динамиков и громкоговорителей, а из простых инструментов, вроде того, каким пользовался Бард, пока ещё был жив. Ошпарился об эту мысль Икар с непривычки изрядно — разве музыка не прерогатива свободных людей? Однако, судя по всему, в этой маленькой области компромисс был достигнут. Маленькие уличные музыканты с гитарами играли то тут, то там, а некоторые из них, внешне до сих пор остаточно напоминающие «волков», и вовсе занимались чем-то поистине фантастическим: показывали на вид безумно опасные, но очень уж умелые огненные фокусы, набирая в рот горючее и выплясывая ритмы с живым пламенем в пальцах. В талантливых руках огонь обращался в настоящее световое шоу, привлекая неторопливое внимание тех, кто не уставился по какой-то причине в свой гаджет. Не верилось даже, что кто-то это разрешил на самом деле, при Тесее бы уже всех разогнали, какой ещё открытый огонь на улицах? Но, похоже, и о браслетной системе с Брутом был повод как следует поболтать — кажется, что-то с ней он всё-таки сделал. Да и внешне полисяне изменились неуловимо, прибавилось чёрного, волчьего, дикого. Похоже, что вторжение пятнадцатилетней давности тоже не прошло даром, новых жителей Полис интегрировал, словно родных. Насыщенный розово-персиковый свет заката переливался в фонтанах, глазах и стекле высоток, глаза разбегались, на всё их совершенно никак не хватало, а особенно, конечно, если устремить их вверх. Ведь наверху находилось то, что снаружи бросалось в глаза почти что на равных с исполинским размером города на пустошах. Растительность, о да, она самая. Великая и кошмарная в своём масштабе растительность. Трав, цветов и подвесных деревьев, лоз, ползучих лиан и вьюнков было столько, сколько, кажется, Икар никогда в своей жизни не видел, а судьба весьма любила его помотать и показать всякое. Сердце пропустило удар, стоило разок устремить взгляд в сокрытое за Куполом розовое небо цвета мороженого, а наряду с ним встретить бесконечные висячие джунгли. Из каждого балкона, из каждого окна тянулись сады, обвивающие здания, входные группы, часть конструкции Купола и, кажется, даже высотку архонта. Больше всех выделялась телевизионная башня, где проводила эфиры Деметра, где снимались невыносимо громкие рекламные ролики, с годами, кажется, ставшие только безвкуснее, где днями любила пропадать Лия, и откуда разносились по всему городу новости разной степени ужаса: на самой верхушке распустился большущий, нежно-розовый цветок, источающий даже отсюда какой-то совершенно фантастический запах. И как только им удаётся? Неужели гидропоника и правда оказалась ключом к новому витку жизни? Питательный раствор бежал по множеству сокрытых от людских глаз труб, что оплетали город со всех сторон, и жизнь текла вместе с ним, напитывая Полис вкусным, живым воздухом. Правда, человечкам дышать здесь было тяжеловато, хотя, возможно, только Икару так казалось с непривычки — воздух был мокрым и весьма тяжёлым, если уж сравнивать с наружним. Вбирать его приходилось с небольшим усилием, хотя система вентилирования по всему городу также отлично справлялась со своей работой. Иначе очень скоро под Куполом бы вовсе не осталось жизни, кроме растительной. Внизу же, если взгляд снова вернуть на улицы, всё было чуть более по-прежнему, но всё-таки даже не близко. Ноги несли Икара дальше и дальше, мимо бесконечного потока шума, неоновых ярких рекламок, привычного ритма жизни, что всё так же не особо замечает чужаков, мимо чёрно-белых полисян, уставившихся в свои опрятные гаджеты, мимо площади, что прежде считалась в городе главной, пока не открылась новая. Мимо каменного монумента их с Брутом общему отцу. Здесь Икар почти что заставил ноги остановиться, и обратить себя к чёрно-серому памятнику невидящим взглядом. Тесей был выточен, словно живой, пронзая взглядом неподкупные небеса и устремив руку вперёд, куда-то к новым горизонтам. Во второй же крепким хватом сжимал изящно выполненную в камне модель их маленького города под Куполом. Жалел, значит. Печалился, значит, хотел обернуть вспять последствия своих страшных решений. Хотел снова увидеться и, быть может, снова по-своему скованно потрепать за плечо в моменте похвалы. Икар не знал и не видел полной картины того, что тогда произошло между