План "Экспансия"

Поднимаясь всё выше и выше, на самые верхние этажи собственной ослепительной башни, Брут чувствовал почти физически, как ноги становятся всё тяжелее, а голова — всё страшнее пустеет, продуваясь ветрами почти насквозь. Высота под пятками чувствовалась даже в лифте, что уверенно гудел вокруг, заставляя лишь дополнительно рассматривать себя в зеркало, то и дело поправляя то серебряную чёлку, то белоснежный ворот плаща, навязчиво убеждаясь раз за разом в своей идеальности. Зачем? Ведь тот, кто ждёт его на крыше, видел его в самые ранние, самые дурацкие, самые грязные и пыльные годы. А Брут не знал, зачем точно — из ниоткуда взявшееся волнение затопило его разум до самой крыши. Своего гостя он целой цепью приказов заставил пройти через все необходимые процедуры. Крылья ему так и не вернули — ещё чего, пусть полежат в отделе вещдоков, там безопаснее. Освободили и препроводили, пусть и под бессловесным конвоем, в личную купель архонта — чтобы он смыл с себя, бедолага, трёхлетнюю пыль, выкупался и немного отдохнул после такой пренеприятной встречи в родном городе. Внутри покалывало совестью, но совсем чуточку — его полиция выполняла свой долг, и ругать их было не за что. Да и не позволяло волнение толком стыдиться, в конце концов, с чего бы вдруг его безумная башка, полная идей и вспышек, вдруг решила вернуться в Полис? Какие теперь его намерения и мотивы? Пока гость принимал уже толком позабытые горячие ванны в большой просторной купели, распаривал огрубевшую бронзовую кожу и отдыхал сколько-нибудь, одежду его бодро конфисковали работники башни — следовало отнести в постирочную, выстирать, перебрать и отмыть все эти бесконечные карманы, пристёгнутые пояса для инструментов, болтающиеся детальки от чего попало и вообще всё, чем он начинил свой костюм за это время. Взамен выдали комбинезон — белоснежный, почти как тот, что он носил прежде, ещё работая в лаборатории днями и ночами. Голова совершенно не желала варить, но первое, что полагалось по совести, он сделал. И, как бы архонт ни хотел верить, что всё, увиденное сегодня вечером, окажется лишь дурным сном, что на горячую голову после двух бокалов тоника ударил ему в голове, реальность дышала в самый-самый затылок. Реальность ждала его на крыше самого высокого здания во всём Полисе. Эту реальность звали Икар. И поверить в неё не получалось совсем. Двери лифта открылись почти бесшумно, впуская в голову едва приметный сквозняк — всё-таки мысль оборудовать зону отдыха на самой крыше оказалось не такой уж и плохой идеей. Да что там, чертовски хорошей идеей: здесь, под Куполом, в их обители покоя, зелени и восхитительных высоких сверкающих зданий, поигрывающих друг с другом светящимися билбордами с рекламой нового шоу Деметры, точка обзора была идеальна. Сияние пятнистой рекламы сплеталось с зелёными подвесными садами, а с белоснежной крыши, на которой, предварительно подготовленный заботливыми работниками башни, уже стоял небольшой, но хорошо накрытый стол, можно было рассмотреть город от начала и до конца во все его ширящиеся стороны. Где-то сверкает всей неподъёмной мощью исторический центр — да, он уже успел получить такое название, пусть и совсем номинальное — там стоит памятник их единственному отцу-основателю. Памятник удивительный и противоречивый: народ был, несмотря ни на какие сложные времена, счастлив видеть властную фигуру каменного Тесея, протягивающего руку вперёд, на одной из главных площадей города. В той стороне находится именитый Ковчег, из которого растёт всё на свете. Их бесконечный сундук с сокровищами, требующий лишь терпения и обучаемости от своих жителей. По другую сторону, в северо-восточной части города, сияя переливчатым мягким светом, в медленном нежном движении гудел сам с собой Мемориал. Не тот, что павших героев. Совсем новый, сотканный из тонких металлических сеток, голограмм и чистого света. Он вырос на этом месте в тот год, когда Полис окончательно поглотил тот самый, исходный лагерь Изгоев, с которого всё началось. Когда-то он лежал часах в четырёх пути от города — теперь же стал его частью. Обитатели его, вовремя приметив, что хищный Полис всё ширится без конца, ушли ещё дальше. Куда? Брута не касалось, и знать он этого не желал. Помнил только, что они всё ещё где-то поблизости. Исключительно их дело, как распорядиться своей безумной жизнью без лидеров и проповедей. Там остались немногие, что не пошли на Полис войной, и жили теперь, как им вздумается. А на месте прежнего лагеря вырос памятник, носящий имя Либертас — певучая память событиям, что отгремели здесь пятнадцать лет назад. При беспорядках, носящих небывалый для юного Полиса характер, случалось всякое. Многие потеряли своих. Кто-то пропал без вести, кто-то не выдержал давления чувств, обрушившихся на них без верного браслета, в ком-то вскрылись мучительные