Иордан

Вы когда-нибудь уставали? Не в плане того, что от какой-то физической работы, а именно морально? Когда просто внутри уже нет сил, что становится пусто. Когда мир потерял краски и стал чёрно-белым. Как будто смотришь очень старый и очень скучный фильм. Когда стало настолько на всё похуй, что, в принципе, уже всё равно, что будет. Хотелось только одного… Покоя. Ведь, наверное, этот покой и есть умиротворение? Вся жизнь кажется нескончаемым лабиринтом, из которого нет выхода, как бы ты ни бежал. И тогда путь к свету есть только один… и это смерть? В христианстве говорится, что жизнь это дар Бога, и человек не должен сам её прерывать. Самоубийство традиционно считается грехом. Но многие священники твердят, что Бог видит страдания человека, его состояние и относится с пониманием, а не с осуждением. В исламе же пишут, что есть прямые запреты на лишение себя жизни. Это считается серьёзным грехом. Однако, также подчёркивается, что Аллах милостив и знает, через что проходит человек. В иудаизме же говорится, что жизнь является высшей ценностью. Каша относил себя к верующим и на такой грех пойти не мог, поэтому, наверное, и терпел. Можно ли назвать собственную жизнь мучением? Да. Может, он и сам иногда подставлялся под пули, каждый раз надеясь на свободу… Но, видимо, Господь решал, что ещё рано. Рано ему уходить, и поэтому смерть словно от него убегала… а может, он и сам ею являлся? Забирая чужие жизни, лишая людей права на выбор. Только кто ему это право дал? Вот и он так считал — что нет у него на это права. Но выбора нет… Хотя выбор есть всегда. А у него его нет. Остаётся только носить эту маску и жить… Если можно назвать это жизнью. Да и матушку оставлять не хотелось… Может, она и держит его? Может быть. Солнечные лучи пробивались через тюль, что колыхалась от ветра из открытого окна, у которого стоял письменный стол, заваленный лекарствами и пилюлями. Да и в комнате был соответствующий запах… уже как пять лет. Узкая железная кровать, застеленная светлым постельным бельём, скрипнула, и на пол опустились худые босые ступни — стоило лишь открыть дверь. Привычная вымученная улыбка на исхудавшем лице, со впалыми светлыми глазами. Матушка тоже устала… устала жить, как и Аркаша. Но оба держались. Наверное, ради друг друга? Валентина часто говорила, что родители не должны хоронить своих детей. Конечно, она знала, чем сын живёт, чем зарабатывает деньги. А оттого и сердце кровью обливалось каждый раз, когда он поздно приходил домой. Но приходил… Живой. — Привет, мамуль, — как и она, парень тоже натянул улыбку, подходя к ней и целуя в лоб. — Привет, сынок. Кушать будешь? — пытаясь приподняться с кровати, спросила женщина. — Нет-нет, — тут же остановил её сын, усаживая обратно. — Я на день рождения иду, там и поем. — А, ну сходи-сходи, развейся, — вздохнула матушка, наблюдая, как сын подходит к окну и закрывает его. — Мария сегодня заходила? — спросил Каша, подхватывая со стола лист бумаги от сиделки. — Покормила? — Да, сынок, — вздохнула женщина, прикрыв глаза. — Я прилягу… посплю. — Да-да, ложись… Я сегодня постараюсь не задерживаться, — пообещал ей сын, выходя из комнаты и тихо прикрывая за собой дверь. Жить тогда, когда и не хочется этого. Делать то, чего и не хочется. Натягивать маску, встречаться с друзьями, ходить на праздники. Делать вид… что ты нормальный? Все люди что-то скрывают, даже от самих себя. Каша от себя ничего не скрывал. Он устал. Нет. Он заебался. Да так, что иногда хотелось сделать что-нибудь с тормозными колодками в своей «шестёрке». Как будто несчастный случай. Как будто он ни при чём. Но нет. Приходилось существовать, а иначе собственную жизнь назвать нельзя. Но всё же Кашу поражали некоторые люди, которые, несмотря ни на что… искренне улыбаются. Светятся изнутри, живут и реально наслаждаются жизнью. От них буквально исходит жизненная энергия… Как, например, от Алёшки. Может, Аркаша — энергетический вампир? Или, как бабушка говорила, про людей, которые подпитываются от чужой энергии? Потому что после их очередного пятиминутного перекура ежедневно прибавлялись силы. И даже иногда получалось искренне, по-настоящему улыбаться. Конечно, он не имеет права судить и рассуждать, что у Алёшки плохая жизнь… Просто сам парень позволяет другим людям себе её портить. Слишком слабый, слишком уязвимый… А может, ему тоже просто плевать? Просто не задевают его внешние факторы, и он живёт? Хотел бы и Аркаша так же. Просто жить. Май полностью разыгрался в погоде и дарил тёплые деньки. Остывший асфальт после жаркого дня, свежий вечерний воздух… Расслабиться да вдохнуть полной грудью… Вот только внутри всё скованно. Не проходит этот воздух… Но лишь стоит увидеть знакомую худощавую фигуру и кудрявые тёмные волосы — так словно прилив какой-то энергии наполняет лёгкие. Может, и Алёшка что-то видит в Аркаше? Тоже подпитывается его энергией? Хотя чем от него питаться… Но на лице у пацана каждый раз появляется улыбка при встрече, как и у Каши. Их не назвать друзьями и даже товарищами. Просто два человека, разделяющие что-то… — Привет пионерам, — пожимая узкую ладонь, расплываясь в улыбке, сказал Аркаша. — Привет, — сжимая тонкие пальцы, ответил Алёшка и на щеках появился румянец. И вправду невинное дитя — каждый раз краснеет. Чего, казалось бы, смущаться? А он смущается. — После репетиции? — кивнув на кейс со скрипкой, спросил Каша, доставая из кармана пачку сигарет. — Да… — выдохнул тот, опустив взгляд, и тут же поднял лицо. — А ты куда? — А, у Глебки сегодня днюха. Совсем Малой большой стал, — подкурив сигарету, ответил тот. — Уже и не Малой… — Понятно… — опять опустив голову, выдохнул Лёшка, а пальцы сжали ручку кейса. Сегодня он особенно странный и ещё больше смущается. Но все люди со своими странностями, и Каше ли об этом рассуждать? Точно нет. — Ну ладно, бывай, — решив не лезть в душу, хлопнул пацана по плечу и было уже ушёл, если бы тонкие пальцы не схватили его за запястье, останавливая. — У тебя… у тебя есть время поговорить? — не решаясь посмотреть в глаза, промолвил