сразу всеми близкими ему людьми, знал только результат, в котором посреди растительного рая монумент отца остаётся для горожан чем-то незыблемо важным. Люди, проходя мимо, порой легонько склонялись перед ним, отдавая незримые почести, а кто-то задерживался и на подольше, хотя бы те же золотые, позволяя себе испытать перед ним чуть более сложные переживания. Интересно, укололо тогда под сердцем вопросом, а как же были устроены похороны кого-то настолько важного? Должно быть, реки слёз в тот день пролились на улицы. Эти люди ценили своего архонта и, Икар надеялся, ценят нового ничуть не меньше. Вокруг каменного Тесея вились тонкие фонтаны и бежал белоснежный вьюнок, обвивая постамент своими тоненькими руками и чуть-чуть маскируя надпись, выбитую в памяти: «Etiám sanáto vúlnĕre, cícatríx manét». А всё-таки жаль. Очень жаль было, что попрощаться не довелось. В сердце что-то отозвалось надоедливой болью — и точно, новенький браслет не затыкает это чувство на корню. В конце концов, несмотря ни на что, не быть благодарным Тесею сложно. Без него они оба так и остались бы при своём, не получив ни шанса, ни даже мизерной возможности думать дальше, чем серебро. Кем бы тогда были они двое? Был бы хоть малейший шанс вырваться на свободу, в мир без статусов и пряток от самих себя? Горько усмехнулся он про себя: косвенно, должно быть, Тесей и подтолкнул его наружу, как бы сам того ни боялся. Очень больно, что не попрощались. Что не поговорили совсем напоследок. Старую площадь Икар покинул очень торопливо, словно позабытые отцовские руки снова схватили его за шиворот, да выбросили прочь с неё, как котёнка. Подумать только, слово-то какое вспомнил, «котёнок». Здесь-то поди о таких существах и слыхом не слыхивали, о безумных анималистичных воззрениях другого сверкающего города, Мемфиса, что далеко на юге отсюда, ещё только предстояло рассказать. О, сколько всего ещё он хотел бы поведать, до чего приятно было, запутываясь и захлёбываясь в словах, делиться всем накопленным, когда и в самом деле слушают. Брут всегда таким был, даже если не понимал до конца, в оба уха слушал, хватая порой себя за лицо от спутанных платиновых эмоций. И совсем неважно было, где и в каком он положении — он всегда слушал, не отрывая от него взгляда. Всегда, в каждом мелком решении был с ним на одной волне, пока в один момент не отрезал боевым клинком: «Нет, я с тобой не полечу». С тех пор изменилось всякое, но не его умение слушать. Это порой куда важнее, чем уметь красиво говорить. Вот бы, вдруг подумалось, удалось как-нибудь посмотреть на него настоящего. На него свободного. На то, каким он мог бы быть, если бы ненадолго прикоснулся к миру снаружи, избавившись от любых статусов и ограничений. Если бы перестал бояться этого. И, кажется, в голове даже начал непослушно формироваться простецкий план того, как это можно будет провернуть, но это потом, это ещё нескоро. Сейчас на первом месте была его удивительная, поросшая лозами родина, над которой глас Фемиды привычным нежным тембром оповещал о том, что сегодня да как в атмосфере. Вокруг шумели изящные цветные фонтаны, растущие прямиком из мостовых, разбрызгивая повсюду звенящую воду, а в их поющих струях играли, кажется, чьи-то дети. О чём-то далеко на фоне говорила сладким голосом Фемида, кажется, делая очередное незначительное объявление. И в какой-то миг, вдруг вынырнув из своих размышлений, совершенно внезапно Икар осознал, что улицы вокруг него, совсем недавно наполненные торопящейся чёрно-белой толпой, вдруг совершенно полностью опустели. Куда-то второпях подевались и музыканты, и детвора, да и в целом, словно весь город в один момент принялся играть с ним в прятки. И, стоило гостю в непонимании остановиться, почувствовав скользкую тревогу, пробравшуюся за шиворот, как нежный голос Фемиды озарил всё пониманием. — Внимание, жители Полиса! Плановый вечерний дождь начнётся через шестьдесят секунд. Во избежание контакта с нежелательными химическими соединениями, просьба найти укрытие и оставаться в нём до окончания полива. Плановый дождь закончится в течение получаса! Удачи! Плановый дождь? Надо сказать, сама эта мысль Икару совершенно претила, вот только в подтверждение спокойных и нежных слов бессменной