Апатия-7

Сознание возвращалось к Фёдору не внезапно, а как медленный прилив — волна за волной, каждая приносила новые ощущения, обрывки звуков, проблески света сквозь тяжёлую пелену. Сначала было только плавающее ощущение себя, лишённого тела, и далёкий, навязчивый звук — бип… бип… бип… — размеренный, как метроном, отсчитывающий время в небытии. Потом пришла боль. Не острая, а глухая, разлитая, как свинцовое одеяло. Она была везде — в костях, в мышцах, в самой глубине груди, где каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие были из грубой, промокательной бумаги. Он попытался пошевелить пальцами — и почувствовал их, тяжёлые, чужие, и что-то холодное и пластиковое. Катетер. Больница. Память начала возвращаться обрывками, как осколки разбитого зеркала. Дождь. Взрыв. Дым. Лицо Дазая в красном свете. Его голос: «Держись за меня.» Потом — стальная комната. Мори. Его глаза. Газ. Шипение. И… и Дазай, обнимающий его. Сильные руки. Шёпот: «Прости… я рад, что встретил тебя.» Затем — укол в бедро. Тьма. Он дал антидот мне. Себе не оставил. Эта мысль пронзила туман ясностью, острой и болезненной. Паника, слабая, но настоящая, попыталась подняться в его груди, но тело было слишком слабым даже для этого. Он заставил себя открыть глаза. Сначала один, потом другой. Белый потолок с матовыми светильниками. Боковым зрением — стойка с капельницами, мерцающие экраны. Он был жив. Он дышал. Самостоятельно? Нет, трубка в носу подавала кислород. Но он дышал. Медленно, с титаническим усилием, он повернул голову набок. И увидел его. Дазай спал, сидя в кресле прямо рядом с койкой. Его голова была откинута назад, тёмные волосы растрёпаны, на лице — щетина в несколько дней. Он выглядел ужасно — бледный, с глубокими тенями под глазами, одетый в ту же помятую рубашку, что и в день атаки. Его рука лежала на краю кровати, его пальцы — длинные, изящные, со знакомыми тонкими шрамами — лежали поверх его собственной, неподвижной, рядом с катетером. Не держали, просто касались. Как будто даже во сне он проверял связь, подтверждал, что он здесь. Фёдор смотрел на это прикосновение. На эту руку. Он чувствовал её тепло — слабое, но настоящее. И что-то внутри него, что годами было сковано льдом, дрогнуло и дало трещину. Нежность. Невыразимая, всепоглощающая нежность, смешанная с виной, с благодарностью, с чем-то таким огромным, что у него не было слов. Он попытался пошевелить пальцем, чтобы коснуться Дазая в ответ. Его палец дрогнул, едва заметно. Этого оказалось достаточно. Дазай вздрогнул и тут же проснулся. Его карие глаза, обычно насмешливые или холодные, были мутными от недосыпа, но в них мгновенно вспыхнула искра — паники, надежды, вопроса. Он уставился на Фёдора, словно не веря. — Фё… дор? — его голос был хриплым от неиспользования. Фёдор попытался кивнуть. Получилось слабое движение. Он попытался говорить. Из его горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. — Не говори, — мгновенно сказал Дазай, поднимаясь и наклоняясь над ним. Его движения были резкими, нервными. — Не пытайся. Ты в порядке. Ты… ты проснулся, — он говорил это больше для себя, как заклинание. Его глаза бегали по лицу Фёдора, по мониторам, снова по лицу. — Боже мой, ты проснулся. Он протянул руку, как будто чтобы коснуться его, но остановился в сантиметре от его щеки, боясь, что это мираж, что прикосновение всё разрушит. — Больно? Хочешь пить? Фёдор медленно моргнул дважды — их старый код, придуманный в ангаре: «Да». Дазай взял стакан с водой с тумбочки и с помощью специальной изогнутой трубочки поднёс её к его губам. Вода была тёплой и безвкусной, но для Фёдора она была нектаром богов. Он сделал несколько маленьких глотков, и каждый глоток отдавался болью в горле, но это была жизнь. — Медленно, медленно, — бормотал Дазай, его руки слегка дрожали. — Вот так. Когда Фёдор отпил, Осаму поставил стакан и снова замер, глядя на него. И Фёдор увидел в его глазах то, что никогда не ожидал увидеть — слёзы. Они не текли, а просто стояли, делая глаза блестящими, огромными, беззащитными. — Я думал… — голос