раны прошлых лет. А кого-то и вовсе затоптали в общем безумии до смерти. Со всех углов госпожа Деметра тогда говорила, что потери у города минимальны — и из каждого угла лгала. То, что совершил дрянной изгой, зовущий себя волчьим лидером, отразилось на множестве людей. И теперь тем, кто остался, нужно было куда-то прийти, чтобы взглянуть в глаза своим мертвецам. Принести нежные голубые цветы, поговорить, поплакать немного сами с собой, в конце концов, отдать должную память и почести. Брут постарался вымести это из головы как можно скорее — ему это давление только помешает, нельзя править народом, когда сердце разъедает страхом. Правил один такой. Едва не подвёл всех к черте своей паранойей. В отличие от Тесея, ему, на счастье, не довелось потерять никого слишком важного. По крайней мере, теперь это было ясно, как никогда раньше. Теперь тот единственный, за кого было страшно, снова был перед глазами. Вот же он, город рассматривает с высоты сверкающей башни. Икар стоял на этой бесконечной вышине, неуверенно держась всеми пальцами за прозрачное ограждение крыши — такое, чтобы не урезать ни капельки дивного вида с неё. Ветра сегодня практически не было, лишь малозаметные порывы порой касались его головы, пытаясь подхватить пушистую широкую косу, да расплести её, быть может. Белоснежный комбинезон, подсвеченный встроенными фонарями вокруг, был словно по контуру выделен беспощадным светом. Каждый неряшливый локон, выбивающийся из косы, трепетал на ветру почти очарованно. Подойти было страшно. Как если бы внутри себя Брут всё ещё думал, что это какой-то дурацкий сон. Галлюцинация от избытка тоника, что угодно, лишь бы не по-настоящему. Вот только чуйка крепко подсказывала: он здесь, он в городе, он живой и готов тебя видеть. А ты его — не готов. Вот незадача, ко стольким вещам Тесей сумел подготовить тебя, словно родного сына, столькому научил, когда вы остались одни, а гнев его поутих, сменившись сожалениями. Столько он передал тебе, тому единственному, кто остался рядом сквозь время. Но что делать теперь, когда старый друг, чьё имя совсем недавно стало выскальзывать из короткой памяти полисян, теперь стоит на твоей крыше, слушает шум воды в минималистичном кубическом фонтане из стены, гладит пальцами осторожно мягкий вьюнок, обвивающий ограждение, и ждёт чего-то? — До чего здесь всё изменилось. Я, конечно, думал, что встречу здесь немного не тот город, из которого улетел. Но чтобы настолько? Если честно, у меня глаз не хватает. — и звучит ровно так, как от него ждёшь. Вовсе не по-прежнему. Голос спустился пониже, стал куда мягче и тягучее, чем удалось его запомнить. Он больше не резал слова вдохновенными речами и уж точно больше не прятал их внутри своих размышлений. Икар был спокоен и даже как-то жутко безмятежен. Неслышные шаги принесли Брута к ограждению, заставив встать рядом и, хотя бы косым взглядом, но рассмотреть его лицо. Бронзовое от жестокого солнца за куполом, оно почти ни в чём не переменилось. Вот сволочь, словно ни на день не постарел, вечно он собирается, что ли, так выглядеть? Разве только морщинки образовались сами собой в уголках глаз, напоминая о том, сколько довелось щуриться от диких чужих ветров. Пусть и вымытый, выстиранный, словно беглая зверюшка, он всё равно отчего-то нёс за собой запах наружней пыли, только теперь будто прибитой дождём. Всё ещё кошмарно проницательный, Икар поймал на себе косой взгляд почти тут же, и прижмурился в невыносимо мягкой улыбке, — Я не шучу. Это фантастика. Впрочем, вряд ли ты привёл меня сюда, чтобы пространные размышления слушать? У тебя наверняка много вопросов, мой предатель. Издевается. Шутит он так, понимаешь ли. Шутит почти что так, что под сердцем раздаётся вой от того, насколько он невыносимо спокоен. Глаза, всё ещё сверкая его безумной рекой идей, окончательно перевели своё внимание на Брута, и очень много усилий тому стоило не отвести взгляд, чего-то смутившись, только ему понятного. Зовёт шутливо предателем, как и прежде, словно не было этих пятнадцати лет, словно ничегошеньки не изменилось со времён их дурацкого мышиного детства и сияющей лоском юности. Помнится, вычитали они когда-то, ещё будучи детьми, об историческом тёзке Брута, и возмущался тот потом очень, очень долго. Мол, почему же так, я ведь не делал ничего плохого! А Икар, пусть и несерьёзно, подтрунивал над этим так часто, что слово и вовсе перестало быть обидным и совершенно Брута не цепляло. До поры. До того дня, как в его руках очутились чёртовы крылья, должные убить своего владельца. Об этом вспоминать было физически невозможно, и почти силой Брут заставил себя прекратить. В голове от этого кололо тяжестью. Давило мёртвым свинцом. Улыбка, пусть и совершенно вынужденная, вылезла на лицо сама, заставляя думать, мол, сквозь года это всё ещё хорошая бытовая шутка. Архонт