Фемиды, закатный свет почти тут же принялся переплетаться с гнетущим воздухом, похожим на тот, что бывает перед грозой. Вот почему, сверкнуло в голове, за считанные минуты люди попрятались по домам и зданиям рядом — ведь все эти растения наверняка требуют совершенно сумасшедшего ухода, чтобы расти быстро и обеспечивать Полис ресурсами наперёд. Брут всю свою жизнь косо посматривал на то, как мало остаётся провианта на ближайшее будущее, вслушиваясь в статистику Фемиды каждый день — и теперь, похоже, сумел отыграться по полной. На белом комбинезоне отозвалась одна капля, вторая, третья — и очень скоро заветный дождь, пахнущий селитрой и хлористым калием, разлился вокруг, облизав улицы своим целительным прикосновением. Чуть жжётся. — Что же вы делаете! Скорее, идите под крышу! Это же очень вредно для кожи! — закричала вдруг неназванная медная женщина, что продавала сладости в одной из торговых разноцветных лавочек рядом. Вот уж что-что, а Полис всегда был горазд на перенасыщенные, странные, цветастые вкусности, от одного вида которых начинало сводить челюсть. Признаться, прожив пятнадцать лет снаружи, Икар совершенно позабыл их вкус, и теперь, второпях послушавшись совета незнакомки и оказавшись под козырьком её киоска, заинтересованно рассматривал всё, что попадалось на глаза. Витиеватый воздушный сыр, выполненный в форме вопросительных знаков розового цвета, белковые квадратики, острые настолько, что будто пытаются тебя убить, а внешне совершенно невинные. Сладкие прозрачные капли размером с ладонь, ароматные шарики из каких-то недавно выращенных синих цветов и, разумеется, напитки в банках и бутылках на любой вкус и цвет. Припоминая страсть Брута к тоникам — алкогольным или нет, неважно — было бы странно здесь такого не встретить. И всё же взгляд Икара приковался намертво вовсе не к этому. Большой стакан, наполненный доверху чем-то сливочным вперемешку с синими разводами сиропа, а из него наружу чего только не торчит — батончики, сухое зелёное печенье, текучий шоколад и цветные вставки-драже, а с другой стороны даже воздушная сырная вата тянется. Живот вдруг свело воспоминаниями о том, сколько же прежде Икар ел сладкого, стимулируя им работу мозга, и без того измотанного. В холодильнике в их общей лаборатории всегда было одно и тоже: тоники для Брута и сладости для Икара, и эти две вещи были константой, не заканчиваясь никогда. Слюна заполнила рот с непривычки, а любопытство подожглось внутри само собой. Питательный дождь только усиливался, явно не собираясь облегчить Икару задачу расстаться с этим киоском, а продавщица, заметив неподдельный интерес, вдруг смутилась, — Вы, наверное, не знаете. Эти дожди не для людей, а для цветов. Простите, но вы…вы и правда тот самый Икар? О вас говорили по телевизору. Когда вы улетели, было столько всяких ужасов. С вами отправился мой сын, Лукас. Он ни разу не выходил на связь. Скажите, с ним всё хорошо? Почему его нет с вами, и остальных тоже? Улетели ведь многие. — Лукас? — воспоминание ошпарило в то же мгновение, ударив по башке обухом. Лукас, невероятно преданный и вдохновенный парнишка, прошедший с ним путь от самого Полиса, пал первой жертвой железной девы. Обрушился на пылающие пески, успев лишь криком предупредить остальных о беде. Что бы сейчас ни сказал Икар растерянной женщине, продающей сладости в случайном торговом ящичке — всё будет неправдой. Потому что теперь никому не было известно, что с ним. Икар старался быть искренним во всём. Но сейчас, посмотрев во внезапно вспыхнувшие напротив незнакомые глаза, проглотил правду, словно горькую таблетку от воспалённого горла, — Моя команда сейчас далеко отсюда. Но знаете что? Я не знаю никого талантливее в картографии, чем Лукас. Без него не осилили бы и половины. Думаю, если моя миссия здесь кончится хорошо, вы скоро сможете увидеть его. По крайней мере, я на это надеюсь. — Дождь будет идти ещё полчаса, Икар. — чуть потерянно внутри своего медного браслета, но всё же совершенно по-настоящему сказала она в ответ. Голос заметно потеплел, превратившись из вежливого в почти дрожащий от волнения. Полисяне умели любить, и никакие браслеты не могли помешать им в этом. На самом деле, понимание этого каждый раз задевало нового, возрождённого