Дазая сорвался. Он опустил голову, сжав веки, пытаясь взять себя в руки. — Чёрт, я думал, я потерял тебя. Дважды. Больше… больше никогда. Слышишь? Никогда. Он поднял голову, и теперь его лицо было твёрдым, решительным, но глаза выдавали всю глубину пережитого ужаса. — Ты будешь жить. И я буду жить. Вместе. Мы… мы заслужили это. Мы прошли через ад, чтобы добраться до этого момента. И я не позволю ничему, ничему отнять его у нас. Фёдор смотрел на него, и в его собственном измождённом теле поднималась волна чувств, слишком сильных, чтобы их сдержать. Он снова попытался говорить, и на этот раз из его горла вырвался хриплый шёпот: — Ты… дурак. Дазай ахнул, затем рассмеялся — коротким, счастливым, почти истерическим смехом. — Да. Самый большой дурак на свете. Который чуть не умер, когда ждал, пока ты очнёшься. — Почему? — прошептал Фёдор. Ему нужно было знать. Он должен был услышать. Дазай замолчал. Он посмотрел прямо в его фиолетовые глаза, и всё притворство, все маски, все стены, которые он строил вокруг себя десятилетиями, рухнули в этот момент. — Потому что без тебя для меня нет ничего. Ни скуки, ни интереса, ни жизни. Ты стал… смыслом. Всё это время я искал способ умереть. А нашёл причину жить. И эта причина — ты. Он сказал это просто, без пафоса. И от этой простоты у Фёдора перехватило дыхание. Всю жизнь его использовали, им владели, его хотели, им восхищались как вещью, как оружием, как произведением искусства. Но никто, никто не говорил, что он — чья-то причина жить. Слёзы, которых он не мог пролить годами, наконец подступили к глазам. Они были горячими и солёными, и они потекли по его вискам в подушки. Он не мог их остановить. — Эй, эй, не надо, — забеспокоился Дазай, его пальцы наконец коснулись его щеки, осторожно стирая слёзы. — Всё хорошо. Всё позади. Он мёртв. Ты свободен. Ты больше не раб. Ты — Фёдор. Просто Фёдор. Это прикосновение, это утверждение разбило последние внутренние оковы. Фёдор закрыл глаза, позволяя слезам течь, и повернул голову так, чтобы его губы коснулись ладони Дазая. Это был не поцелуй. Это было причастие. Признание. Благодарность. Дазай замер, почувствовав это прикосновение сухих, потрескавшихся губ к своей коже. Потом он медленно, очень медленно наклонился. Он видел, как ресницы Фёдора вздрагивают, как его дыхание становится чуть чаще. Он дал ему время отстраниться, протестовать. Но Фёдор не отстранился. Он открыл глаза и посмотрел прямо на него. В его взгляде не было страха, не было расчёта. Было только доверие. И ожидание. Дазай коснулся его лба своими губами. — Добро пожаловать в жизнь, Фёдор, — прошептал он; дыхание смешалось с его дыханием. Брюнет закрыл глаза снова, чувствуя, как прикосновение греет его кожу. Это был знак. Печать. Доказательство того, что он больше не собственность. Что он человек, которого целуют в лоб, потому что он жив, потому что его любят, потому что он — выжил. Они оставались так ещё долго — один сидя, другой лёжа, в тишине палаты, нарушаемой только биением их сердец. Мир за стенами этой комнаты — со своими проблемами, последствиями, врагами — перестал существовать. В этот момент было только они двое: два сломанных человека, нашедших друг в друге не спасение от одиночества, а нечто большее — родственную душу, которая сделала одиночество ненужным. Позже, когда пришли врачи и осторожно ликовали, видя, что их пациент очнулся, Дазай не отпускал его руку. Он отвечал на вопросы врачей, но его взгляд постоянно возвращался к Фёдору, как будто проверяя, что это не сон. И Фёдор, слушая бормотание докторов о долгом восстановлении, о физиотерапии, о психологической помощи, не чувствовал страха. Потому что рука Дазая была тёплой и твёрдой в его. И потому что на его лбу всё ещё горело воспоминание о том поцелуе — поцелуе, который был не концом чего-то, а началом. Началом жизни, в которой он больше не был вещью, тенью или оружием. А просто Фёдором. Человеком, у которого есть кто-то, кто смотрит на него как на смысл своего существования. И к которому он, впервые в жизни, чувствовал то же самое.