отмахнулся, нет, нельзя, не смотри на него слишком долго, оставайся непринуждённым, ты ведь это всегда умел, что не так сейчас? — Это уже давно не смешно. И никогда не было смешно. — Брут рассмеялся подневольно. Кажется, вышло искренне. Достаточно, чтобы одобрила даже Метида. Хотя бы потому, что изгаляться и прятаться здесь было незачем, Икар его всегда раскусывал, — Ну хватит. Давай присядем и нормально поговорим. Хочу сгладить такой нерадушный приём. Хотя, прошу заметить, не знаю, на что ты рассчитывал, пролетая напрямик в город мимо моей полиции. — Твоей полиции? С ума сойти, я-то всё пытался предположить, возьмутся ли использовать мои крылья после всего хоть где-то, но полиция? Твоя полиция? — и сложно было в этот момент сказать, он всамделишно возмущается или вовсе сам над собой смеётся, мол, вот какой стороной иногда к нам поворачивается жизнь, — Ты буквально сделал символ свободы полицейской амуницией? Это смешно. Хотя, признаю, летают они потрясающе, словно родились в них. Не с первой попытки, но за стол его всё-таки вышло усадить. Теперь, под более детальным освещением, что раздавалось понемногу отовсюду, создавая иллюзию камерности, удалось получше рассмотреть его лицо. Нет уж, пусть и медленно, но всё же Икар меняется — к примеру, этот кошмарный шрам, рассекающий левую бровь и висок, заработанный где-то в бесконечном мёртвом мире. Взгляд стал уверенней и тяжелей, словно где-то внутри тонкие ветра импульсивной свободы и гибкие идеи закалились в настоящую звонкую сталь. Даже отсюда, с другого конца небольшого квадратного стола на двоих, было отчётливо видно, что прежний Икар, юный, мечтательный и безрассудный, склонный кидаться с головой в бездну, не подумав и краем своего гениального разума об остальных, остался там, на бескрайних пустошах. А вот с новым Икаром, тем, что сидел перед ним и с неподдельным интересом рассматривал разнообразное и цветное наполнение стола — а подготовили работники башни весьма насыщенный ужин — ещё только предстояло нормально познакомиться. Словно в первый раз. Словно никогда прежде. — Завтрашние новости обещают быть интересными. — ловким движением Брут распечатал бутылку вина. Сквозь года, всё ещё синтезированного. Довоенного винограда, как ни крути, было критически мало, чтобы пытаться ткать из него алкоголь. Впрочем, он надеялся, это был всего лишь вопрос времени. Как бы то ни было, а качественно сравнить с тем, что было прежде, было фактически невозможно. Это был бы просто дурной тон. Вино побежало по бокалам, окрашивая сюрреалистический вечер в удивительный багрянец, — Подумать только. Беглый Икар вернулся, и именно его вчера наша доблестная полиция задержала при куче народа, скрутив, как преступника. Сумасшествие какое-то. Мне придётся как следует поработать над утренней речью. — Ты в этом всегда хорошо разбирался, брось это. Тебе это ничего не будет стоить. Только зря нервничаешь. Да и потом, технически, я всё ещё преступник, да? — подхватив аккуратно свой бокал, Икар мягко втянул синтетический мягкий запах так глубоко, как только смог, прищурился, улыбнулся и вдруг фыркнул со смеху, — Помнишь, как мы на крыше сидели, когда только подали работу на грант? Ты только подумай, какая злая шутка: снова с вином, снова на высокой крыше, но насколько же по-другому! Только, разве что, Лии не хватает. Должно быть, у вас с ней всё слишком хорошо, чтобы пугать её моей персоной перед сном? — Прости? — и как-то не сразу до Брута дошёл смысл этого странного дурацкого послания. Паззл сложился не сразу. Должно быть, потому что уже очень долгие годы назад он перестал думать о Лии как о любимой женщине. Не получалось после всего, что в тот год произошло. Не получалось ни смотреть на неё как прежде, с восхищением и обожанием, ни уж тем более пытаться изменить что-то меж ними двумя. Вот только Икару, бедолаге, об этом знать неоткуда, — Нет, нет, мамочки, нет. Мы с ней никогда не были вместе. И не будем. Это как-то, знаешь ли, ненормально, чуть ли не танцы на костях. Не настолько мы с ней близки, как считали при золоте. Иногда то, что браслет за собой скрывает, лучше никогда не доставать на свет. Так, ты давай от темы-то не увиливай, я твои трюки знаю все до единого. Давай-ка лучше выпьем. Выпили без тоста, по-простому, символически соприкоснувшись бокалами с лёгким тонким звоном. Вино побежало по горлу почти спасительно, а собеседник его прижмурился, явно уже и забыв, что за вкус в этом бокале вообще должен быть. Смешно так, губы сжав до ниточки, выпил и тут же сам с себя подневольно рассмеялся. Оглядывался вокруг, как дитя. За спинами гладко урчал бассейн, еле заметно разнося лёгкий запах хлора. Снаружи гудел праздничный Полис. Он танцевал, пел и веселился в светящихся сладких огнях, как маленький ребёнок. Он ничего не знал и мало что понимал, но был слишком счастлив, чтобы это