Икара за живое. Очаровательные люди, которых нельзя подвести, — Может, возьмёте чего-нибудь, пока нельзя выходить из-под крыши? Что вам приглянулось? — А знаете, давайте. Вот этот большой синий напиток со сладостями наверху. Во имя глюкозной комы! — рассмеялся он в ответ, уверенно спрятав за болтовнёй дерущий на куски страх. Что ж, полчаса, значит полчаса. Скандиевый браслет послушно мигнул, проведя транзакцию, а в пальцах оказался холодный и даже на вид непереносимо сладкий синий шейк. Взяв стакан в обе руки для надёжности, Икар сполз на ровный прорезиненный асфальт под ногами, оперся спиной на яркий киоск и вперился взглядом в розовый сырой Полис. Город умывался питательным ливнем, позволяя любоваться собой. Впереди ещё много, много дорог и путей. Осталось лишь подождать полчаса. Невыносимо яркий, сводящий зубы в сахарном обмороке вкус пронзил вдруг всю челюсть через трубочку, Икар зажмурился и застонал сквозь сладость, позабытую через годы путешествий совершенно полностью. Как ни крути, а сладкоежку из него вывести, похоже, всё-таки невозможно. Во рту смешались все возможные синтетические вкусы, и каждый из них словно соревновался с остальными по силе удара по мозгам. Этот момент он запомнит очень, очень надолго. Во всём этом была какая-та безумная искра. Во всём Полисе была искра. Время шло, постепенно закатные небеса перебрались в сиреневую негу, а после — в настоящую ночь. Впрочем, не настолько и настоящую: темно здесь всё-таки никогда не было. Дождь миновал несколько часов назад, и ноги за это время успели занесли Икара всюду. В место, где в первые годы города пряталась стыдливо свалка, которую потом разобрали на куски: оттуда родом шрам от плавленого свинца, что они с Брутом нечаянно оставили ему на плече, а также самые первые их пакостные изобретения. Тонны меди, выкорчеванные из проводов, старая техника, разобранная на детальки, первые искорки успеха, детский хохот и улыбки. Сиротский приют, который Брут обратил в настоящую школу для юных талантов. Сравнивать с тем, как всё было устроено прежде, в их сером мышином детстве, было просто нельзя. Теперь это здание, купавшееся в густых подвесных кустах, цветущих голубыми пышными цветами, похожими на шарики, вмещало в себя очень многое: новые программы, новую внешность, новых людей и новые возможности, что могут получить дети, попробовав себя в чём захочется. В конце концов, пока на тебе нет браслета, пока ты ребёнок, ты здесь почти что всесилен. В стенах приюта Икару рассказали, что в первые несколько лет доходило до страшного — было велено надеть браслеты и на детей. К счастью, продлилось это совсем недолго, маленькие испытуемые даже не успели вырасти прежде, чем кошмарную меру отменили. И даже большого вреда здоровью особо-то никто не заработал. Все позабытые места, потерянные уголки города, что прежде казался таким крошечным для его неспокойного ума, умудрился обойти, попутно сталкиваясь с новыми и знакомясь с Полисом заново. Вздохнул негромко, приметив, что ресторанчик, где он делал предложение Лии, кажется, не выдержал времени и закрылся. Интересно, обожгло тогда разум, почему же знакомого лица первой красавицы Полиса нет больше ни на одном билборде? Почему её больше не показывают по телевидению, почему не крутят бесконечные кошмарные рекламы с ней? Теперь там показывали новых звёздочек, и ни одну из них он не узнавал. Должно быть, внутри себя Икар понимал, в чём дело, но поспешных выводов делать не решался. Особенно теперь, под самую ночь, когда на полимерах Купола раскинулись космические, ненастоящие, невозможно переливчатые небеса, проецируемые откуда-то, как очередное шоу, он наконец-то вышел туда, куда взгляд тянулся поневоле весь последний час. На мемориальную площадь. Это было большое, просторное и удивительно аккуратное место — лишнего не было совсем ничего. Икар не был уверен, что находилось тут раньше. Площадь раскинулась мощёным кругом с вкраплениями деликатной подсветки, но всего-ничего, чтобы не отвлекать внимание от главного. Взгляд к себе, не оставляя шанса совершенно ничему другому, приковывала удивительная скульптура — сделанная из тонкой, незаметной проволоки и чистейшего пастельного света, переливчатого и играющего с сеткой, она изображала