Алёшка, заставляя парня удивлённо приподнять бровь. — Ну, если что-то серьёзное… и недолго, — поразмыслив, согласился тот. — Серьёзное… недолго, — кусая нижнюю губу, заверил его пацан, косясь по сторонам. — Только не здесь… пойдём на крышу? Нет, всё же странности людей удивляют. О чём он там поговорить таком хочет, раз на крышу зовёт? Каша надеялся, что не по его… работе. Алёшку он в такой просьбе даже представить не мог. Но всё же, кивнув, зашёл с ним в подъезд, смотря на худощавую фигуру впереди, которая была натянута, как струна. Видимо, Алёшка очень сильно нервничал, а причины его нервов Каша так и не понял, но решил не гадать, а дождаться разговора. Крышу в их доме никогда не закрывали, хотя, наверное, стоило бы. Сейчас молодёжь больно странная стала: то по кладбищам шарахаются, то по крышам лазают. И мало ли что может случиться после таких развлечений. — Ну, чё там у тебя такого серьёзного? — хохотнул Аркаша, всё так же смотря в спину Алёшки, чьи волосы развевались на ветру. — Не говори только, что ты в секту вступил какую… Сразу говорю, я не преследую никакую другую веру. Шутка, видимо, не задалась, так как смеха не последовало, а Алёшка так и не повернулся. Оттого ситуация стала ещё напряжённее. Каша даже на момент решил, что пацан про него забыл, ведь он всё так же стоял спиной к нему и молчал, лишь сильнее сжимая кейс в руках. — Скажи… — тихий голос, тут же унесённый ветром, всё же дошёл до адресата, и Аркаше даже пришлось подойти поближе, чтобы расслышать. — Чего? — протянул Каша, пытаясь заглянуть в лицо парня, в тот упорно не поднимал взгляд. — Не расслышал. — Я тебе нравлюсь? — через несколько секунд молчания спросил пацан, сильнее опустив голову, пряча лицо под кудрявой чёлкой. И, кажется, даже зажмурился… — Эм… ну, пацан ты неплохой, да и как человек вроде ничего… — почесывая затылок, ответил парень, выбирая не вдаваться в чужие заёбы. Мало ли, вдруг Алёшка решил, что он дерьмо какое, и нет ему людской симпатии. В принципе, Аркаша и не соврал. Алёшка ему нравился — как и Глеб, как и Козырь, как и Надя. Человеческой симпатией, потому что парни-то они неплохие. Аркаша вообще к людям не предвзят, если они сами по себе здравые. — Нет… я о другом, — вывел из мыслей голос, который звучал сейчас более уверенно. Словно Лёшка взял себя в руки и, наконец, вскинул взгляд, смотря прямо в глаза. А там… упрямая и взрослая решимость. Нет больше того мелкого пацана — теперь перед Аркашей взрослый парень. А может, он и был взрослым? Просто Каша привык опекать других и видеть в них детей? — Ха… ты чё, мне в любви, что ли, признаваться собрался? — хохотнул Каша, так как пацан реально рассмешил. Да и вся ситуация выглядела больно забавной… Вот только Алёша не смеялся, а лишь нахмурился и сделал шаг… А потом — то, от чего Каша реально выпал: не осознал просто, не поверил, не понял. Потому что это бред. Всё происходящее — чистый бред. Такое даже под температурой не приснится, не то что в жизни произойдёт. Мягкие сухие губы неумело прижались к его губам… Не назвать это поцелуем — так, лишь касание сомкнутых губ, так обычно дети целуются. Но всё же Кашу это заставило впасть в ступор. Лишь на одну долгую секунду, перед тем как прийти в себя и резко отшатнуться, смотря шокированно на Алёшку, который, потеряв опору, было чуть не упал, но устоял на ногах. — Ты это… Ты чего? — наверное, Аркаша должен был разозлиться. Он бы и разозлился, если бы не был в ахуе. В таком тотальном ахуе. Нет, он, конечно, знал о существовании геев… но считал, что они где-то там, далеко, и его никогда такое не коснётся. Да о чём речь? Он даже и не думал о таком! Да, раньше с пацанами могли поприкалываться и пообзывать друг друга «педиками», но и то не в том плане, особо не вкладывая смысл в это слово. Геи и всякие другие существа живут, по мнению Аркаши, где-то далеко. Не в его жизни. И уж точно не с ним рядом. Но, видимо, жизнь услышала его просьбы о спокойствии — только не так поняла. Решила разнообразить серость радугой, блять. — Ты мне нравишься, — поджав губы, сказал Алёшка, а до Каши так и не дошло. Ни слова, ни та серьёзность, с какой они были сказаны, и уж точно не вся эта ситуация. Вероятно, он просто был ещё в своём тотальном ахуе, не в силах оттуда выйти. И, наверное, не надо, потому что если выйдет… за такое он Алёшку и в лес может вывезти, устроить своего рода прогулку по окрестностям. — Так, ты это… — шок сменился на серьёзность нравоучения училки, которая сейчас как даст пиздов нерадивому ученику за то, что балуется на уроке, — давай глупостями не занимайся… Че это за дурость? Совсем, что ли?! Ты девок должен уже мацать, а не… глупостями тут маяться! — Так ты же сам… Ты же… — дрожа нижней губой, растерянно начал лепетать Алёшка… словно вот-вот заплачет, но, видно, старается держаться. — Ты же сам ко мне так относился… Я же видел, как ты на меня смотрел! — Как относился? — не понял Аркаша и как-то резко устал. Похоже, его доброту неправильно поняли. Взяли не за ту монету… может, сам и виноват? Ввёл пацана в заблуждение, а тот теперь и… Ну пиздец. Мало ему того, что жизни у людей забирает, так ещё и педиков из них делает. В армию Алёшке надо бы, чтобы дурость эту выбить. — Ты че ж, теперь любое внимание людей… так воспринимать собрался? — проведя рукой по волосам, спросил Каша, повернувшись к двери. Хотелось отсюда уйти - этот разговор ну совсем ему не нравился. Вот так и общайся с людьми… — Так, ладно… Выкинь эту глупость из головы и не майся хуйнёй. Мне пора… Больше Аркаша и не знал, что ещё сказать. Да и что в таких ситуациях говорят? Одно дело было бы, если призналась девушка, а другое… Хотя и если бы девушка ему призналась в чувствах, он бы мягко её отшил. Потому что отношениям и уж точно любви нет места в его мире. Слишком опасно. Но с Алёшкой это другое… Тут вообще даже объяснять не стоит. Остаётся надеяться, что у пацана мозги встанут на место. Всё-таки Аркаша переживал за него, вроде как и не чужие даже. — И это… не вздумай глупостей делать, — остановившись у двери, кинул Каша. — Не стою