стало проблемой. — Ого, я и не помню уже, но, кажется, в вине прогресс есть. — болтает, хихикает, а глаза-то голодные. Отсюда видно, насколько голодные, аж сверкают. Пусть и пытаются себя сдержать, но так и рассыпаются бисером на накрытый ужин. Ещё бы, едко усмехнулось внутри, ты когда ел-то в последний раз нормально в своих неадекватных странствиях? Икар за приборы схватился, сперва кротко, аккуратно, будто стесняясь своих диковатых повадок, но почти тут же отбросил это, принявшись понемногу за еду. Красовалось на столе всякое, запахи стояли такие, что скулы сводило, пряно-острые, чуть кружащие его голодную голову. Брут позаботился о том, чтобы хорошо было со всех сторон. Не каждый день такое случается. Не каждый день прилетает тот, кого ты считал давно мёртвым. Кому посылал множество писем с дронами — все они приходили обратно, внося новый кирпичик в его личную стену безнадёжья. Того, встречу с кем репетировал Брут у себя в голове, пожалуй, слишком часто — но в нужный момент все нужные слова, интонации и вопросы застряли в глотке, как у безбраслетного юнца. И тут же, отметив в глазах архонта немое одобрение, почти что улыбку, Икар сдался и очаровательно вгрызся в небольшую птичью тушку. Неважно, совсем неважно, насколько она настоящая — всем плевать в тот момент, когда в неё впиваются зубы, когда хрустит корочка, сочные волокна тянутся под языком, а желудок почти что воет. На мгновение показалось, будто Икару свело все мышцы лица в один миг, глаза еле заметно закатились, весь он прижмурился и негромко простонал, словно сжав челюсть. — Нет, ну. — проглотил второпях, даже не опасаясь обжечься. Мягкое карамельное мясо потекло по горлу, обхватывая и обнимая, словно тёплым одеялом. Признаться, смотреть на то, какой спектр эмоций проносится в этот момент на лице этого дурацкого вечного странника, было как-то фантастически приятно. Уколовшись ноткой самодовольства, Брут сложил руки на груди, не умея даже взгляда отвести от этого счастливого зрелища. Нет ничего прекраснее пыльного путешественника, измученного дорогой, что снова ненадолго прикоснулся к прежнему качеству жизни. Почему ненадолго? А потому что откуда-то Брут точно знал, что здесь это создание не задержится. Но об этом надо будет думать многим позже, — Считай, что за приём ты мне отдал сполна. У меня все рецепторы сводит. Нельзя так. Так вот, ты меня прости уж, что я вот так, без приглашения, просто времени мало было, всего-ничего. Помню ж, в Наречение всегда шоу показывали на Куполе, значит, снять должны. Влететь попытался, так, чтобы напрямую к Башне, на балкон приземлиться, а они меня с разных сторон загнали и всё, привет! С ума сойти. — Они делали свою работу, Икар. Скрутили нарушителя покоя и доставили туда, куда положено. То, чем — сюрприз! — обычно занимается полиция. — поймав себя на подневольной улыбке, Брут словно наконец-то заставил себя ослабить вожжи. Это чудовище, дочиста вымытое, переодетое в белоснежный комбинезон, на котором уже стоит пятно от мокрого карамельного мяса, пушистое, кудрявое, сверкающее энтузиазмом и будто бы даже безумием, в самом деле было Икаром. Тем самым Икаром, без всяких сомнений. Эта мысль не умещалась ни в какой голове, и оставалось только смотреть, как его дурацкий гость второпях ест, закатывая глаза и порой самого же себя стесняясь. Брут отмахнулся ласково, никак не умея насмотреться, и тут же попробовал снова вернуть себе хотя бы напускную серьёзность. Впрочем, для этого вопроса притворяться и не требовалось. Замешательство почти убивало изнутри, — Расскажи мне, будь добр. Хоть что-нибудь расскажи. И не болтай так быстро, пока ешь. Подавишься ещё, и показывать людям будет нечего. — Ты прав. Это просто нечестно по отношению к тебе. Ох, с чего бы мне начать. В это попросту не верилось до конца. Не верилось в этот день, начавшийся с мерзких шероховатостей, тянущийся раздражающими уколами то там, то здесь, и кончившийся Икаром. Не верилось в то, насколько этот странный ужин, текущий так, словно ничего-то между ними и не случилось, словно и не было всех этих чёртовых лет, настоящий. Не верилось в то, что он, в конце концов, живой. Из плоти и крови, не поддельный, не мираж и не странный горячный сон — один из тех, что иногда посещали архонта и были настолько противоречивыми, что заснуть обратно после них не выходило никак. Обрывки, воспоминания, вызывающие тепло в прохладном разуме правителя. Он сидел и, как мог, замедляясь, не желая подавиться едой, принялся за свой заплетающийся рассказ. О своём путешествии, своей команде, своих открытиях, своих приключениях и кошмарных вещах, что случались вокруг, и только потом, в последнюю очередь, о себе самом. Шевелил руками, жестикулировал, как ветряная мельница. Выпивал, вставал, ходил туда-сюда, как беспокойный ребёнок, садился, снова вставал. Оратором, признаться, Икар