Star Sea

Белые стены больничной палаты давили с неистовой силой, а едкий, удушливый запах медикаментов вытеснял из легких остатки кислорода. Хёнджин распахнул глаза. Первое, во что он уперся взглядом — стерильно-пустой потолок. По сторонам мерно гудели аппараты, опутывая его тело проводами жизнеобеспечения, но самого важного не было — Феликс отсутствовал. Голова раскалывалась от пульсирующей боли. Память возвращалась мутными, кровавыми вспышками: мастерская, тяжелое дыхание и тени. Единственное, что отчетливо застыло перед глазами — как старик мертвой хваткой вцепился в волосы Феликса. Хёнджин вспомнил глухие удары, и в ту же секунду его прошиб ледяной пот. В голову полезли самые жуткие мысли: а что, если Феликс пожертвовал собой ради него? Что, если его больше нет? Животный страх заставил действовать мгновенно. Не раздумывая, Хёнджин начал яростно вырывать из вен иглы и откидывать в стороны эти ебучие трубки. Ему было плевать на тошноту и ватные, подкашивающиеся ноги — сейчас он держался на одном чистом адреналине. Он вывалился в коридор, едва удерживая равновесие. Вдали, у стойки регистрации, он заметил отца и Соён. Живот женщины уже был сильно заметен, но Хёнджин лишь мельком мазнул по ним взглядом, полным безразличия. Резко отвернувшись, он бросился в противоположную сторону. Хёнджин бежал вдоль бесконечного ряда палат, на ходу заглядывая в каждую открытую дверь, а в груди теснилось только одно имя. Феликса нигде не было. К Хёнджину уже подбежали медсестры — они были в ужасе от того, что он самостоятельно вырвал капельницы и покинул палату. Они изо всех сил пытались перехватить его и оттащить обратно, но Хёнджин яростно вырывался. У него была одна цель, одна одержимость — найти его. — Хёнджин! Он резко обернулся на голос. Прямо за его спиной, всего в паре шагов, стоял тот, кого он искал. Феликс. Живой, целый и абсолютно невредимый. Мир вокруг перестал существовать. Гул голосов медперсонала и давящие стены больницы отступили на задний план. Хёнджин смотрел на него, не веря собственным глазам, пока жуткие картины из мастерской, рисовавшие смерть и боль, наконец не начали бледнеть. Феликс был здесь, и он был в порядке. Хёнджин с силой растолкал медсестер и рванул к нему. Он вцепился в Феликса, обнимая его так отчаянно и крепко, что тот едва не задохнулся. Феликс даже не подозревал, что после комы у Хёнджина может быть столько сил — это была мощь, рожденная чистым, запредельным страхом потери. Хёнджин зарылся лицом в его мягкие волосы, жадно вдыхая знакомый запах, чтобы окончательно вытеснить из легких стерильную больничную вонь. — Эй, всё хорошо... Я здесь, слышишь? Всё уже хорошо, — прошептал Феликс, осторожно поглаживая его по спине и пытаясь удержать их обоих на ногах. — Ты там только мои волосы не съешь. Не хочу быть таким же ёжиком, как и ты. Они стояли так, казалось, целую вечность, застыв посреди шумного коридора. Весь мир с его болью и страхами съежился до этого одного объятия. Хёнджин чувствовал, как бешеное сердцебиение в груди постепенно замедляется, подстраиваясь под спокойный ритм Феликса. В какой-то момент тяжелые шаги заставили его вздрогнуть, но он не разомкнул рук. Хёнджин ожидал услышать холодный голос отца или увидеть дежурную брезгливость на лице мачехи, но когда он рискнул приоткрыть глаза, то замер от удивления. Прямо перед ними стояли Дохён и Соён. Но в их взглядах не было ни привычного отвращения, ни холодной злости, которыми обычно сопровождались их встречи. На лицах читалась лишь тихая, измученная радость. Соён мягко улыбалась, придерживая рукой живот, а отец смотрел на Хёнджина так, словно впервые за много лет видел в нем не проблему, а собственного сына, который едва не ускользнул из жизни. Но Хёнджин не расслабился. Напротив — он насторожился, ощущая, как внутри всё натягивается до предела. Он не верил этой тишине. Инстинктивно он ещё сильнее прижал к себе Феликса, почти до боли впиваясь пальцами в его плечи. Этот жест был красноречивее любых слов: Хёнджин давал понять, что чего бы им это ни стоило, он больше никогда в жизни не отпустит Феликса и не позволит никому встать между ними. Даже если ради этого ему придётся снова пойти против всего мира. На всё это Феликс лишь тихо и мягко рассмеялся. Он доверчиво положил голову на плечо Хёнджина, словно пытаясь передать ему часть своего спокойствия, и пристально, без капли страха, посмотрел на родителей. — Хёнджин, прости меня, — Дохён сделал осторожный шаг вперед и аккуратно положил руку ему на плечо. Его прикосновение было непривычно невесомым и теплым.