я того… — Я ж не дурак, — буркнул Алёшка, а на душе стало как-то спокойнее. Но оставлять его тут всё же было страшно. — Тогда хули там стоишь? — повернувшись, спросил Каша. — Шуруй давай! Кажется, этого Алёша не ожидал, так как замер. Даже слёзы в глазах застыли… и, сука, смотрел всё так же влюблённо, от чего Аркаша поморщился, но дверь приоткрыл и дождался, когда пацан выйдет за неё, а потом и сам зашёл в подъезд. Может, Кашу и вправду стоит после смерти записать в святые? И почему его всегда так волнуют другие жизни? Может, потому что и так забирает их? И уж точно не хотелось забрать её так. Конечно, не факт, что Алёшка сделает что-то с собой, но всё равно было тревожно. Мало ли что было в этой кудрявой голове, раз и радуга поместилась. — Ты это… пошли со мной на днюху, что ли…— кашлянув, неловко предложил Аркаша, останавливаясь на лестничной площадке. — Да не сделаю я ничего с собой, — нахмурившись, недовольно буркнул пацан, смотря исподлобья. — А я чё сказал, что ты можешь это? Просто предложил… — качнув головой, вздохнул Аркаша, решив, что и вправду глупое предложение. — Ладно… не хочешь - как хочешь. И было уже спустился по лестнице, но тонкие пальцы вновь, уже знакомо, остановили его за запястье. — Стой… ладно, пошли, — поджав губы и резко отдёрнув руку, сказал Лёшка. — Ну и правильно, нехуй сопли распускать, — подвёл итог Каша и быстро спустился по лестнице, слыша за спиной такие же быстрые шаги. Все свои предыдущие дни рождения Глеб отмечал одинаково — вечером в столовке, которую мама закрывала и накрывала большой стол. Обычно приходил Каша, да и пацаны. Но этот день рождения всё-таки отличался от других. Хотя вроде бы казалось, уже 18 лет исполняется, такой возраст. Но чем старше мы становимся, тем меньше людей нам нужно. Узкий, но близкий круг самых родных? Ну да, Матвей стал больше, чем родной. На самом деле Глеб и не понял, что именно он к нему чувствует, не разобрался ещё или, может, просто не хочет в этом разбираться? В любом случае, сейчас Глебу хорошо в кругу родных. Совсем немного их, но зато все свои: Матвей, мама, Каша… который притащил зачем-то с собой Алёшку. Его Глеб не считал родным… Более того, этот парень вызывал у него неприязнь. Потому что почему? Глупо сейчас говорить о причинах — Глеб и сам не лучше. Может, поэтому и не стал возражать? Но, похоже, всё-таки всем отчего-то было неловко… Даже Матвею, который просто молча пил пиво. Да и Каша странный какой-то… — Чё как на похоронах-то, ей-богу? — разбила тишину Марина, доставая из-под стола водку и громко ставя на стол. — А ну-ка, Аркашка, давай, наливай. — Ну, дело хорошее, — заумно кивнул друг, открывая бутылку и разливая по рюмкам. — Чё, щас-то можно, — хохотнула женщина, беря рюмку в руки, и поднялась из-за стола. — Ну чё, сына, вот и всё, взрослый стал. Надеюсь, и мозгов прибавится, а то всю зиму без подштанников прогонял. Конечно, внуки нахуй идут, Марина Юрьевна… — Мааам, — простонал парень. — Чё «мам»? Чё «мам»? Ох, ладно, тяпнем, — выдохнув, сказала она и опрокинула в себя горячительный напиток, чему последовали и другие. — Ну всё, Глебка, теперь сигареты сам можешь покупать, — хохотнул Каша, закидывая в рот дольку лимона. — А ты чё, ещё и куришь? — протянула Марина, повернувшись к сыну. Видимо, нотации матери, от которых пацаны падали под стол со смеха, всё-таки как-то разрядили обстановку. Пожелания сыпались, алкоголь лился, и напряжение само потихоньку ушло. Умела Марина развеселить даже самую тухлую компанию, какой они все до этого и являлись. Вот только радоваться и праздновать как-то у Глеба особо не было желания… Вместе с маем пришло не только его совершеннолетие, но и подошел срок поиска папки, к которой он даже не приблизился. Обшарил для этого все ДК, а толку нет. Да и деньги, что спрятаны на даче, покоя не давали. Совесть больно мучила. И когда она у Глеба появилась? Музыка тихо лилась из радио, перебиваемая разговорами между Кашей и Матвеем, в них изредка вклинивалась мать, чему-то поучая. А мысли всё были об одном… — Да бандиты они все! Вот в моё время таких расстреливали! А щас чего? Понаворуют и сидят, яйца чешут, — тыкая пальцем куда-то в сторону, кивала Марина, когда речь зашла о бизнесменах. — Такая жизнь, тёть Марин, такая жизнь, — вздохнул Аркаша, разливая водку по рюмкам, и, повернувшись к тихо сидящему рядом Алёшке, что-то шепнул, на что тот помотал головой. — Жизнь - хоть за хуй держись, честное слово! — всплеснув руками, воскликнула женщина. — Не, ну зато у них бабки есть, — пожав плечами, сказал Глеб, отчего все дружно на него повернулись. — Чего? — И нахуя такие бабки, если они грязные?! — качнув головой, сказал Мотя. — Деньги не пахнут, знаешь ли, — попытался заумно сказать парень, но одобрения ни от кого не получил. — Не, ну серьёзно! Вот Михалыча знаете? Да, конечно, знаете, Михалыча все знают… Кажется, Глеб перепил и сам этого не понял. А вот парни вздрогнули, но ничего не сказали. Может, если бы Глеб был чуточку трезвее, то заметил бы осколки янтаря, направленные на него. Но упорно пропускал их мимо… — Все пацаны на районе хотят быть как он, — продолжил парень. — Вот ты, Алёшка, хочешь? — Не особо, — ответил тот. — Ай, — махнул рукой на это Глеб, — чё с тебя взять… Вот у него бабок… Ох, как много, тааак много. Вот если бы у вас было столько денег, вы б куда их потратили? Ну, чисто гипо..