всегда был неважным: очень уж легко сбивался с темы, перескакивая на то, что подвернулось под язык. Но Бруту было неважно. Он не перебивал. Брут не перебил его ни разу, пусть и хотелось порой беспощадно. Хотелось заворожённо представить своим платиновым разумом, как выглядит долина гейзеров далеко на востоке, оранжево-бирюзовая и светящаяся великолепным радиационным сиянием в ночи. Хотелось обнять себя самого за плечи, как дитя, слушающее сказку на ночь, когда речь зашла о глубоких воронках из серебряного песка, что затягивают незадачливых путешественников в свою бездну, а взамен не дают ничего. Поёжиться от одной только мысли о заснеженном горном хребте, что так и не удалось преодолеть даже такому упрямцу, как Икар — настолько жестоки оказались высокие ветра. И, услышав только о том, сколько раз эта утерянная душа подвергала себя опасности, впервые в жизни схватиться за сердце. Икар порой беззаботно смеялся, рассказывая, как отряд пытался оторваться от разбуженного роя шершней настолько крупных, что света не было видно, как всех из них взяли в плен какие-то неназванные морские дикари, чуть не пустившие чужака по деревянной доске прямиком в бесконечное море, и, конечно, как правое крыло решило в какой-то день просто перестать работать, а команда и вовсе оказалась разбита на части, оставив лидера одного. Песчаная буря, кажется, заставила их разделиться. Икар болтал, словно рассказывал о той игре с погружением, что недавно вошла в обиход жителей Полиса, вот только слон в комнате не давал отвлечься на его беззаботный вид — он через всё это прошёл по-настоящему. И навскидку он не вспомнил и половины, постоянно сбиваясь и спрыгивая с темы на тему. — И только подумай: я никого из них уже неделю не видел, навигатор долго жить приказал ещё позавчера от перегрева. И тут, в самый нужный момент, правое крыло вдруг берёт и лопается — прям на спайке, где мы с тобой ещё металл не могли подобрать. Перегрелось и как бабахнет за спиной, я свалился и столько песка проглотил, сколько, наверное, в детстве не все умудрялись. Оно лопнуло, оно просто лопнуло — а я посреди пустыни! Понимаешь? — Да ну нет. — архонт и правитель Полиса полностью скрылся за стеной из чистой заворожённости, оставив на виду только лишь Брута. Того самого, что, развесив уши перед Икаром, словно они впервые встретились, ныряет следом за ним в глубинную кошмарную яму из впечатлений, пытаясь хоть на толику почувствовать весь ужас, что пробегает холодом по венам в этот момент. Того, что наклоняется вперёд, опершись на стол, словно школьник, облизывает высохшие губы время от времени и обращается в слух настолько, что вынырнуть едва ли выходит, — И как же ты? — Пришлось переплавить кое-что прямо в песке. Мой любимый раскладной нож. Из него пришлось сделать новую спайку. Тот самый, который ещё с приюта. Мы им провода резали, чтобы медь доставать. — горько усмехнулся вдруг Икар, почти что усилием заставляя себя вернуться на рельсы нужного рассказа. Подумать только, укололо вдруг внутри. Он ведь даже и говорит совсем по-другому. В родной эллинской высокопарности потерял, словно всё время куда-то торопился, бежал, оглядывался, — И только после этого места мы и нашли то, из-за чего я здесь. На самом деле, хотелось бы мне вернуться сюда с новостями поприятнее. Но не сегодня, увы. Боюсь, что это тот раз, когда я и правда не справлюсь сам. Мне нужна твоя помощь, Брут. Пожалуйста. К тому моменту он уже совсем прекратил садиться за стол, всё больше и больше обращая тяжелеющий взгляд туда, на бесконечной красоты Купол, раскинувшийся над празднующим новую странную дату городом. Отсюда хорошо было видно всё: бесконечные огни улиц, переливающиеся городские цветы, впитывающие солнце и по ночам мерцающие, подобно мистическим духам, маленькие коробочки торговых лавок со всякой вкуснятиной — синтетической настолько, что от передозировки вкусом у неподготовленного человека может и челюсть свести. И, конечно же, удивительное цветное общество нового Полиса. Общество, что после потрясения оставалось способным радоваться и сиять. Общество, вобравшее в себя всё лучшее от случившегося, пестрящее новыми яркими красками, полное надежд и своих маленьких мыслей. Откуда-то доносилась уличная музыка — «волки» принесли её с собой и оставили здесь приживаться. Брут поднялся следом, оставив бокал с вином на столе, и очень скоро тоже коснулся городской площади своим мягким и слегка властным взором. Совсем немного они помолчали, замерев в этом странном, прекрасном, ненастоящем моменте. Брут хорошо знал этот тон, сквозь годы обросший только разве что силой голоса, но на самом деле всё тот же. Что-то и впрямь настолько не так, что сумело заставить эту гордую птицу вернуться назад. Что же? — Знаешь, я был уверен, что довоенные технологии погибли вместе с прошлой цивилизацией, кроме, разве