Где кончается реальность и начинается сон

Переулок, в котором поселился Ренато, имел название- Лютный. По крайней мере, так его назвал опекун. Дом высокий, скособоченный, будто уставший держать спину прямо, вжимался между двумя унылыми зданиями, чьи окна были словно под слоем пыли. Казалось, сама тьма предпочитала этот уголок: фонари здесь горели тускло или не горели вовсе. Первый этаж дома принадлежал лавке. Деревянная дверь вела внутрь, где воздух пах железом, пылью столетий и чем-то сладковато-тошнотворным. На полках в пугающем беспорядке стояли амулеты с мутными камнями, склянки с жидкостями цвета ночного неба, кинжалы с рукоятями из кости. Темные артефакты, сказал хозяин. И добавил, будто это было самое обычное дело в мире: «Не трожь ничего, сынок, иначе придется тебя отливать обратно с того света». Второй этаж был его убежищем. Тесная гостиная с продавленным диваном цвета болотной тины, где он спал, кухня, где над плитой висели пучки сушеных трав и скрипучая лестница наверх. Кладовая ломилась от банок с чем-то, что шевелилось, и книг, чьи корешки были перетянуты жилами. Санузел здесь походил на операционную, только из крана текла ржавая, но горячая вода. Хозяин, как выяснилось, терпеть не мог холод. Третий этаж был запретным для него. Там, выше гостиной и кладовых, пряталась мастерская. Уильям слышал из-за двери странные звуки: шипение, звон хрусталя, иногда — приглушенные ругательства на языке, который не был английским. И еще там спал сам его спаситель. Человек, которого мальчик про себя называл «гиена», был явно немного не в себе. Его речь текла быстро, а акцент усложнял понимание, но он скоро и к этому приноровился, и мог переводить все сказаное, хоть и с задержкой. Первые дни слились в череду еды, сна и тупого, животного привыкания. Уильям почти не плакал. Нико сказал, что вообще то дети часто плачут, но он почему- то этого не делал.. Хотя плакать было нечем: внутри него поселилась какая то душащая пустота, которую заполнял только этот странный человек с южным говором и ледяными руками.      ~•~ Обучение началось на вторую неделю, когда мальчик наконец мог спокойно ходить и  перестал вздрагивать от каждого скрипа половиц. Нико однажды утром сгреб его за шиворот, усадил на табурет в лавке и ткнул пальцем в стопку книг. — Так,— сказал он.— Магия - это не палочка-шумиха и не то, чему учат этих ваших Хогвартсов вундеркиндов. Магия - это всё вокрук, она есть везде и всюду, она главная составляющая этого миру.  —Твое ядро,— он коснулся груди мальчика узкой ладонью,— Похожэ воно на недороблэнный птэнчик. Сил вагон, а выходу - чуть. Вся твоя истерика оттедова. Закроем дыры, и перестанешь сама себя взрывать жэ..». Рено тогда не понял и половины. Просто сидел и кивал болванчиком. Книги были старыми, некоторые с движущимися картинками, от которых у мальчика кружилась голова. Нико заставлял его читать вслух по слогам, поправляя произношение и вставляя свои комментарии: «"Зелье Мопсуса"... это ты пропусти, паря, рано тебе. Лучше главу про чистящие растворы. И не кривись, птэнчик,мне из тебя лепить некогда». Он называл подопечного «птэнчиком» из-за глаз, точь-в-точь, как у выпавшего из гнезда птенца ласточки. Но Нико никогда не спрашивал о прошлом, прошлое его не интересовало. Только настоящее: грязные руки ученика, его криво наложенные повязки на порезы от осколков и то, как воздух вокруг мальчика начинал рябить в минуты злости.      ~•~ Прогресс был медленным, как капание смолы. Сначала Ренато учился просто чувствовать свою магию. Опекун давал ему стеклянный шарик и говорил: «Ты согрей, да не расплавь, слышь! Без гневачтоб, понял? Злость‑то всякому просто, а тывот от понимания глянь: як он, шарик‑то,сработан, кажный атом прочувствуй як ону пространстве стоит, где он там…». Шарик трескался раз за разом. На пятый день мальчик чуть ли не разревелся от бессилия, и тогда шарик и вовсе пропал из виду. Нико молча забрал невидимый объект, хмыкнул и протянул новый. — Неплохо,— он подкинул шар в руке, а потом поймал его, что было видно по побелевшим костяшкам,— Для пятилэтнэво калеки. Завтря попробуем пальцами.. "Пальцами" оказались простейшие заклинания без палочки: левитация гаек, зажигание искры на кончике ногтя, нагрев кружки с водой. Рено делал это так, будто учился ходить заново..падал, обжигался, ронял, но поднимался. Иногда магия слушалась и тогда Нико кивал, иногда нет, и тогда опекун говорил: «Забудь, паря. Магия не тэрпить спэшки. Вона як старый мул: либо сам её вэдэшь, либо вона тэбя в канаву сбросить.».       ~•~ К концу месяца Ренато научился не трескать шарики и даже смог зажечь свечу с трех попыток. Но настоящая честь пришла, когда Нико впервые взял его в лавку на подработку.. — Слушай сюда, птэнчик,— он натянул на мальчика чёрную, потертую мантию, которая доходила ему до щиколоток.— Лавка - воно алтарь. Тут каждый гвоздь, каждая склянка моя, а значэть, с седня, и немного твоя. Ты пока не умэешь варить зэлья и не отличишь амулэт от проклятой побрякушки. Но я научу. А пока будэшь выполнять лёгкую работу! Одной из его задач было перетаскивать артефакты и зелья. Коробки с ними были иногда тяжелыми, пыльными и пахли плесенью. Рено перетаскивал их с верхних этажей в лавку и обратно, спотыкаясь на ступеньках и шмыгая носом. Один раз он уронил ящик с чем-то хрупким, и внутри жалобно звякнуло. Он замер, ожидая крика. Сайлас посмотрел на него из-за прилавка, медленно сложил газету и сказал: — Разбил? Ну и ладна. Это был всего лишь сэдьмой прототип ампулы забвэнья..— Он перекатил иглу в зубах.— А тэпэрь собери осколки, только нэ пальцами, тряпкой. И запомни: если разобьешь восьмой... я сдэлаю из тэбя чучело для отпугивания гриндилоу. Он не улыбался, но в уголках его глаз, Уильям поклялся бы, что-то дрогнуло. Мальчик собирал осколки, слушал, как за окнами лавки шаркают ноги редких прохожих, и чувствовал странное, доселе незнакомое тепло. Этот дом был мрачным, а этот человек был опасным. Но здесь, среди пыльных коробок и зловещих артефактов, Рено впервые за свою короткую жизнь понял, что такое свое место. Он не знал, откуда он, кто он, и не помнил лица матери. Он знал только, что завтра снова будет переставлять банки на стеллаже, пытаться зажечь свечу взглядом и слушать бормочущую речь южанина.  А это, как говаривал сам Нико, «уже почти что счастье, паря. Почти что».