— Прости, что был ужасным отцом. Что просто пихал тебя в свой бизнес, заставлял соответствовать моим ожиданиям и никогда не спрашивал, чего ты хочешь на самом деле. Я был слеп, Хёнджин… но сейчас я наконец это вижу. Я вижу тебя. И вижу, как сильно ты его любишь. Эти слова пробили последнюю брешь в защите Хёнджина. Он замер, переваривая каждое слово отца. Ему больше не нужно было доказывать свое право на счастье — его наконец-то услышали — Мы очень надеемся, что вы будете счастливы вместе, — Соён мягко погладила свой округлившийся живот и тепло посмотрела на парней. — Только, пожалуйста, не забывайте про нас. И про свою маленькую сестричку... или братика. На лице Феликса заиграла та самая солнечная улыбка, ради которой Хёнджин готов был пройти через любой ад. Видя этот свет в глазах любимого человека, Хёнджин почувствовал, как его окончательно отпускает. Больше не будет тайных встреч, бесконечных ссор или угроз их любви. Тяжелый железный занавес, разделявший его и семью, пал, и от этого осознания дышать стало в тысячу раз легче. Впервые за долгое время он не просто выжил — он начал жить. Хёнджина выписали только спустя неделю. Он рвался домой гораздо раньше, но врачи и медсестры были непреклонны: после месячной комы организму требовалось время, чтобы снова научиться быть сильным. Всё это время Феликс буквально жил в больнице. Он стал постоянной тенью у кровати Хёнджина, его личным источником света и тепла, не отходя ни на шаг до самого дня выписки. Теперь же всё это казалось далеким сном. Парни лежали в обнимку на диване, утопая в мягких подушках, и лениво выбирали фильм на вечер. Они ждали Рюджин и Джисона, которые умудрились опоздать уже на добрых полчаса. Хёнджин, чья вспыльчивость вернулась к нему вместе со здоровьем, не переставал возмущаться, то и дело поглядывая на часы. — Сука, если этих двоих не будет через пять минут, я просто закрою квартиру к чертям! — взорвался он, размахивая свободным телефоном. — Они написали еще полчаса назад, что будут через две минуты! Знаешь, мне прям хочется взять и уебать их за такую «пунктуальность». Какого хрена мы их вообще ждем? Феликс поднял голову, смотря прямо в глаза Хёнджину. В его взгляде больше не было того сломленного человека, который просто существовал с разбитым сердцем и вечной тенью боли на лице. Теперь там было полно жизни — яркой, дерзкой и настоящей. Не давая Хёнджину закончить очередную гневную тираду, Феликс быстро перекинул ногу и уселся прямо на него, накрывая его губы своими в глубоком, требовательном поцелуе. Хёнджин замер на полуслове, телефон выпал из рук на мягкий диван, а возмущение в груди сменилось жарким, пульсирующим восторгом. Это был лучший способ заставить его замолчать. Хёнджин жадно ответил на поцелуй, запуская пальцы в волосы Феликса и окончательно забывая и про фильм, и про опаздывающих друзей. — Обожаю, когда ты злишься, — выдохнул Феликс, едва отстранившись от его губ, но продолжая удерживать лицо Хёнджина в своих ладонях. — Я говорил, что тебе идет эта стрижка? Ты с ней выглядишь таким мужественным... и сексуальным. Хёнджин почувствовал, как к щекам прилила кровь — не от гнева, а от того, как жадно и открыто смотрел на него Феликс. Слова о новой стрижке, которой он сам поначалу стеснялся, из уст Феликса прозвучали как высшее признание. Хёнджин хрипло усмехнулся, сильнее сжимая талию парня и притягивая его к себе для нового поцелуя. — А я обожаю тебя, Хван Феликс. Обожаю целиком и полностью. Феликс внезапно осекся. Его дыхание перехватило, а в глазах отразилось искреннее замешательство. Он замер, не понимая, почему Хёнджин произнес это так уверенно и буднично, ведь фамилию он еще не менял. Это прозвучало не просто как нежность, а как обещание, как финал всех их мучений. Сердце Феликса пропустило удар: в одном этом имени Хёнджин уместил всё — их общее будущее, принадлежность друг другу и окончательную победу над прошлым Хёнджин, видя это ошеломленное замешательство в глазах Феликса, не выдержал и тихо рассмеялся. Его смех был чистым и легким — звуком человека, который точно знает, чего хочет от жизни. — Что ты так на меня смотришь, стипендиатка? — Хёнджин нежно коснулся лбом лба Феликса, а в его взгляде заплясали лукавые, теплые искорки. — Вообще-то, я планировал сделать это в месте поприличнее, с нормальным светом и без ворчания на этих двоих… но для наших будущих детей мы придумаем