собой нечто невыносимо прекрасное. Девушка. Тонкая, изящная, прекрасная девушка, сотканная из света и теней. Распущенные свободные волосы разлетались сиянием вокруг, тонкие руки стремились вверх, отпуская с ладони такой же комочек света — маленькую, раскрывшую крылья, птицу, трепетно срывающуюся в воздух. Летящее платье медленно двигалось вокруг неё в своём гибком танце — фигура была динамичной, пусть и не сразу это бросалось в глаза. Мелкие движения прятались в каждой части её эфемерного силуэта. Напитанная какой-то совершенно неземной любовью, абстрактная девушка источала не только сияние, но и мягкую, плавную, переливчатую, как ранний прилив на большом море, музыку. Не размыкая улыбки на проволочных губах, она пела что-то абстрактное, непонятное толком, но и этого Икару оказалось достаточно. Ноги внутри будто бы опустели, медленно поднося своего владельца к удивительной скульптуре, а взгляд подневольно коснулся вороха сорванных цветов, что аккуратно лежали друг на дружке внизу, на постаменте для прекрасного символа. Вся эта девушка. Тонкие руки, ведущие к небесам, мечтательный вид, вовлекающий в совершенно глупые мысли. Нарисованный звёздный свет, окутывающий её рисунками Купола со всех сторон, словно тёплым одеялом. Голос, доносящийся, казалось тогда, прямо откуда-то из груди. Совершенно всё в ней беспощадно напоминало утерянную, безвозвратно ушедшую Музу. Икар застыл истуканом, не умея пошевелиться, посреди пустой площади, и едва ли помнил, как нужно дышать. Муза прямо сейчас была перед его глазами — охваченная звёздным сиянием, вечно спящая в своих прекрасных мечтах, которыми она сдвинула, сама того не заметив, весь Полис с насиженного удобного места. Сдвинула, если угодно, весь мир, одна маленькая девушка, мечтающая о небесах и в итоге ушедшая туда так рано. Путеводной звездой она вела его группу, словно незримо оставаясь с ними — вечным вдохновением и восхитительным символом. А теперь она здесь. Она соткана из света и мучительно похожего пения, пусть и окрашенного синтезированным звуком записи. Она ушла слишком рано, она не прожила и половины своего. Это он втянул её в происходящий тогда кошмар. Это он её убил. Это он виноват. — Ты ни в чём не виноват, Икар. — подумать только. Он снова оказался рядом, когда его даже не попросили. Снова заговорил из-за спины, будто всегда находился поблизости. Сердце сжалось только сильнее, Икар не привык быть замеченным за хоть какими-то переживаниями. Не умел себе этого позволить. Закусил губу торопливо, опустил голову, спрятал взгляд за волосами. Ни к чему было Бруту смотреть, хотя, должно быть, он и так всё знает. Читает мысли. Понимает без слов, о чём тот сейчас думает. Ещё пара секунд, и Брут поравнялся с ним, не отводя взгляда от пленительно прекрасной скульптуры, должно быть, заметной в это время суток с любой точки города. Кто-то подошёл из темноты, подкладывая цветы в общую большую разноцветную кучу. Похоже, здесь и правда отдают почести, возлагая память к её ногам, — Поверь мне, пожалуйста. Я это говорю не потому, что хочу утешить, а потому что это правда. Боюсь, от тебя там зависело очень немного. Всё было слишком сложно. — Я ведь тогда хотел немногого. Чтобы её мечта исполнилась. Чтобы летала, где хотела, чтобы увидела мир. Я считал, что она этого заслуживает. Хотел поделиться с ней. — и, как бы Икар ни старался, в итоге всё равно дрогнул. Голос затрясся, заставляя проглотить душный ком воздуха вглубь, протолкнуть силой, лишь бы сдержаться. Мягкая, ухоженная рука вдруг прикоснулась к его пальцам и уверенно, крепко сжала. Икар позволил. Не вырвался, не освободился, — Как вам удалось? Как вы сделали голос настолько похожим? Она почти настоящая. — Я плохо помню Музу. — качает тот в ответ головой, но видно, что точно понимает, о чём речь. Рука у Брута тёплая, он мягко перебирает пальцы, поглаживая успокоительно каждый из них. Уймись, безумное вольное сердце, уймись, перестань болеть по той, кого не вернуть уже долгие годы. Пожалуйста, милое, не мучайся, не кровоточь, ведь я не имею понятия, как тебя починить и заглушить боль, — Но зато помнят горожане. Когда хоронили Барда, люди влюбились в неё, словно в символ. Знаешь, во время беспорядков случилось много паршивого. Много