гепо.. гипотетически… — Лучше сидеть без денег, чем быть как он, — процедил Мотя, сжимая в руке рюмку. — Так что хуйню не неси, если не знаешь… — Ну вот ты б не хотел себе много-много денег? — не отставал Глеб от друга. — Нет, мне и так хорошо. — А ты вот, Каша? — отмахнувшись от яростного летящих осколков янтаря, переключился Глеб. — Лучше жить честно, чем богато, — резюмировал друг. — Ай… так и останетесь ни с чем… а надо стремиться к большему, — пьяно качаясь, икнул Глеб. — А ты чё?! Бааарынь нашёлся! — вскинув руками, воскликнула саркастично мать. — Царь! Чё, денег-то у тебя жопой жуй? Нам, холопам-то, не понять! — прижав одну руку к груди, другой повела по воздуху и нарочито вежливо продолжила: — Ничего, что я дорожку-то красную не расстелила? Коврик бросить? Мать на троллейбусах ебашит, как народный герой, а у нас тут бизнесмен сидит! В следующий раз вас, барин, на вертолёте ждать? — улыбнувшись, подняла ладонь, пока пацаны задыхались от смеха. — Аль так, по-скромному, на лимузине? Там, по секрету-то, ноги за дополнительную плату не моют? Гогот разбивался по стенам, а вот Глебу смешно не было, пока мать тут занимала роль Петросяна. Видимо, совета от них не стоило ждать, у всех принципы. А вот у Глеба их, видимо, нет, если взял деньги от Бояринова и теперь не знает, куда их деть. И оставлять их страшно… Вечер закончился, на удивление, хорошо. Марина, спровадив парней отдыхать дальше, ушла домой, ещё подначивая сына: чё же он такой богатый, матери вертолёт не вызвал? Каша с Алёшкой тоже быстро смылись, раскрасневшиеся от алкоголя и смеха. А Глеб с Мотей направились по знакомому маршруту до квартиры друга через парк. — Ты ничего мне сказать не хочешь? — наконец спросил Мотя после напряжённого и длинного молчания за всю дорогу. Глеб, если бы не был пьяным и погружённым в свои мысли, заметил бы это раньше… — Нет, — остановился парень, смотря ему в глаза, нагло соврав. Или сказал правду, ведь говорить-то он не хотел… А то, что скрывает, об этом друг не спрашивал. — Знаешь, малыш, — тихий и опасный голос, янтарь осколков в глазах смотрящего должны были бы напрячь Глеба, если бы, опять же, он был трезвым, — я очень не люблю пиздаболов… И терпеть не могу, когда мне врут. Таких людей я возле себя не держу… вычёркиваю из своей жизни. Даже если это будешь ты… Серьёзность голоса и сказанное всё же дошли до Глеба, но не принялиcь. Конечно, внутри что-то кольнуло, а совесть тут же начала вырываться, просясь всё рассказать парню… Но Глеб не стал. Засунул её подальше, чтобы не вякала, и натянул улыбку, зная, что Матвей сразу после неё смягчается. Уж неизвестно, что там у него в голове начинает работать, когда видит улыбку Глеба, но тот пользовался этим бессовестно. — Не, Моть, бля буду, отвечаю, — прижав руку к груди, искренне выпалил он, — если б чё хотел сказать, то сказал бы. С минуту Матвей словно его сканировал, пытаясь буквально залезть в голову, достать спрятанное. Но, видимо, не найдя, расслабился и так же улыбнулся, протянув руку, прижал парня к себе и упёрся лбом об его лоб… — Ладно… с днём рождения, — выдохнул он почти в губы так ласково, что у Глеба непроизвольно задрожали колени. А может, от страха? Или просто пьян? Думать не хотелось. А потом перед глазами появился толстый серебряный перстень. Самый обычный, но нереально крутой. Такой обычно в фильмах носят крутые парни. — Ха… ты чё, мне это, типо предложение делаешь? — неловко хохотнул Глеб, отстраняясь. — Ага, щас на колено только встану, — фыркнул на это друг и, взяв парня за руку, надел на средний палец печать. — Согласен ли ты, Глеб Васильевич Морозов, сходить со мной в ларёк за пивасом? — Согласен, — наигранно хихикнув и приложив ладонь ко рту, сказал парень. — Ты такой романтик! Смех смешался с шелестом листьев на деревьях, утопая в ночи парка, окутывая вместе с майским ветром. А на душе стало так тепло, что хотелось, раскинув руки, поделиться шипящим счастьем. Ведь когда тебе хорошо, то хочется, чтобы было хорошо и другим. Нежась в тепле медовых глаз, утопая в них, наслаждаясь любовью и нежностью человека рядом, было нереально хорошо. Чего лукавить, всё-таки Глебу нравилось то, как Матвей на него смотрит. Потому что это не может не нравиться. Потому что такое невозможно игнорировать. Невозможно не заметить обожание в горчично-медовых глазах, невозможно не утонуть в этом, невозможно не насладиться. Потому что откликается внутри, потому что что-то там сворачивается в узел и дрожит… Потому что смущение само появляется, а улыбка так и не спадает с лица.  Это не похоже на то, что он чувствовал к Лере, о которой уже и забыл вовсе. Это словно что-то сильнее… Если же чувства к Бояриновой были похожи на волшебство, которое вот-вот рассеется, то эти чувства… были словно чем-то стальным, забитым в самое сердце. Корнем прорастали внутри, расцветали и давали плоды. Словно столетний дуб — сильный и большой. Такой могучий, что даже страшно. А было страшно… Нет, не страх к Матвею, а к этим чувствам, даже не к ним самим. Сложно это объяснить… Просто их масштаб начинал пугать. Страх того, что слишком они сильные и безразмерные, что даже не обхватить руками. Словно они стали больше тебя самого… От этого внутри и дрожит всё. Но всё равно так тепло… Но не может быть всегда только хорошо, и реальность возвращается, ударяя ушатом холодной воды. Не жил хорошо - не стоит и начинать. Хули радоваться, пора и честь знать. Надо и за базар отвечать, раз взял на себя непосильную ношу в лице обещания Михалычу, который не заставил себя ждать. Честно, Глеб знал, что тот объявится, но всё равно был не готов. Да и когда к такому приготовишься-то? Но всё равно надеялся на лучшее — всё-таки Бояринов сильно не давил, хоть и торопил. — Время подошло, Глебка, — смотря перед собой, сказал мужик, выпуская сигаретный дым через открытое окно своего «Крузака». — А работа так и не выполнена… — Я искал… но нигде нет её, — растирая потные ладони о кожаное сиденье, промолвил парень. — Давайте я вам просто деньги верну? Я ничего не тратил… — Деньги… у тебя столько нет, — хмыкнул Андрей и, прищурив глаза, посмотрел на парня. — Проценты за невыполненную работу-то тикают… Конечно, чего и следовало ждать. Глеб и не думал, что получится так просто отделаться, но всё равно надеялся. — Дайте ещё время… — Время… — задумчиво протянул тот. — Время - деньги, Глебка… Ладно, так и быть. Три месяца тебе. Но чтобы через это время папка была у меня… и имя того, кто её прячет. Считай это платой за дополнительное время. Три месяца… он за полгода-то не нашёл. Может, в бега податься? Тогда будет скорее всего ещё хуже. Михалыч его из-под земли достанет. Можно было бы договориться, вернуть деньги… но проценты. Конечно, можно попробовать приумножить