историю покрасивее, обещаю. Он на мгновение замолк, и его голос стал глубже, приобретая ту самую серьезность, от которой у Феликса всегда бежали мурашки по коже. Хёнджин накрыл ладонью его щеку, большим пальцем очерчивая линию скулы. — Моя любимая, невыносимая стипендиатка… ты выйдешь за меня? В комнате повисла звенящая тишина. Весь мир с его шрамами, больничными стенами и тенями прошлого окончательно рассыпался в прах. В эту секунду не существовало ничего, кроме этого вопроса и бешеного стука их сердец в унисон. Хёнджин смотрел на него так, словно Феликс был единственным спасательным кругом в океане, и он только что официально предложил ему больше никогда не расцеплять рук. Феликс окончательно замер. Он точно не ожидал, что Хёнджин решится на предложение именно сейчас — на этом диване, в ожидании шумных друзей. Но это оцепенение длилось всего секунду. Лицо Феликса озарилось той самой солнечной улыбкой, и он резко, почти грубо от избытка чувств, впился в губы Хёнджина поцелуем. — Хван Хёнджин, ты самый главный придурок в моей жизни, — выдохнул он, отстранившись лишь на миллиметр, чтобы заглянуть в сияющие глаза напротив. — Но я миллион раз скажу тебе «да»! Ведь не зря же я тогда, в той грёбаной мастерской, выкрикивал своему отцу в лицо, что я не Ли, а Хван. Он тихо рассмеялся, касаясь своим носом носа Хёнджина, и добавил тише, с лукавой искоркой в глазах: — Хотя для детей и вправду придётся придумывать что-то более романтичное, — прошептал Феликс, и в его глазах вспыхнули лукавые искорки. — Не скажем же мы им, что папа сделал предложение, захлёбываясь матом из-за выбора фильма и друзей. В зал буквально влетели Рюджин и Джисон. Они прыгали от счастья, едва не снося мебель на своем пути — эти двое оказались в квартире как раз в тот момент, когда Хёнджин произносил свои самые важные слова. Феликс, увидев этот влетевший в комнату ураган, мгновенно соскочил с Хёнджина. Он отчаянно пытался пригладить волосы и принять хоть сколько-нибудь серьезный вид, но, переведя взгляд на Хёнджина и увидев, в какой тот ярости от испорченного момента, не выдержал. Феликс залился звонким, искренним смехом, закрывая лицо ладонями. — Рюджин, они женятся! — заорал Джисон, победно вскидывая кулак вверх, словно это он только что выиграл джекпот. — Слышишь? Я всё-таки дождусь своих племянников! — Поверить не могу, Хван, у тебя всё-таки есть сердце! — Рюджин со смехом бросила пакеты на пол и бесцеремонно запрыгнула на диван между ними, обнимая обоих Хёнджин в притворном гневе запустил в друзей подушкой, обрывая их восторженный хохот на полуслове. Не теряя ни секунды, он мертвой хваткой вцепился в ладонь Феликса и рывком увлек его в сторону спальни. Хлопок двери отсек шум гостиной, словно гильотина, оставляя сумасшедшую парочку за порогом — без того продолжения, которого они так жадно ждали. — Наконец-то тишина... — выдохнул Хёнджин, прижимая Феликса к закрытой двери в густом полумраке комнаты. Его голос звучал низко, почти опасно. Хёнджин жадно накрыл губами чувствительную кожу на шее Феликса, оставляя на ней глубокие, багровые отметины. Это были его личные клейма, которыми он методично выжигал из памяти Феликса каждое прикосновение того подонка из мастерской. Он перекрывал чужую жестокость своей собственной, исцеляющей страстью. Феликс механически запрокинул голову, полностью открывая шею и подставляясь под каждое движение губ и зубов. В этом жесте не было ни тени сопротивления — только абсолютное, почти религиозное доверие. Он задыхался, вжимаясь в Хёнджина всем телом и позволяя ему абсолютно всё. В этой комнате больше не было боли, не было прошлого.  Были только руки Хёнджина и их общение дыхание  Из спальни они вышли только спустя час. Рюджин и Джисон уже вовсю смотрели фильм, выбрав для вечера «Синистер». Друзья были настолько поглощены пугающими кадрами на экране, что даже не обернулись, когда парни тихо проскользнули в зал. Хёнджин и Феликс молча устроились в самом углу дивана, переплетаясь телами. Зная, что Феликс физически не выносит ужастики, Хёнджин обнял его максимально крепко, притягивая к своей груди и позволяя спрятать лицо. Теперь, когда за дверью остались настоящие кошмары мастерской, этот экранный ужас казался лишь блеклой картинкой. Хёнджин осторожно поглаживал Феликса по плечу, давая ему то самое чувство защиты, в котором они оба так долго нуждались. В комнате пахло остывшей пиццей и покоем, и это было лучшее завершение самого тяжелого дня в их жизни. 