кто потерял своих, не умея отдать почести и память — запрещено было даже думать об этом. У Полиса после твоего отлёта наступили довольно чёрные времена. И, когда город поглотил бывший лагерь Изгоев, на его месте я возвёл Либертас. Чтобы тем, кого тогда зацепило, было куда прийти и где взглянуть в глаза своим мёртвым. Надо признаться, я успел её полюбить со всеми. Она будет стоять долго. — Послушай, Брут. — обернулся Икар вдруг, словно очнувшись от кошмарной, болезненной кататонии на мгновение. Совершенно одни, на площади, и в тот момент будто бы во всём белом свете. Он хотел бы знать больше. О том, что было после него. О том, что случилось в те кошмарные несколько дней. Что творилось за кулисами, пока он играл свою роль. И ответить на эти вопросы мог только, пожалуй, один человек, — Когда пойдём домой, расскажи мне, прошу, что тогда произошло? За годы, проведённые в пустоши, я никак не могу разделаться с мыслью, что знаю меньше половины. Я знаю, что ты не причём, ты её не убивал, но хочу знать всю правду. У меня есть догадки, и только в твоей власти их подтвердить или опровергнуть, понимаешь? — Это будет долгий разговор. И очень, очень неприятный. Он тебе не понравится. — предупредил архонт с порога. Стоит рядом, гладит по пальцам, но воспринимает всерьёз, это видно. Кончились времена, когда от Икара отмахивались, как от наивного ребёнка. Брут кутался в вечерний плащ, прячась от незаметного ночного ветра вентиляций, а в чёрном взгляде гнездились знакомые мутные тени сомнений, — Но, я так понимаю, тебе подавай горькую правду. Хорошо. Я всё тебе расскажу на обратном пути. У нас ещё есть дела. Пойдём, скоро вентилирование усилится. — Дай мне минуту. — и, оторвавшись от чужого прикосновения, пусть и совсем ненадолго, притихший Икар, раздираемый на части противоречием, взволнованный и раненый воспоминаниями, вновь обернул взгляд к удивительному памятнику по имени Либертас. Нигде не сказано, что на нём изображена Муза, однако, знали об этом все. Должно быть, музы и правда не умирают, живя в умах и сердцах людей. Пусть и скованные браслетами, пусть и закрытые от себя же самих, но они находят силы приходить сюда. Возлагают цветы, собранные заботливыми руками с балконов и окон. Разговаривают с жертвами безумия и беспорядков, что тогда творились, вспоминают, улыбаются и идут дальше, словно ничего не случилось. Во множестве сердец Муза живёт вечным символом, прекрасным, нетленным и по-настоящему живым. И Икар в этом множестве не был исключением. На тонких губах проскользнула усталая улыбка, а сам он, выступив чуть вперёд, окончательно замолчал и преклонил перед монументом колено. Время остановилось. Осталась только Муза, поющая посреди искусственных небес, будто в своей колыбели, и Брут, что терпеливо не рушил эту одинокую минуту молчания столько, сколько потребуется. Он не помнил, сколько прошло. Не помнил, как едва слышно сказал своё заветное «спасибо», точно зная, что где-то там его услышали. Очнулся, пожалуй, только когда родная мягкая рука осторожно подхватила его под плечо, бережно вытянув из ступора обратно. Кажется, по ночам, когда никого нет, здесь усиливали проветривание почти что вдвое, и сильный ветер может стать проблемой — ночью выходить на улицу не рекомендуется. Он уже и не помнил, откуда сегодня об этом узнал. Обе руки архонта, объятые летучим струящимся костюмом с плащом, сомкнулись на его плечах, позволяя прижаться головой и выдохнуть спокойно. Брут всегда был повыше и всегда позволял утешаться вот так. Ткнуться лбом в него, как в старшего, и просто сколько-нибудь помолчать, чувствуя хотя бы ненадолго безопасность. И сейчас это работало как никогда безупречно. Брут обвил его бережно, прижав к себе за спину, не сказал ни единого лишнего слова. От него пахло хвойными деревьями и кофе, — Спасибо тебе. Над головами раскинулся своим странным простором искусственный космос. В ушах начинал посвистывать ветер, сбивая волосы в кучу. Либертас ни на мгновение не прерывала свою колыбельную. А Икар, согретый объятиями и укутанный в чужой плащ, со вскрытыми старыми ранами и комом сжатого воздуха в груди, вдруг снова почувствовал родное, знакомое, болезненно важное сейчас тепло на самой макушке. Брут гладил его по голове. Снова.