свой капитал, вот только мозгов у Глеба не хватит, это сделать… Пока вечером в столовке, сидя за уроками, он не услышал через радио, что земля в городе скоро начнёт дорожать. И тогда идея сама появилась в голове. Если купить небольшой участок земли, то через время можно хорошо его продать. Всё-таки со сменой президента город начал отстраиваться, и пока есть возможность — нужно вкладываться в землю. И вот, сжимая в кармане потрёпанный конверт с двумя тысячами долларов, ощущая, как каждая купюра прожигает ткань, он долго ходил по серым улицам, пока, наконец, не вышел к старому, заброшенному порту. Где ржавые краны, тянулись в серое небо, а между ними полосы потрескавшегося бетона, заросшие сорняками и колючей травой. Гулял ветер, поднимая с земли пыль и обрывки бумаги. Люди, если и появлялись, то лишь по делам, которые не принято обсуждать вслух. И именно там нашёл человека, который без лишних вопросов, без документов, оформленных «как положено», но с уверенной деловой хваткой, предложил ему клочок земли.  Небольшой участок у самой кромки старого причала, где доски уже начали проваливаться, а вода  плескалась о бетонные блоки. Глеб, почти не торгуясь, понимая, что другого выхода у него всё равно нет, пересчитал деньги прямо на месте, ощущая, как с каждым отданным долларом внутри становится одновременно легче и страшнее, потому что назад-то пути нет.  В итоге получил лист с какими-то печатями и подписями, которые, возможно, ничего и не значили, но сейчас казались единственным шансом вывернуться из той ямы, в которую он сам себя загнал. Но стоя на ветру, глядя на этот кусок земли, который пока выглядел как просто свалка, в голове уже превращался в спасение. Может, глупо, но, когда иного выхода нет, человек всегда цепляется за хоть какое-то спасение. Попробует объяснить Михалычу тот, может, всё-таки поймёт… А дни шли хоть и медленно, но все равно приближая его к казни. А может, так и есть? Матвей заметил, что Глеб какой-то дёрганый, и тот было уже хотел рассказать, в чём дело. Конечно, друга втягивать в это не хотелось, да и чем он ему поможет? Только по ебалу двинет хорошенько и нахуй пошлёт. С Бояриновым никто связываться не хотел. И Матвей точно не захочет, да и Глеб не горит желанием подставлять его. — Я в душ, а ты чтоб всё решил. А то так и проходных баллов не наберёшь, — сказал Матвей, подхватив полотенце. Только вот Глебу было явно не до математики и точно не до баллов, не до приближающегося выпускного. Ему хотя бы выжить. Но Мотя и так его в чём-то подозревает, так что лучше и вправду быстро решить эти уравнения. Ещё и ручка, как назло, перестала писать.  Отодвинув ящик стола, он было уже достал новую ручку, если бы только взгляд не зацепился за кое-что… Нет, Глеб бы и в жизни не обратил на это внимание, если бы не страх за свою шкуру. Просто серая папка — точно не синяя, но что-то дёрнуло её взять и открыть… Может, лучше бы Глеб этого не делал? Может, вообще не стоило во всё это ввязываться. Не было бы тогда проблем, не было бы ничего того, что потом придётся пережить. Не причинил бы он боль близким, не страдал бы сам и не проклинал тот ебучий день, когда он сел в машину Михалыча. Но это всё потом, а сейчас… Сейчас Глеб не верил своим глазам. Он ничего в этом не понимал, но знакомая фамилия на бумагах говорила о многом. О том, во что не хотелось верить. Верить в то, что Матвей как-то со всем этим связан. Верить в то, что он и есть тот человек, которого ищет Бояринов, и явно не просто поговорить. Сердце буквально готово было сломать рёбра, а уши заложило, словно окунули в воду. Кровь поднялась к голове, а потом резко опустилась, заставляя перед глазами всё поплыть. Тошнота подкралась к горлу, сделалось невероятно дурно… Но до слуха дошло, как дверь в ванной комнате открылась, вынуждая руки работать быстрее мозга и в спешке запихнуть папку в рюкзак. Но всё равно вело. Сука, как же хуёво. Чем Матвей занимается? Почему у него эта папка? Он хоть вообще представляет, что Бояринов с ним сделает?! Он же его… Нет, этого Глеб точно допустить не может. Возможно, Мотя тоже ввязался во что-то плохое. Что за долбоёб вообще — держать документы ТАКОГО человека у себя? — Ну что, решил? — вопрос не сразу дошёл до адресата, да и горячая ладонь, опустившаяся на плечо, не привела в себя. Было страшно… и уже не за себя, а за Матвея, который, заметив состояние парня, сразу сменился в лице. — Тебе плохо? — взволнованный голос, от которого хотелось, сука, разрыдаться. Только на миг представив, что Матвея не станет, хотелось выть волком. Глеб и сам от себя не ожидал — может, и не нужно было этого делать, но, подавшись порыву чувств, обнял парня за талию, сжимая, вдавился лицом в голый торс. — Ты чего, малыш?! — испуганно спросил друг, опустив руку на его макушку, пытаясь поднять лицо, которое Глеб упорно прятал. — Ничего… просто ты мне очень дорог, — сдавленно признался Глеб. По сути, это правда, и он ни капли не соврал. Мотя был ему дорог, и терять его не хотелось. Особенно он не мог позволить, чтобы с ним что-то случилось. — Солнце… — дрогнув голосом, сказал тот, явно не ожидая этого признания. А потом опустился на колени, обхватив руками лицо парня… А мёд в глазах смотрящего, сука… какая же там целая Вселенная. Обожание и яркость… Счастья? Видимо, эти слова на него подействовали очень сильно, что-то задели внутри. А вот Глеба начало трясти сильнее, и, подавшись инстинкту, словно мотылёк, тянущийся к свету, он прижался своими губами, беря это тепло, которым Мотя радостно делился, прижимая к себе, покрывая лицо влажными поцелуями. И это помогло, как и всегда помогало успокоиться, унять эту дрожь, погрузившись в нежность омута янтаря… Глеб точно не мог теперь отдать папку Бояринову и точно не мог оставить её у Моти. Так же опасно было прятать её дома… На следующее утро, после ночи, утопающей в бесконечных поцелуях, Матвей проводил парня, как обычно, до школы. Только Глеб, стоя у окна, наблюдая, как тот уйдёт, быстро смылся. Извините, конечно, но гранит наук сегодня грызть не получится. Единственное