***

Феликс и Соён сидели в гостиной особняка Хванов. Вокруг царила такая глубокая тишина, что Феликсу она казалась почти неестественной. Он не был здесь довольно давно, и дом встретил его разительными переменами: повсюду появилось столько детской мебели и вещей для будущего малыша, что становилось даже не по себе. Стены этого дома хранили в себе пласты воспоминаний — и болезненных, и светлых, — но сейчас их вытесняла суета настоящего. — Мам, я сейчас лопну либо от нервов, либо от чистой злости! — выпалил Феликс, нервно отбрасывая в сторону каталог с тканями. — Почему я должен делать всё один? Вот как я должен решить, в каком цвете будет наша свадьба, пока кое-кто целыми днями тусуется в офисе? Он вскочил и начал мерить комнату шагами, активно жестикулируя. — Я уже месяц в одиночку воюю с флористами, декораторами и менеджерами, у меня со всеми были стычки! А когда я пытаюсь спросить совета у Хёнджина, он просто отмахивается: «Делай как хочешь, я тебе доверяю». Но мне не нужно его «доверяю», мам! Мне нужна его помощь. Я хочу, чтобы это была наша свадьба, а не мой личный проект по спасению праздника. Он замолчал, глядя в пустоту. Ему до боли хотелось, чтобы Хёнджин был рядом не только в моменты затишья, но и в этой бешеной предсвадебной буре, до пика которой остался всего месяц. Около трех месяцев назад, когда они, еще не веря своему счастью, решили пожениться именно летом и даже выбрали идеальное место, Хёнджин горел этой идеей. Но стоило начаться реальной бумажной волоките и выбору салфеток, как он тут же испарился в делах корпорации. Соён слушала его молча. Она спокойно наблюдала за Феликсом, и в её взгляде не было ни тени осуждения — только мудрое, почти материнское сочувствие. Она медленно, умиротворенно поглаживала свой округлившийся живот, словно пытаясь передать это спокойствие сыну. — Ликс, сынок, всё будет хорошо, — тихо произнесла она, и её голос прозвучал как самое надежное укрытие. — Хёнджин просто до смерти боится всё испортить. Для него этот день слишком важен, поэтому он и зарылся в работу — это его способ справиться со страхом. Да и Дохёну сейчас действительно нужна его помощь в корпорации, ты же знаешь, какая там нагрузка. Соён чуть подалась вперед и накрыла ладонь Феликса своей. Это простое прикосновение родной матери мгновенно утихомирило бурю в его душе. — Не забывай: у тебя всегда есть я и твоя маленькая сестренка. Мы со всем справимся вместе. В нашем распоряжении целый штат горничных и помощников, которые сделают всё по твоему первому слову. Тебе не нужно тащить эту свадьбу на своих плечах в одиночку. От этих слов по телу Феликса разлилось целительное тепло. Еще пару месяцев назад он и в самом страшном кошмаре не мог представить, что будет сидеть в сердце особняка Хванов и вот так, по-семейному, обсуждать с мамой детали своего будущего. Он был бесконечно благодарен ей и Дохёну за то, что они смогли переступить через прошлое и принять их любовь. Феликс с нежностью и тихим вздохом облегчения крепко обнял Соён. — Мам... — прошептал он, чуть отстранившись, но не выпуская её рук. — А мы, кстати, с Хёнджином уже серьезно говорили по поводу ребёнка. Мы решили обратиться к суррогатной матери. Мы очень хотим, чтобы у нас был малыш. Глаза Феликса засияли особым, трепетным светом, когда он произнес самое важное: — Мы уже нашли прекрасную женщину, и она дала согласие. Знаю, звучит безумно и, может быть, слишком рано, но мы правда этого хотим. И наш малыш... он появится на свет уже через девять месяцев. Соён резко отстранилась, её ладони взметнулись к лицу, плотно закрывая рот, словно она пыталась удержать внутри вскрик потрясения. В ту же секунду её глаза наполнились крупными, дрожащими слезами, которые мгновенно проложили влажные дорожки по щекам. Она замерла, не в силах шевельнуться, оглушенная масштабом этой новости: её сын, её маленький Ликс, который сам едва выкарабкался из лап смерти, теперь стоит перед ней и говорит о новой жизни. Когда она медленно опустила руки, Феликс