что, Ковчега нашего. Об этом даже в учебниках писали, не знаю, пишут ли сейчас. Я всегда думал, как было бы здорово встретить хоть что-нибудь из прежнего мира — а теперь отчего-то совсем не рад. Видишь ли, в своём путешествии мы нашли кое-что — даже сперва, если честно, не были уверены, что именно. Сперва решили, что это довоенный транспорт, потом, по мере раскопок, оказалось, что оно куда больше ожидаемого. — он замялся ненадолго, словно потерявшись в памяти, и тут же вернулся, не умея оторвать взгляда от очаровательного цветущего Полиса, так на себя прежнего непохожего, — Представь себе, Брут, представь исполинскую голову чудовищной девы, сотканную из сплава настолько крепкого, что ничем не сумели прорезать. Встретившись с ней, мы копали и копали, понемногу обнажали глаза, брови, сомкнутые губы, даже немного шею. Она была, знаешь, по-своему удивительно красива — словно выточенная из металла воинственная богиня. Представить страшно, насколько весь её силуэт мог оказаться огромным и для чего она там такая, зарытая в землю настолько, что только аварийная частота смогла до нас достучаться. Мы копали без конца. Застряли там на недели. В какую-то ночь, похожую на прошлые такие же, мы поужинали, попели песен и легли спать, чтобы продолжить работы утром, а на посту оставили Лукаса. Той же ночью она ожила, Брут. Она открыла глаза. В это мгновение, словно оркестр, ударивший по первым нотам симфонии всем, что только у него есть, искусственные небеса над Полисом озарились вспышками. Изумительно яркие, переливчатые сказочным перламутром, пляшущие языками и сливающиеся в невозможные, фантастические картины, они объявили собой начало долгожданного светового шоу. Площадь Полиса взревела восторгом, аплодисментами и возгласами испуганного восхищения, перемешав всё это в отборный цветной коктейль, а пляска из разноцветных сверкающих огней запустила свой увлекательный ход. Вокруг запестрило, отзываясь везде: обычно именно в этот момент, глядя на свой удивительный прелестный город, Брут напитывался к тому бескрайней, почти братской нежностью, что грозилась перерасти в отцовскую. Так тепло становилось от той мысли, что здесь и сейчас все они счастливы, словно единое целое. Вот только сегодня всё, что он мог слышать, всё, что получалось запомнить и сплести в танец со световым шоу — это Икар. То, как стекленеет его прежде жизнерадостный голос, стоило только вспомнить то, что было потом. То, как колотится где-то под заляпанным комбинезоном сердце, объятое странной, неподконтрольной тревогой. Он ведь и прежде почти ничего не боялся, а что же теперь его, бывалого и попавшего во все переделки мира снаружи, могло испугать? В конце концов, посетила вдруг Брута страшная мысль, готовящаяся склеить паззл воедино — почему же он прилетел один? — Лукас принёс себя в жертву, когда попытался разбудить нас. Дева открыла глаза и первым, кого она увидела, был именно наш постовой. Он обрушился на землю, словно тряпичная кукла, стоило только в глаза ей заглянуть, а мы, спросонья, даже сперва не поняли, что произошло. Я многих потерял. Десятерых точно. Моя команда не сильно выросла с тех пор, как мы покинули Полис, знаешь. Прибавилось всего двое, кого несли на крыльях другие. Железная дева ловит твой взгляд — и спустя мгновение ты падаешь навзничь, не умея пошевелить ни единой мышцей. Парализующий свет её глаз рушил на землю каждого, кто в нём окажется. Улетело немного, лагерь пришлось бросить. А те десятеро, кто остался, теперь там, в её ловушке, не в силах пошевелиться. Не думаю, если быть честным, что они даже слышали нас. Словно в паучий кокон их забирала. Паника стояла кошмарная, люди падали друг другу под ноги, а вокруг на многие километры — ничего. Тех троих, кто остался, я отправил предупредить ближайшие человеческие сообщества, какие нам довелось встретить: Тортугу, северян и Мемфис. Я же полетел домой, пусть и едва ли помнил, как добраться самым коротким путём. То, что я попал сюда в Наречение, это большое везение. Удалось добиться аудиенции самым нестандартным способом из всех. — Вот почему ты сразу попросил встречи с архонтом. — всё смешалось до неприличия, переплёскиваясь струйками вина, проникшими в уставший мозг. Разум второпях прокладывал дорожку дальнейших действий, подсказывая, — Хорошо. Думаю, я тебя понял. Вот что, нам сейчас же надо в Институт. Сейчас там никого нет, в праздник никто не работает. Там всё ещё функционирует оцифровщик, которым мы планировали рисовать карту местности когда-то. На нём и покажешь, где находится эта твоя железная дева. Разберёмся. — Только я не просил встречи с архонтом, Брут. — слабо улыбнулся в ответ этот несчастный, почти насильно заставив себя успокоиться и не вспоминать о тех, кого оказался вынужден бросить за спиной, — Я просил эту рыжую девушку, капитаншу, чтобы она оповестила тебя. Во