безопасное, по его мнению, место было на даче — всё в том же крыльце. Пока спрятать хотя бы туда, а потом… потом он и не знал, что делать, честно. Но, сука, как же было страшно. Тем более что и срок подходит к концу, и вообще вся ситуация явно не давала расслабиться. — О, Глебка! А ты чавось тут опять? — хрипловатый знакомый голос раньше так не пугал, как сейчас, заставив дрогнуть всем телом, как только Глеб открыл калитку. Посмотрев на крыльцо, а потом опять на деда Егора, который стоял с лопатой, решение как-то пришло само собой. Кто будет искать такие важные документы у полоумного старика? А дед Егор язык за зубами умел держать. Не сдал его тогда Марине, что это он забор на даче снёс, катаясь на мотоблоке. — Дед Егор… — подбирая слова, всё так же нервно прижимая рюкзак к груди, пытался уже час прийти к просьбе Глеб, пока старик наливал уже третью кружку чая. — Ну говори уж, у меня так скоро чай-то закончится, — не выдержал сосед, выжидающе смотря. — В общем… — взяв яйца в кулак, парень всё же открыл рюкзак и достал папку, положив на стол. — Можете это спрятать? — Чавось это такое-то? — нахмурившись, спросил тот. — Уж не вляпался ты во чо-то? — Нет… всё хорошо, вы только… — прикусив нижнюю губу, смотря так же на папку, Глеб почему-то решил, что это верное решение. Что-то внутри об этом говорило. — Только никому, слышите? Никому не говорите, что она у вас! Просто спрячьте… — Да кому ж я скажу-то?! — хмыкнул вдруг тот. — Оставляй, окаянный… Так хотя бы Матвей будет в безопасности… А вот про себя Глеб старался не думать. Скажет, что не нашёл. А там пусть идёт всё своим чередом…  Но словно сама смерть дышала в затылок, вызывая табун мурашек, которые решили устроить миграцию через его тело. Может, просто глупая паранойя, ведь срок-то ещё не подошёл. И всё равно, вернувшись в город, Глеб не мог не оглядываться по сторонам. Всё хорошо… ещё не время, всё хорошо… И вот, подходя к родному подъезду, почти дойдя до двери, как до спасения, на плечо упала тяжёлая ладонь, а сердце резко ухнуло вниз… — Ну чё, малец, нарвался? — басистый мужской голос не сулил ничего хорошего, как и сам обладатель этого голоса - здоровенный лысый мужик в кожаной куртке. Бежать от такого, что ноги ломать… А по его маленьким глазам было видно, что этим он не побрезгует и сломает их как спички, стоит лишь только рыпнуться. Вот и всё, закончилась жизнь, не успев начаться. Сам виноват, видимо, Глеба кто-то проклял? А может, просто мозгов нет? Но одно он знал точно — лучше умрёт, чем сдаст Матвея. В машине парень перебирал все знакомые молитвы, надеясь на то, что это поможет. Может, тот чел сверху его услышит? Но, видимо, не те молитвы он читал, раз привезли его в общественную баню. Решили помыть его перед смертью? Или, может, Бояринов просто решил с ним пиво попить? Хотелось бы в это верить. Только пиво так пить не зовут и уж точно руки перед этим не связывают. Тяжёлая металлическая дверь скрипнула, когда его втолкнули внутрь. Но вот в нос сразу же ударил густой, тяжёлый запах влажного бетона, а тусклый жёлтый свет редких ламп под потолком освещал широкое, пустое помещение, где вдоль стен тянулись кафельные плитки, местами отколовшиеся и почерневшие от времени. Под ногами хлюпала вода, собираясь в неровные лужи, отражая дрожащие отблески света. Но самое странное было то, что в центре зала зиял пустой бассейн… огромная бетонная чаша, на дне которой скопился мусор, окурки и какая-то мутная грязная жижа. Рядом, прямо у края бассейна, стояла тяжёлая металлическая бочка, вся в засохших серых потёках и с застывшими наплывами. В таких обычно мешают цемент… А вот в старом, потертом кресле, развалился Михалыч, лениво откинувшись и наблюдая за происходящим. Вокруг него стояли несколько головорезов, чьи тени ложились на стены, делая ситуацию еще сука страшнее. Глеб и так готов был обоссаться от страха, так что не было необходимости еще сильнее запугивать. — Ну что, где папка? — подкурив сигарету, спросил Бояринов. — У меня ведь есть ещё время… — сглотнув слюну, которая стала очень вязкой, крякнул Глеб. — Ты прав, — кивнул тот, стряхивая пепел прямо на пол, — только зачем ждать, если ты ее и так уже нашёл? Мухлюет? Нет, точно мухлюет! Не может он этого знать. Он же не всевидящий. А Глеб был осторожен, не вытаскивал её из рюкзака. Да он вчера же её только нашёл! Так что Михалыч однозначно блефует. Хочет либо запугать, либо расколоть Глеба… и, видимо, методы у него довольно своеобразны. Классика: запугать, избить, чтобы жертва знала своё место и начала работать быстрее. Глеб такое не раз видел в фильмах. Так что примерно знает, как себя вести. Только вот руки всё равно дрожали, а колени подкашивались. — Нет… я правда не могу её найти! — стараясь как можно больше уверенности вложить в эти слова, выпалил парень. — Да? — прикрыв глаза и кивнув чему-то, спросил мужик. — А давай ты парням моим расскажешь, м? Вот и началось самое страшное. Только если Глеб и был к такому готов, то явно не ожидал, как прилетит мощный удар по лопаткам, заставляя упасть на колени, а потом и несколько пинков лысого, который привёз его сюда. Мотя учил правильно группироваться при нападении, только вот от боли защититься не получилась точно, но хотя бы вышло сохранить жизненно важные органы. Звёздочки перед глазами запрыгали, а крик вырвался из горла. Матвей учил не сдерживать крик, каким бы чётким пацаном ты ни был — зубы сохранить надо. Так что лучше кричать, когда больно, чем стискивать их. Так и язык можно откусить. — Ну что? Может, вспомнил что-то? — встав с кресла и медленно подойдя, спросил Бояринов. — Я правда не нашёл её… — кашлянув, сказал парень, подняв взгляд. — Не может быть, чтобы за всё это время ты не узнал хотя бы, у кого она, — склонив голову к плечу, протянул тот, а перед глазами блестели лаковые туфли, которые мягко наступили на кисть руки… Боль прострелила такая, что проще казалось, чтобы он оторвал эту руку. Но рука на месте, а нога, что вдавливает её в пол, всё сильнее наступала, растирая подошвой. — Ну что? Расскажешь, может? — Я