затаил дыхание. Он никогда — ни в самом счастливом детстве, ни в моменты редких перемирий — не видел у матери настолько пронзительной, ослепительно искренней улыбки. В этом взгляде больше не было ни капли той боли, что годами отравляла их семью. Только чистая, первобытная гордость и осознание того, что теперь их семья окончательно исцелен. — Боже, Феликс... — выдохнула Соён, и её глаза снова наполнились слезами, но на этот раз — чистейшего восторга. — Я так рада за вас! Ликс, вам нужно будет как можно скорее рассказать обо всём Дохёну, а то я просто не выдержу и проболтаюсь сама. Она крепко сжала ладони сына в своих, и её взгляд стал серьезным, почти умоляющим: — А еще я до безумия хочу познакомиться с этой женщиной. Мы должны окружить её такой заботой, чтобы она ни в чем не нуждалась. Ведь она несет в этот мир ваше общее чудо.  Мягкую тишину гостиной внезапно разорвали оживлённые голоса в холле. Хёнджин и Дохён только что вернулись из офиса; они бурно обсуждали какой-то крупный проект, и по их интонациям было ясно: они празднуют победу. Феликс на мгновение прислушался и сразу всё понял по обрывкам фраз — они только что закрыли один из самых крупных контрактов года, над которым бились последние месяцы. Слышать их такими — заодно, работающими как единый механизм — было для Феликса лучшим подарком. Больше не было вражды между отцом и сыном, не было вечного соперничества. В дом вошла энергия успеха и подлинного единства. — Дохён, милый, иди сюда, — мягко позвала Соён. Феликс внезапно осознал, в каком состоянии находится гостиная. Прямо возле дивана валялась разбросанная свадебная палитра, образцы тканей и списки гостей. Не думая ни секунды, он бросился собирать этот бумажный хаос, надеясь успеть до того, как Дохён и Хёнджин заметят, во что он превратил их безупречный особняк. Они вошли одновременно. Хёнджин и Дохён замерли на пороге, наблюдая за тем, как Феликс лихорадочно пытается навести порядок. Дохён, игнорируя беспорядок, сразу направился к Соён. Он мягко коснулся её губ поцелуем, а затем, опустившись чуть ниже, с особым трепетом поцеловал её живот, приветствуя не только жену, но и будущую дочь. Хёнджин замер у дивана. Его взгляд метался между раскрасневшимся, растрепанным Феликсом и бесконечными горами свадебных каталогов, которые теперь казались немыми свидетелями его равнодушия. Весь восторг от многомиллионного контракта выветрился в одно мгновение, оставив после себя лишь горькое, жгучее чувство вины. Он наконец-то увидел, под каким завалом дел, тревог и одиночества оставил человека, ради которого когда-то был готов умереть. Хёнджин опустился на колени, пытаясь лихорадочно собрать рассыпанные по ковру образцы тканей — лишь бы не смотреть Феликсу в глаза, лишь бы хоть как-то исправить этот беспорядок. — Я рассказал всё маме, — едва слышно произнес Феликс. Хёнджин замер, так и не дотянувшись до очередной палитры. Он медленно перевел взгляд на Феликса, но тот, на удивление, больше не выглядел растерянным. Ликс продолжал спокойно собирать разбросанные образцы, и в каждом его движении сквозила странная, непоколебимая уверенность. Он уже сделал свой ход, и пути назад не было. Хёнджин резко выпрямился, поднимаясь на ноги. Вина за брошенную подготовку к свадьбе мгновенно трансформировалась в решимость. Он посмотрел отцу прямо в глаза — твердо, без тени страха, как равный равному. — Ну, раз Соён уже знает... — начал Хёнджин, и его голос прозвучал удивительно ровно в наступившей тишине. — Хотя мы хотели немного повременить и рассказать об этом позже, в более подходящей обстановке. Но раз так — ладно. Отец, мы с Феликсом нашли суррогатную мать. У нас будет ребёнок. Слова Хёнджина повисли в воздухе тяжелым, значимым эхом. Дохён, который всё ещё стоял рядом с Соён, застыл. Радость от удачного контракта на лице главы корпорации сменилась полным, абсолютным оцепенением. Он смотрел на сына, затем на Феликса, словно пытался осознать, что прямо сейчас его мир расширился далеко за пределы офисных