всём Полисе ты, друг мой, единственный, кто после всего пустил бы меня на порог и может быть даже выслушал бы. Если честно, я думал, что Тесей ещё…ну, ты понимаешь. Пойдём, пожалуйста. Цветное удивительное небо Полиса очень скоро осталось за их спинами. Остатки трапезы разносили дивные запахи по крыше, а разум почти сразу поглотила новая задача, сбросившая с Брута остатки сна. Подумать только, теплом отдалось где-то в желудке, он и в самом деле так считает? В самом деле верит в то, что говорит, или ищет в его обороне слабое место, чтобы ударить исподтишка? Впрочем, второй вариант Брут отмёл практически сразу — ничто не заставит Икара стать мародёром. Он не разбойник и не душегуб, он — полёт мысли, человеческое воплощение мечты и погони за невидимым и неосязаемым. Тем самым, до сих пор не забытым и не пойманным за хвост, недостающим элементом. Если он вернулся, переступив через собственную гордость и страх снова оказаться в опале беспокойной руки Тесея, то дело и правда дрянь. Даже слишком дрянь. Полис праздновал, не замечая вокруг ничего, а огни Института послушно зажглись под пальцами своего когда-то непререкаемого лидера. Путь до лабораторий провели в молчании, каждый погружённый в собственные думы. — А тут, кстати-то, будто совсем ничего не изменилось? Даже кто-то до сих пор забывает выключить свет. Видимо, продолжают мою традицию. — продолжал отшучиваться Икар, силой заставляя себя не разбегаться глазами на приостановленную, но весьма активную работу Института. Надо признаться, и здесь было, чем гордиться, пусть и куда меньше, чем в ботаническом отделе, — Только всё стало будто бы побольше. И пошире. Это правда? — Пришлось сделать небольшие перестановки. После того, как ты украл половину сотрудников, новых набирали второпях. — усмехнулся мрачно архонт, склоняясь над заветным оцифровщиком — крупным, плоским девайсом, что, подобно обеденному столу, расположился у дальней стены, в паре метров от автоматов с газировкой. Тот запустился, озарив помещение мерным гудением, а блестяще-синий интерфейс поприветствовал нового пользователя. Видимо, уже успел позабыть его данные, — А пару лет назад я обнародовал программу по пристройству одарённых детей любого статуса на государственную службу по достижению совершеннолетия, и теперь эта лаборатория постепенно пополняется новыми гибкими умами. Талантливые подростки при деле, а их семьи, если есть, могут быть спокойны за их будущее. Все довольны. Никто не в обиде. — Ага. Особенно архонт, у которого теперь все потенциальные вольнодумцы как на ладони. — искренне вдруг хохотнул Икар, прячась за смешками, как за воздушным щитом, — Ладно, брось, шучу я. Не смотри на меня этим своим взглядом. У меня за годы к нему иммунитета больше не стало. Что там, он запустился? Дай-ка я подсоединюсь, посмотрим, оцифруется ли. Карта загружалась неспешно, кое-как перетягивая данные с измученного путешествием передатчика Икара на глубоко синюю круглую панель. Медленно, пиксель за пикселем, перед глазами возникало что-то, отдалённо похожее на грубую, неточную, но вполне себе карту, наконец-то нашедшую воплощение на большом экране. Оба склонились над ней, выжидающе прожигая глазами несчастное устройство. Внутри себя Брут фыркнул с ноткой культурного шока: нет уж, новым передатчиком он Икара уж точно по-дружески оснастит прежде, чем отпускать хоть куда-нибудь. С этим чудовищем, что он собрал давным-давно на коленке, сотрудничать было почти невозможно. Страшно было представить, как этот пылесборник всё ещё жив. Как бы то ни было, путевые заметки Икара на этом странном подобии карты всё-таки были различимы, и тут же, нахмурив брови в торопливых раздумьях, тот прильнул к панели, силясь выцепить острым птичьим взглядом хотя бы намёк на координаты. — Так, это было после барханов, а значит, потом мы двигались строго на восток. Горная местность кончилась, и потом где-то пару дней была только голая пустошь. Во-от здесь, — ткнул он пальцем аккуратно, лишь бы не спровоцировать чудовищно медленную попытку карты приблизить нужную точку, — мы поймали радиочастоту. Так и нашли этот кошмар под землёй. Сперва решили, что кто-то зовёт на помощь, называя координаты. А потом оттуда, значит, двигались-двигались южнее и, кажется, да! Вот здесь. Возможно, я ошибся на пару километров, но не больше. Это здесь. — И ты хочешь, чтобы мы нашли способ извлечь оттуда твоих друзей и при этом самим не слечь рядом? — звучало пока что весьма нежизнеспособно, хотя дурная голова Брута начала придумывать возможные варианты практически сразу. Все они были сырые и нелепые и требовали доработки, но всё же. Взгляд опустошённо блуждал по приглушённому сиянию лаборатории, тщательно стараясь не пересечься с этим чёртовым любителем полетать. Брут отлично знал, какими глазами Икар сейчас на него смотрит. Это лицо, выражающее безумную