Одна из наших последних ночей

И пока мы живы — смерти нет…

— Тише, тише, дыши, малыш! — Сириус аккуратно положил Ремуса на кровать и укрыл одеялом, взволнованно заглядывая в бледное посеревшее лицо. — Сильно болит? Нехило ты себя порезал, да? Постарайся не дёргаться, я осмотрю твою ножку.       Тот что-то невнятно пробормотал, постанывая и прикрывая глаза. По дрожащей ноге проходила длинная кровавая ссадина, испачканная по краям землёй. — И как ты справлялся без меня, Муни? — Сириус усмехнулся, пытаясь побороть сильное волнение, и осторожно коснулся губами вспотевшего лба. — Я сейчас всё обработаю, ладно? Тише, малыш, скоро всё закончится, и ты будешь в порядке.       Он нашёл Ремуса на пороге своего дома. Тот лежал весь в крови и трясся всем телом, касаясь кончиками пальцев двери, словно пытался постучать, но сих не хватило.       Поначалу Сириус даже растерялся. За срок, отсиженный в Азкабане, он уже и позабыл, каково это жить с оборотнем и оберегать его от самого себя. Быстро взяв себя в руки, он занёс возлюбленного в дом, чувствуя, как тот тихонько всхлипывает.       Теперь Ремус лежал на кровати, скорчившись под одеялом и вжавшись лицом во влажную от слёз подушку. Русые волосы взмокли от пота, губы дрожали, будто пытаясь что-то сказать, а на кончиках ресниц висели хрустальные слезинки, так и норовящие скатиться по щекам.       После долгих поисков Сириус наконец нашёл и принёс с кухни коробку с зельями и начал искать там Заживляющий бальзам, то и дело тревожно поглядывая на лежащего.       Двенадцать лет разлуки — долгий срок. Ремус всё ещё был самым близким и родным ему человеком, но при этом и совершенно чужим. Появились новые морщинки, шрамы, новые вздрагивания и печальные улыбки, которых Сириус не узнавал.       Сидя в тюрьме, он и не чувствовал, что жизнь проходит, рассыпаясь, как песок, между пальцами. Время тянулось медленно-медленно, и казалось, что ничего не меняется, лишь волосы отрастают, да седина серебрит пряди.       Теперь же, глядя на Ремуса, Сириус понял, что Питер отнял у него не только молодость, но и что-то другое, очень важное и дорогое, что нельзя было выразить словами. И это что-то разделило их с Ремусом навсегда. — Ох, чёрт, — сорвалось с запёкшихся губ, и Ремус дёрнулся, нервно моргая и приподнимаясь на локтях. — Прости, прости, малыш, — Сириус подул на ссадину и аккуратно обмотал ногу бинтом, помогая уложить её поудобнее. — Сейчас пройдёт.       Он касался кожи возлюбленного и ощущал её совершенно по другому, нежели двенадцать лет назад. Всё изменилось, ужасным образом изменилось, и Сириус упустил эти мгновения.       Ремус лежал на своей половине кровати и усталым взглядом смотрел в окно на капли дождя, скатывающиеся по запотевшему стеклу, ничего не говоря. Он подложил руку под небритую щёку и теперь выглядел чуть младше, чем был. И вдруг Сириус осознал, что Ремус ни разу не прижался к нему, ни разу не произнёс его имя за эти полчаса.       Все свои самые болезненные и страшные моменты он пережил самостоятельно, даже не попросив о помощи. Словно уже привык, что рядом никого не будет, что есть лишь он и мир вокруг, который никогда не поможет такому, как он. — Прости меня, Муни, — Сириус осторожно опустился рядом, нежно поглаживая взлохмаченные русые прядки в попытке их пригладить. — За что? — хриплый от боли голос Ремуса звучал сухо и тяжело, словно словам было трудно прорываться сквозь внутреннюю оборону, тщательно выстроенную за прошедшие годы. — Что я оставил тебя. Что сел в этот чёртов Азкабан, что не смог спасти Джеймса, что не смог защитить тебя от всего этого кошмара. Что думал о тебе недостаточно много. Что тебе пришлось быть одному так долго, — слова лились мутной рекой, и Сириус не заметил, как перешёл на повышенные тона и посильнее сжал плечо Ремуса. — Прости, прости меня. Я не знаю, как всё изменить. Не знаю, как наверстать всё упущенное, не знаю, что мне сделать, чтобы ты вновь меня полюбил. Я чувствую, как сильно на нас повлияло время в разлуке, чувствую, как ты силишься вновь впустить меня в своей мир, но раз за разом проигрываешь.       Пару минут Ремус задумчиво молчал, кусая губы и осмысливая сказанное, а затем слабо улыбнулся и прошептал: — Я любил тебя двенадцать лет назад, Сири. И сейчас я тебя тоже очень люблю. Ты изменился, я изменился, изменилось всё вокруг нас, но моя любовь к тебе никогда не изменится, она нерушима, что бы ни случилось. Прости, сегодня просто тяжёлый день. Полнолуние всё ещё сильно бьёт по мне и моему организму. Это не твоя вина.       Сириус коснулся губами нежной кожи на шее и оставил на ней аккуратный поцелуй, вдыхая до боли знакомый запах шоколада и лесных орехов. Он так скучал; невероятно, невозможно, и Ремус был прав, любовь не изменилась, она лишь захлёстывала с новой силой, заставляя кровь бурлить. — Нога немного пройдёт, и мы можем кое-чем заняться, — Ремус дёрнул бровями и хрипло рассмеялся, тут же заходясь в кашле. Его грудь тяжело вздымалась, ресницы подрагивали, отбрасывая тень на щёки, а в уголках губ застыл смех, отчаянно пытающийся вырваться наружу.       Даже таким усталым и одиноким он был прекрасен. Болезненно бледный, постаревший, с нервной сединой в мягких прядях и огромными голубыми глазами окружёнными мелкими морщинками. Он всё ещё был малышом Муни, ласковым и нежным волчонком, смущённо плавящимся в объятиях Сириуса. — Конечно же займёмся, я не упущу такой шанс, — он поцеловал Ремуса, с улыбкой замечая прежнюю весёлую искорку, затаившуюся в глубине мрачно-чёрных зрачков.       Они лежали на кровати в тишине, нарушаемой лишь взволнованными вздохами, быстрыми шепотками и негромкими причмокиваниями поцелуев. Они лежали, сливаясь в вихре любви, вновь встретившись спустя долгое время, вновь влюбившись друг в друга и решив, что больше никогда не расстанутся. Они лежали, ещё не зная, что через несколько дней, девятнадцатого июня, жизнь одного из них разделится на до и после, а второго — и вовсе оборвётся.       Они смотрели друг другу в глаза, безмолвно клянясь в вечной любви, а судьба громко смеялась и крутила колесо Фортуны, в котором не было ни одного хорошего предзнаменования.       Дождь усилился, вдалеке громыхнул гром, и небо рассекла ярко-белая вспышка молнии, осветившая площадь Гриммо, дом номер двенадцать и двух его обитателей, отчаянно пытавшихся вернуть утраченное.       Капли громко барабанили по стеклу, Ремус рвано стонал под сильными руками, выгибаясь и сжимая в подрагивающих пальцах кудрявые волосы.       Это была одна из их последних ночей вместе, одна из самых горячих и пламенных ночей, которая когда-либо была в их отношениях.       Молния блеснула вновь, разрывая грозовые тучи, и они одновременно кончили, сгорая в Адском пламени навсегда.