зданий и биржевых котировок. В гостиной особняка стало так тихо, что слышно было только мерное тиканье старинных часов. Все ждали реакции человека, который когда-то почти разрушил их союз, а теперь стоял перед фактом появления нового наследника семьи Хван. — Я стану дедушкой... — хрипло повторил Дохён, словно пробуя это новое для себя слово на вкус. Он замер, погрузившись в свои мысли так надолго, что Феликс успел в полной тишине собрать абсолютно всю разбросанную палитру. Только когда Ликс поднялся на ноги, Дохён окончательно осознал реальность: его радости не было предела. Осознание того, что он станет отцом во второй раз и одновременно дедушкой, стерло с его лица привычную маску суровости. Они просидели в гостиной еще около часа, обсуждая будущее, пока Соён не решила, что на сегодня потрясений достаточно и всем пора отдыхать. Феликс и Хёнджин решили остаться на ночь в особняке. Зайдя в знакомую комнату, где раньше жил Хёнджин, Феликс почувствовал, как в голову резким импульсом ударили воспоминания. Здесь всё осталось прежним, но они сами стали совершенно другими. — Боже, как давно я здесь не был... — прошептал Феликс, оглядываясь. — Столько воспоминаний, будто всё происходило только вчера. Кажется, будто только вчера мы решили, что будем спать вместе в этой кровати, пока родители были в командировке, прячась от всего мира. Хёнджин подошел сзади, мягко обнимая его за талию и утыкаясь подбородком в плечо. В этой комнате когда-то началась их тайная история, полная страха, а теперь они стояли здесь открыто, как семья, ожидающая собственного ребенка. — На моей кровати поменяли матрас, кстати. Мягкий очень... — вкрадчиво прошептал Хёнджин. Он прижался губами к шее Феликса, и тот сразу понял, что Хван завел тему про матрас совсем не ради обсуждения интерьера. Феликс послушно запрокинул голову, убирая рукой мешающие волосы с затылка. Из его губ вырвался тихий, надломленный стон, стоило Хёнджину ощутимо прикусить нежную кожу, оставляя на ней багровые засосы. Хёнджин медленно обошел Феликса, становясь прямо перед ним. Его взгляд, потемневший от желания и непоколебимой решимости, не оставлял сомнений — в эту ночь он не намерен отпускать своего Ликса ни на секунду. Одним мощным, уверенным движением Хёнджин подхватил Феликса за бедра, заставляя того инстинктивно обвить его талию ногами. Одежда была отброшена в сторону как нечто лишнее и мешающее. Уже через мгновение они оба были полностью обнажены, соприкасаясь разгоряченной кожей. Хёнджин осторожно опустился на постель, усаживая Феликса сверху, и тот, не раздумывая, принял его в себя до самого предела. Каждый глубокий толчок Хёнджина снизу вверх вырывал из губ Феликса сорванные, хриплые стоны. Он судорожно вцепился пальцами в широкие плечи Хвана, выгибаясь в его руках и отдавая всё свое тепло. В этой тишине особняка, где больше не было места страху или боли, их тела сплетались в едином, неистовом ритме. Вдруг Хёнджин резко перевернул Феликса на спину. Одним уверенным движением он приподнял его таз, фиксируя в нужном положении, и с новой, почти первобытной силой начал вбивать Феликса в матрас. Ликс судорожно выдохнул, его зрение помутилось от остроты ощущений, а ноги мелко задрожали, не в силах выдержать этот напор. Хёнджин двигался мощно и глубоко, словно каждым движением ставил окончательную печать на их праве быть вместе. Феликс вскинул руки, цепляясь за простыни, пока его тело содрогалось от каждого удара, принимая в себя всю любовь и всю жадную страсть Хвана. Больше не нужно было прятаться или сдерживать крики — в этой комнате теперь существовали только они двое и эта обжигающая правда их близости. По виску Феликса стекал горячий пот, глаза закатывались от невыносимого наслаждения, пока Хёнджин жадно покрывал поцелуями его шею, оставляя новые метки поверх старых. Он буквально вжимал Ликса в матрас, выжигая из его памяти каждое болезненное воспоминание и заменяя его собой. На пределе сил, когда реальность окончательно растворилась в