смесь из надежды и отчаяния, что не отважились ещё вырваться в полной мере наружу и пока что просто бурлят внутри него, позволяя рассмотреть лишь потухший свет во взгляде, — Вот что, Икар. Я тебе обещаю сделать всё возможное, но, пойми меня, я не всесилен. Это займёт ресурсы, сотрудников и, что самое главное, время. Не знаю, сколько его осталось у твоей команды, но, судя по тому, что ты рассказал, их анабиоз даст нам небольшую фору. Выясним всё об этой железной деве, и, надеюсь, сумеем оказать помощь. А до тех пор, я очень тебя прошу побыть моим гостем здесь, в Полисе. Прецедентов вроде этого у нас ещё не было, и, думаю, для таких случаев и девайсы нужны особенные. Не как у других. — Кто бы мог подумать, снова браслет. — усмехнулся тот чуть печально, почти сразу переведя всё в мягкое русло понимания. Словно и правда стал слегка другим. Словно иначе смотрел на вещи теперь. Быть может, многое успел понять, — Нет, я понимаю, и не принять такое предложение не сумею. Но неужели снова меня обраслетишь, спустя столько-то лет? Именно ты? — Ограничивать тебя никто не собирается. Я твои тюремщиком не был и никогда не стану, перестань. — впрочем, в чём-то он был прав. Браслет ведь не только сдерживающая мера. Прежде всего это ключ. Ключ к маленькому миру цветного Полиса, который следует принять, если хочешь открыть дверь в этот чудный сад. Брут второпях схватил его руку, примеряясь к запястью. Тёплое, пульсирующее чужой пугающей жизнью, оно, кажется, стало явно потоньше. Размер придётся подогнать хорошенько. Задержав его пальцы в своих на лишнюю пару секунд, словно не желая разъединяться, Брут вдруг одёрнул себя и сменил тон на более ласковый, — Но девайс понадобится тебе, чтобы хотя бы суметь что-то себе купить, понимаешь? Конечно понимаешь, ты же умница. Уже завтра я устрою тебе особенный статус и объявлю гостем нашего города. У Полиса очень короткая память, и под правильным соусом он мне это простит. — Ну лис, ну хитрый лис. — покачал Икар пушистой головой, вдруг чуть сжав его пальцы в своих и взглянув так пронзительно, что будто пробрался в самую душу. Всегда он такой. Открытый, светящийся где-то внутри так сильно, что, казалось, посмотришь лишний раз, и ослепнешь навеки. Где-то в подкорке подобное мелькнуло и сейчас, заставив Брута второпях отвести глаза. Тёплые пальцы замученного пустошью странника казались непереносимо мягкими, обнимая его руки так, словно опасались сломать. Бережно, но настойчиво, — Я ни на мгновение не сомневался в тебе, мой предатель. Спасибо. Ты не представляешь, какую подарил мне надежду. Мы обо всём поговорим, обещаю. Я тебя завалил своими историями, а завтра будет твой черёд делиться. Всё-всё мне расскажешь, как было без меня. Обязательно. — Перестань на меня так смотреть, пожалуйста. Давай-ка лучше определимся, куда мы тебя поселим, пока так обстоят дела. Как считаешь, твоя старая квартира всё ещё тебе подходит? В ней ведь так никто и не поселился с тех пор, как я запретил её продавать. — Ты, может, ещё и будущее предсказывать умеешь, а? Нет, это ни в какие рамки, ты не мог этого знать, почему ты запретил? А ну-ка рассказывай, давай, давай, почему? Это в дань памяти или в назидание остальным? Или музей сделать захотел имени меня? Не сразу эти двое покинули наконец-то ночной Институт, в такое время выглядящий удивительно заброшенным и нетронутым сумасшедшей жизнью. Ещё немного, и голоса совершенно стихли, оставшись последними нотами мальчишеского спора где-то на лестницах. Парис поднялся из-под стола, под которым его, удивительно, никто из них двоих заметить не соизволил. Ему на праздниках было непросто — куда проще остаться в привычной лаборатории, уютной и такой блаженно тихой в этот день. Будет честным признаться, что таких странных гостей он испугался так сильно, что ни разу не пискнул из своего укрытия, где тщательно и бесшумно продолжал работу над карманным запечатлением сновидений. Теперь же его узкий, похожий на сучок, силуэт вырос посреди помещения в полной тишине и нерешительно подобрался к карте. Надо признаться, пугающая тема, с которой архонт и его друг пришли сюда, казалась какой-то неприлично интригующей. Парис склонился над картой, осматривая бегающим пытливым взглядом из-под неряшливых чёрных прядей волос маршрут. Похоже, что на сегодняшнюю ночь у него новая задача: начать разработку плана помощи пострадавшим уже сейчас. Если получится хоть что-то — показать архонту. Его одобрения Парис, пожалуй, хотел больше, чем всего остального. Даже больше, чем одобрения Афины, что руководила Институтом. За панорамными окнами плясали искусственные небеса, озаряя всё вокруг световым цветным шумом, а Парис, второпях собрав волосы в неряшливый хвостик, принялся за работу, диковатым взглядом собирая мысли в клубок. Об этом месте следовало узнать абсолютно всё. Уж он-то постарается.