ничего-о-о не знаааю! — рёв вырвался из горла, и предательские слёзы плеснулись из уголков глаз. Наверное, Глеб держался за корни чувств, что вросли в сердце… иначе бы реально раскололся. Он не мог позволить, чтобы и Матвей так страдал. Только представив это, стало так больно внутри. Намного больнее, чем боль от руки. — Гриш, давай-ка, как ты умеешь, — устало вздохнул Андрей, кивнув лысому, и убрал ногу. Глеб было уже прижал руку к груди… как тут же сильная, намного сильнее, чем до этого, боль пронзила ладонь. Да так, что даже закричать не получилось… А в собственной руке, на тыльной стороне, между указательным и средним пальцами, торчал нож. Кровь растеклась по полу, хлынув… стоило лишь достать лезвие… — Чё, ребятки, искупаем пацана? — хохотнул этот же лысый, а эти «ребятки» тут же залились смехом. Перед глазами вело, так что Глеб и не понял, как его подняли на ноги, а потом резко опустили… прямо в пустой бассейн. Всем телом ударяясь о грязный пол, но успев сгруппироваться. Неужели топить будут? Лучше бы топили… — Чего, рыбка, плавать умеешь? — хмыкнул Гриша, подходя к бочке с цементом, качнув её, отчего содержимое полилось прямо внутрь. Из последних сил поднявшись на ноги, парень отшатнулся назад. Бассейн был небольшой, но глубокий. Конечно, он бы мог выбраться оттуда, если бы не рука… да и смысл? Всё равно обратно затолкают. А цемент всё наполнялся, доходя до ног. Вот, видимо, и конец… — Ну что? Может, теперь расскажешь? — смотря сверху вниз, спросил Андрей. А Глеб был уверен даже сейчас, что Мотю он не сдаст. Сдохнет, но не сдаст. — Я правда… Андрей Михалыч, не нашёл её и ничего не знаю… — без особой надежды выдохнул Глеб, опустив голову. Так и закатают его в бетон, который уже почти доходил до колен, не давая и двинуться из-за вязкости. — Видимо, правду глаголишь, — неожиданно задумчиво сказал Бояринов, а бассейн перестал наполняться. — Вытащите его оттуда. Всё? Неужели умер уже? Да нет, живой. Тогда как это… поверил? Ахуй сковал тело сильнее бетона, но тут же вышел из него, стоило чужим рукам грубо подхватить Глеба и потянуть наверх. Вытащили его так же, как и бросили туда, особо не церемонясь. Но это уже как-то не волновало. Конечно, глупо этому радоваться — всё равно когда-то его да закатают туда. Но хотя бы будет ещё время обдумать всё. — У тебя ещё есть время, но знай, я глаз с тебя не спущу, — подойдя и смотря сверху вниз на сидящего на полу Глеба, заверил его Андрей. — Я знаю каждый твой шаг, с кем ты общаешься, куда ходишь, где бываешь… И поверь мне, каждого человека, с кем ты хоть как-то контактируешь, я лично, — выделив последнее слово, он наконец нагнулся, — допрошу… И поверь, намного хуже, чем тебя. Свободен. Этого Глеб и боялся… Даже пытаясь защитить Мотю, он всё равно подвергнет его опасности, просто находясь рядом. А Бояринов именно за него и возьмётся, так как Глеб буквально всегда с ним. Сука, во что же он ввязался? За себя не боится, так о других бы подумал! Матвей до этого его не мог оставить в покое… Хотя ведь оставлял. Это Глеб сам всегда возвращался. Это Глеб дал всему произойти. Это Глеб позволил этому случиться. Это Глеб и должен прекратить. Вырвать с корнем, сделать так, чтобы Моте просто было противно на него смотреть. Чтобы он начал люто его ненавидеть. Поступить, как настоящий ублюдок… Растоптать чувства того, кто доверился. Кто открыл сердце… кто смотрит со всем обожанием. В чьих глазах целая Вселенная, а ты являешься там центром. Собственное лицо в зеркале вызвало отвращение, хоть и было целым. Ни единой видимой царапинки, чего не скажешь о теле, которое было покрыто сплошными синяками. Глеб и не помнил, как добрался до дома, лишь то, что было не так и темно, а значит, и мать на работе. Помывшись, пытаясь привести мысли в порядок и унять дрожь, парень также перевязал руку, сняв окровавленную тряпку, которую так «заботливо» кинул ему Михалыч. «Моё море, прошу тебя, не выплюни меня на берег Во время очередной бури твоих истерик Я так давно тебя искал по грязным пресным руслам Зубами сети рвал, напрягая каждый мускул…» Матвей, наверное, его уже обыскался… Пришёл к школе, но не дождался, ушёл, скорее всего, на работу. А сейчас уже дома… да ведь? И как бы Глеб ни оттягивал этот момент, тянуть было нельзя. Каждая секунда на счету. Чем дольше он собирается, тем ближе Михалыч будет к тому, чтобы догадаться. Так что лучше Глеб причинит боль другу, чем это сделает Бояринов. Так Мотя хотя бы будет жив. Вот только, стоя у его двери, всё равно было сложно позвонить в звонок. Но, спрятав перевязанную руку в карман треников, всё же нажал на звонок. Дверь открылась сразу, являя взволнованного Матвея… а сердце, сука, так ёкнуло. Из последних сил Глеб держался, надо сказать и всё… — Господи… — не успел он и слова вымолвить, как был тут же прижат к широкой груди и затащен в квартиру. Матвей и вправду переживал… — Ты где, блять, был? Я уже все морги и больницы пообзванивал, — держа лицо в руках, осматривая его, но не найдя каких-то увечий, выдохнул Матвей. Сильно переживал… а оттого и хуёвей. Было бы проще, если бы он кричал, угрожал, давил… а не смотрел так. Как преданный пёс, который наконец-то дождался задержавшегося хозяина. «И я готов сожрать пуды твоей горчащей соли За то лишь, что ты здесь остаться мне позволишь За то, что дашь и дальше мне дышать своею влагой Кроме этого блага мне больше ничего не надо…» — Так… — нахмурившись, протянул Мотя, видимо что-то заметив в его взгляде, и потянул в зал. — Рассказывай. Чё случилось? Умер кто? Да. Почти Глеб, который, естественно, об этом ничего не сказал. Честно, вообще не знал, что сказать. Слова застряли в горле, и лишь только боль в руке, наверное, привела в себя. Отрезвила, погасила тоску и, возможно, ожесточила взгляд, так как Матвей вздрогнул. Правда вздрогнул. Уж не знал Глеб, как он посмотрел, но явно так, как и хотел. Может, это уставший разум или страх за друга… — А с хуяли я тебе должен чё-то говорить? Ты мне ебать кто? — Глеб и вправду сам не ожидал от себя того, ЧТО он скажет. Он до