пульсирующем ритме, Хёнджин кончил с протяжным, надломленным стоном. Он до белизны в костяшках вцепился в простыни и всем телом вжался в Феликса, отдавая ему себя без остатка. В этой финальной вспышке сгорели все страхи прошлого, оставляя лишь оглушительную тишину особняка и тяжелое, загнанное дыхание двоих людей, которые наконец-то стали единым целым. Хёнджин изможденно упал рядом, сразу притягивая Феликса к себе, не желая терять контакт ни на секунду. — Хёнджин… — голос Ликса прозвучал тихо и надтреснуто, в нем слышалась предельная степень изнеможения. — Пообещай, что будешь помогать со свадьбой. Просто… я сам уже не справляюсь. Вот как я должен выбрать, в каком цвете будут салфетки, блять? Вот как?! Этот внезапный переход от недавней страсти к бытовому отчаянию заставил Хвана на мгновение замереть. Он почувствовал, как Феликс едва заметно дрожит в его руках — не от холода, а от того непосильного груза ответственности, который он взвалил на свои плечи. Хёнджин не стал смеяться. Вместо этого он начал мягко, почти невесомо поглаживать спутанные волосы Феликса, пропуская светлые пряди сквозь пальцы. Этот жест был красноречивее любых клятв. Он медленно притянул Ликса еще ближе, давая ему возможность спрятать лицо на своей груди и просто выдохнуть. — Обещаю, что каждый день буду находить свободное время и помогать тебе с подготовкой, — Хёнджин нежно поцеловал Феликса в спутанные волосы, вдыхая родной запах. — Я люблю тебя, стипендиатка. Хёнджин не просто сдержал обещание — он стал тенью Феликса, его личным громоотводом в этом безумном месяце. Он буквально выгрызал часы у работы, бросая всё, чтобы оказаться рядом в моменты, когда Ликс готов был сорваться. Присутствие в их доме суррогатной матери, на котором так яростно настаивали Соён и Дохён, лишь добавляло веса каждому дню: в стенах квартиры теперь билось сердце их будущего, и это заставляло Хвана быть вдвое сильнее. До церемонии оставались считанные минуты. Воздух в комнате стал густым и горячим, а Феликсу казалось, что он стоит на краю обрыва. Дрожь в руках была почти неуправляемой. Рюджин, вцепившись в его плечи, буквально встряхнула его, заставляя сфокусировать взгляд. — Ликс, посмотри на меня! — ее голос прорезал панику, как скальпель. — Вы через такой ад прошли вдвоем, что эта свадьба — просто заслуженная награда. Всё будет заебись, клянусь тебе. А если у тебя перехватит горло и ты не сможешь выдавить ни слова — плевать. Я встану рядом и проору все клятвы за тебя. Как ни крути, я твой свидетель, и я не позволю тебе сломаться в шаге от счастья.  Феликс облегченно выдохнул, чувствуя, как ледяной узел в груди наконец-то расслабляется. В этот момент он в очередной раз похвалил себя за то, что выбрал в свидетели именно Рюджин. Сделать ставку на Джисона было бы фатальной ошибкой: тот ушел в такой глубокий праздничный «штопор», что отмечал их свадьбу уже неделю напролет, и сейчас вряд ли отличил бы алтарь от барной стойки. На благодарственную речь для Рюджин времени уже не осталось. Организаторы подали знак, и тяжелые двери начали медленно раскрываться, впуская в комнату торжественную музыку и гул сотен голосов. Ликс в последний раз поправил пиджак, поймал ободряющий кивок подруги и сделал первый шаг. Весь страх отступил на второй план, когда в конце прохода он увидел Хёнджина. Тот стоял неподвижно, приковав к Феликсу взгляд, в котором читалось всё: и пережитая боль, и бесконечная, выстраданная любовь. Закат на Чеджу полыхал такими красками, что Феликс мысленно раз двадцать похвалил Хёнджина за выбор этого места. Церемония была безупречной, но стоило родителям уехать, как семейные узы Хванов дали о себе знать. Джисон, двоюродный брат Хёнджина, праздновал их свадьбу уже неделю напролет и к вечеру превратился в живой фонтан эмоций: он то рыдал от счастья, то заливался хохотом, выдавая гостям всё, что можно и нельзя. Когда Хан в очередной раз рванул к барной стойке, Хёнджин не выдержал и запретил бармену наливать ему. Оскорбленный в лучших чувствах «самый преданный брат» объявил охоту. Они носились по роскошному отелю, стоявшему прямо на берегу моря, пока погоня не переместилась на сам пляж. Пробежав по вязкому песку еще пару десятков метров, Джисон резко выдохнул. Силы, подпитываемые лишь праведным гневом и алкоголем, кончились. Он рухнул в песок прямо в своем дорогом костюме, раскинув руки в стороны. — Вот... брат еще называется! — прохрипел он, обиженно глядя в темнеющее небо. — Жмот ты, Хван. Вот будет у меня свадьба — буду пить столько, сколько захочу, и ты мне не укажешь! Да я хоть сейчас пойду и женюсь на кактусе! У него душа и то мягче, чем твое сердце! Хёнджин, тяжело дыша и пытаясь привести в порядок свой изрядно помятый костюм, остановился рядом. Он лишь устало усмехнулся, глядя на поверженного Джисона. В пустом отеле, который они выкупили целиком, не было ни души, и только шум прибоя был свидетелем этой нелепой, но по-своему трогательной сцены. Феликс, наблюдавший за этим финалом с безопасного расстояния, наконец подошел ближе, утопая босыми ногами в песке. Он едва сдерживал смех. — Джисон, боюсь, кактус не оценит твоего рвения к бару, — мягко заметил Ликс, протягивая Хёнджину руку. Хван переплел свои пальцы с пальцами Феликса, чувствуя, как ночная прохлада и тепло любимого человека умиротворяют его после всего этого хаоса. Теперь, когда «враг» был повержен и мирно сопел на берегу, они наконец-то принадлежали только друг другу.

Спустя год 

Ночной берег острова Ваадху казался продолжением космоса. Море светилось неоново-голубыми искрами, словно тысячи звезд упали в воду и мягко разбились о берег. Каждый всплеск волны оставлял на песке светящийся след, превращая пляж в живое, пульсирующее полотно. Хёнджин и Феликс медленно шли вдоль самой кромки воды, наслаждаясь тишиной, которой им так остро не хватало в первый год родительства. В руках Феликса покоился маленький, уютный сверток — их общее чудо, защищенное мягкой тканью от ночной прохлады. Феликс остановился, вглядываясь в плотно закрытые глазки дочери, и облегченно выдохнул: — Наконец-то она уснула... Хёнджин тут же замер рядом, осторожно заглядывая в сверток. Его лицо, подсвеченное мистическим сиянием океана, мгновенно смягчилось. Он мягко обнял Феликса со спины, кладя подбородок ему на плечо и любуясь крошечным, мирно сопящим личиком. — Знаешь, — прошептал Хёнджин, и в его голосе проскользнула лукавая смешинка, — когда ты предлагал назвать её Дианой в честь богини луны, я на полном серьезе думал, что она будет спокойной, как греческая богиня. Но у нас тут, кажется, растет маленький тиран. Он коснулся губами виска Феликса, чувствуя, как тот едва заметно вздрагивает от беззвучного смеха. — Теперь понятно, почему Дохён был таким строгим, — отозвался Ликс, не отрывая взгляда от спящей дочери. — Ты меня убедил: в следующий раз сперма будет моя. Я люблю тебя до безумия, Хёнджин, но еще одно воплощение твоего характера я просто не выдержу. Хёнджин ответил тихим, надтреснутым смехом, укрывая Феликса в кольце своих рук. Они вдвоем смотрели в бесконечную даль океана, и в этот миг душа Феликса наконец-то обрела абсолютный, кристальный покой. Рюджин была права: их свадьба оказалась финальным аккордом того долгого ада, через который они прошли. Похищения, шрамы насилия, яд буллинга и ледяная стена родительского отторжения — всё это теперь казалось лишь прахом. Даже те два года черного, беспросветного траура, когда Феликс заживо хоронил себя вместе с памятью о Хёнджине, окончательно отступили. Тьма рассеялась. Больше не нужно было сражаться за право любить — это право было выжжено в их сердцах навечно. Каждая звезда над Ваадху теперь виделась Феликсу не холодным огнем в пустоте, а колыбелью чьей-то новой жизни. Они с Хёнджином прошли сквозь бездну, и вселенная, склонившись перед их стойкостью, подарила им эту новую жизнь, это маленькое продолжение их самих. Две половины единого целого больше не обречены были скитаться по свету в поисках тепла. Они нашли свой дом друг в друге.