этого и не подозревал, что у него такая хорошая фантазия и актёрское мастерство. «Это правда, я за воду, жадно набранную в жабры Подарю тебе всего себя, только не нужно, ладно Выбрасывать меня волной на берега изгибы И оставлять там подыхать, как ту, другую рыбу…» — Чё? Ты чё, попутал, что ли? — придя в себя, ахуевши спросил Мотя. Это и к лучшему… лучше всё через конфликт. Лучше видеть ненависть в медово-горчичных глазах, чем боль… — Это ты попутал, походу, раз реально решил, что вся эта хуйня серьёзно, — хмыкнув, сказал Глеб, убрав и вторую руку в карман. — Ты чё, в натуре, бля, повёлся? Да я тебя, как лоха, развёл… Бля, не хотел, конечно, говорить, но похуй - пожалею, считай по старой памяти. Поспорили мы с пацанами на тебя. Пидорас ты или нет. И, как видишь, спор я выиграл. «Чистый воздух, как едкий дым Совершенно непригоден для дыханья Рыбы не живут без воды И не ищут почвы под плавниками Рыбы не умеют ходить И летать не умеют тоже Рыбу очень просто убить Лишив того, без чего она не может…» Кажется, Глеб и вправду хороший актёр, так как Матвей… блять, это пиздец, что с ним было. Ахуй сменился на понимание, а медовые глаза превратились в осколки янтаря, являясь под щёлками глаз, которые сильно сузились. И, сука… какая же там боль. Такая, что и видеть не хотелось её, но, взяв себя в руки, точнее, сильнее сжав израненную, Глеб отвернулся. — Ты чё, в натуре, решил, что между нами фифти-фифти? Хааа… ну хули, лошара ты, — хохотнул Глеб, прикусив нижнюю губу. — Да я, бля, чуть ли не блевал каждый раз, когда с тобой жамкался… Но, бля, похуй, знаешь, бабки не пахнут. Бля, базара нет, если бы у тебя хоть что-то было, я б, может, и ещё протянул. Но у тебя ж нихуя нет! Чмо ты и всё! Бомжара ебучая, которая носки штопает и, бля, удивляется ананасу на Новый год! Да ты мне нахуй не всрался такой… знал бы ты, как мы с пацанами каждый раз с тебя угорали… «Я смотрел на твои фото сквозь призмы аквариумных стёкол Мои глаза мне врали – не ловили фокус Я бился головой об толстый лёд этих прозрачных стен Лучше смерть среди осколков на полу, чем плен…» — Завали ебало, — жёсткое гортанное рычание заставило и правда выполнить приказ… А вот сам Матвей, кажется, готов был за шкирку выкинуть Глеба в окно. — Съебал нахуй из моей хаты, пока я тебя в окно не вышвырнул, ублюдок мелкий. Вот и всё. Того, чего и хотел Глеб. Только, сука, чё так больно-то, нахуй? Но так нужно, так правда нужно. Больно было внутри, больно было смотреть на Матвея, который, отвернувшись, подошёл к окну, сжимая кулаки. И уйти бы Глебу молча, пока тигр и вправду не сомкнул свою челюсть, дал уйти из своего логова… «Я знал, что должен быть с тобой, ещё когда был икринкой Поэтому я не лежу с открытым ртом на рынке Поэтому я не в цистерне и не в банке консервной Я здесь и я прошу тебя: не надо нервов…» — Прости… — но, сука, ебаное слово само вырвалось, перед тем как выйти в коридор… На что Матвей повернул голову, стреляя осколками разбитого янтаря, а на лице, блять… самая настоящая ярость, ненависть и боль. — Чё сказал? Ты меня, блять, не услышал, что ли?! — рычание, переходящее на крик, и, полностью повернувшись, парень дёрнул рукой. — СЪЕБАЛ НАХУЙ! Уйти, нужно уйти. Но ноги словно приросли к полу, а дыхание спёрло. Сложно было не то что двинуться, а даже вдох сделать. Тогда Матвей решил ему помочь — быстро оказавшись рядом, схватив сзади за шею, приложил кулаком в живот, заставляя согнуться, и поволок, как нашкодившего кота, к двери. — Повеселился?! Ахуенно развлёкся?! — приподняв за шею, выкрикнул вопросы, на которые и не нужны были ответы. — Да… пиздато, — но Глеб ему дал эти ответы, за что тут же его припечатали лбом об дверь, которую им и открыли, вышвырнув на лестничную площадку, на которую он упал всем телом, а особенно раненой рукой, не в силах сдержать вскрик. «Я так давно тебя искал по грязным пресным руслам Зубами сети рвал, напрягая каждый мускул…» — Не притворяйся, хуй тебе кто поверит, — бросил на это Мотя и оказался тут же рядом, садясь на корточки, потянул за волосы. — Какая же ты шваль! Только попадись мне на глаза. Урою нахуй, усёк?! — Съеби уже, а то щас блевану, — процедил в ответ парень, еле сдерживаясь, чтобы не взвыть от боли в руке. Хотелось прижаться к нему, всё рассказать, вдохнуть родной запах терпкого одеколона, извиниться за все слова… Но так надо… так будет лучше для всех. Скоро выпускной, а потом армия — как раз попадает под оставшийся срок, чтобы хотя бы на время залечь на дно. Чтобы с Мотей всё было хорошо… Хотя бы в этом Глеб будет уверен. Боль в медовых глазах рассеется со временем, и, может, пройдёт ненависть. Может, через несколько лет они встретятся. У Матвея будет уже жена и дети… Глеб никогда ему не расскажет правду, уйдёт с ней в могилу. А при встрече они пройдут мимо… Может, Мотя его и не вспомнит, а Глеб будет хранить о нём память всю жизнь. «Пожалуйста, теперь не выплюни меня на берег Во время очередной бури твоих истерик…» — Сука! — выплюнув это в лицо, он наконец отпустил Глеба и зашёл в квартиру, хлопнув дверью. Так надо, так и вправду будет лучше. Глеб сможет пережить свою боль или, если не переживёт, будет с ней жить. Будет помнить терпкий запах одеколона, всепоглощающую любовь в медовых глазах и то тепло, которое успокаивало всегда. Выпускной как-то прошёл мимо, как и все дни, которые Глеб проводил дома, боясь попасть Матвею на глаза. И не потому, что тот мог выполнить своё обещание, а потому, что Глеб и сам боялся, что не выполнит собственное, данное самому себе. Мотя так же не приходил и в столовку. Марина спрашивала, не поругались ли они, но Глеб отмахнулся. Михалыч и вправду больше не появлялся, дав это время. А потом… потом был летний призыв. Честно, Глеб и не знал, кого больше боялся увидеть на перроне — Бояринова или Матвея. Но никто из них не появился… «Чистый воздух, как едкий дым Совершенно непригоден для дыханья Рыбы не живут без воды И не ищут почвы под плавниками Рыбы не умеют ходить И летать не умеют тоже Рыбу очень просто убить Лишив того, без чего она не может…»