Вне закона.

На следующее утро Нил спустился к завтраку раньше обычного и застал Эндрю уже сидящим за столом. Это было настолько неожиданно, что Нил на мгновение замер в дверях, проверяя, не мерещится ли ему. Но нет — Эндрю собственной персоной, в свежей серой футболке, с чашкой чёрного кофе в одной руке и телефоном в другой. Телефон был старый, кнопочный — из тех, что не жалко разбить или потерять. Нил сам выдал ему такой на второй неделе, но до сих пор ни разу не видел, чтобы Эндрю им пользовался. — Доброе утро, — сказал Нил, проходя к своему месту. — Утро, — отозвался Эндрю, не поднимая глаз. Его большие пальцы быстро набирали сообщение. — Не смотри так, я не сбежал и не порезался. Пишу Кевину. — Кевину? — Он прислал одиннадцать сообщений за ночь. Одиннадцать, Нил. Этот придурок думает, что я умер каждый раз, когда не отвечаю дольше получаса. Приходится раз в сутки отписываться, что я жив, иначе он завалится сюда с автоматом. Нил хмыкнул, накладывая себе яичницу. Значит, Эндрю поддерживает связь с Кевином. Это хорошо. Это признак того, что он начинает восстанавливать мосты — пусть пока только с одним человеком, но всё же. — Что ты ему пишешь? — Правду. «Жив. Завтракаю. Отвали.» — Лаконично. — Он привык. Эндрю допил кофе и отставил чашку. Телефон исчез в кармане джинсов. Теперь он смотрел на Нила — внимательно, изучающе, словно прикидывая что-то в уме. — Сегодня у тебя дела? — спросил он. — Да. К полудню приедут люди из западного сектора. Нужно обсудить новые маршруты поставок. Скучная бюрократическая херня. А что? — Я хочу присутствовать. Нил отложил вилку. Вот это было новостью. За всё время Эндрю ни разу не проявлял интереса к его бизнесу. Он знал, что Нил — криминальный авторитет, но предпочитал держаться от этой стороны жизни как можно дальше, ограничиваясь территорией особняка и редкими прогулками. — Зачем тебе это? — Хочу понять, — коротко ответил Эндрю. — Ты знаешь обо мне всё. Каждую дурацкую деталь из моего досье. Каждый шрам и его историю. А я о тебе — только то, что ты сам рассказал. Это не равноценный обмен. — Взаимоотношения — не бухгалтерия, Эндрю. Здесь не нужно сводить дебет с кредитом. — Я не про взаимоотношения , — отрезал он, и в его голосе мелькнула тень прежней, отстранённой жёсткости. — Я про информацию. Если я остаюсь здесь, я должен понимать, с кем имею дело. Полностью. Без купюр. Нил помолчал, допивая кофе. В словах Эндрю был резон. Больше того — это был первый случай, когда он сам проявил инициативу, сам захотел чего-то, что не касалось выживания или саморазрушения. Отказать значило бы отбросить их на несколько недель назад. — Хорошо, — сказал Нил наконец. — Будешь сидеть тихо, как мышь. Никаких резких движений. Никаких комментариев. Эти люди опасны, и если они почувствуют в тебе угрозу — мне придётся их остановить. А это значит — стрельба и трупы. — Я умею сидеть тихо. Меня этому пять лет учили в клинике. Нил кивнул и вернулся к завтраку. *** Западный сектор прибыл ровно в полдень, как и договаривались. Три машины — два внедорожника сопровождения и один бронированный седан, из которого вышел человек, известный в определённых кругах как Лански. Сухой, жилистый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, он напоминал старого койота — такой же опасный, облезлый и хитрый. За его спиной стояло двое телохранителей, вооружённых до зубов. Встреча проходила в гостиной особняка, которую Нил на время превратил в переговорную. Никаких лишних предметов, только большой дубовый стол, четыре стула и графин с водой. Охранники Лански остались в холле, сам он прошёл внутрь. Нил сидел во главе стола. Слева от него, на один стул позади, расположился Кевин, справа — Бойд. Эндрю занял место у стены, в глубоком кресле, практически слившись с тенью. Он был абсолютно неподвижен. Если бы Нил не знал, что он там, то мог бы не заметить. — Джостен, — Лански растянул губы в подобии улыбки. — Выглядишь как всегда. Как покойник на похоронах. — Лански, — ровно ответил Нил, проигнорировав колкость. — У тебя новый маршрут. Слушаю. Разговор пошёл по деловому руслу. Лански хотел провозить товар через восточный порт — территорию Нила — и предлагал долю в пятнадцать процентов. Нил настаивал на двадцати пяти. Торг был долгий, нудный, с риторическими угрозами и намёками на прошлые разногласия. Кевин периодически вставлял реплики, Бойд хмурился, Лански то закатывал глаза, то хлопал ладонью по столу. Эндрю не шевелился. На сороковой минуте переговоров произошло то, чего Нил не ожидал. Лански, устав спорить, откинулся на спинку стула и обвёл взглядом комнату. Его глаза наткнулись на кресло у стены. — А это кто? — поинтересовался он небрежно. — Новый мальчик? Джостен, я думал, ты не развлекаешься с пехотой. В комнате повисла тишина. Кевин напрягся. Бойд инстинктивно положил руку ближе к кобуре. Нил не шевельнулся, но температура воздуха вокруг него, казалось, упала на несколько градусов. — Это не твоё дело, — произнёс он тихо, но с такой интонацией, что Лански мгновенно стёр улыбку с лица. — Понял. Молчу. — Старый бандит поднял руки в примирительном жесте. — Двадцать процентов. Это моё последнее слово. — Идёт. Они ударили по рукам. Когда Лански со своими людьми покинул особняк, Кевин шумно выдохнул. — Чуть не сорвалось, — буркнул он. — Не сорвалось, — спокойно возразил Нил. — Лански — старый шакал. Он любит играть на нервах. Эндрю поднялся из кресла и подошёл к столу. Его лицо не выражало никаких эмоций, но Нил заметил, как напряжены мышцы шеи. — Двадцать процентов, — повторил Эндрю задумчиво. — Он пытался тебя надуть. Если бы ты согласился на пятнадцать, что бы случилось? — Ничего фатального. Просто потерял бы лицо перед другими секторами. А лицо в моём бизнесе — это репутация. Репутация — это страх. Страх — это контроль. — Цепочка, — констатировал Эндрю. — Именно. Эндрю обошёл стол и встал напротив Нила. Кевин и Бойд тактично вышли в холл, оставив их вдвоём. — Ты говорил с ним так, словно он уже мёртв, — заметил Эндрю. — Я смотрел за его телохранителями. Они боялись. Не его — тебя. — Это хорошо. — Это ненормально. Нил пожал плечами. Для него это было нормально. Он вырос в мире, где страх был единственной валютой, имеющей хождение. Если люди не боятся тебя — ты покойник. — Я ведь тоже должен бояться? — спросил Эндрю, и в его голосе не было ни иронии, ни вызова. Просто вопрос. Нил обошёл стол и остановился вплотную к нему. Их разделяло не больше ладони. — Нет, — сказал он. — Ты — нет. Никогда. — Почему? — Потому что страх убивает то, что между нами. А я не хочу это убивать. Эндрю медленно поднял глаза. В них происходила какая-то внутренняя борьба — Нил видел это по едва заметным движениям зрачков, по тому, как сжимались и разжимались челюсти. Наконец Эндрю глубоко вздохнул и произнёс: — Я не боюсь. Но я не понимаю. Ты мог вышвырнуть меня в первый день. Мог запереть и забыть. Мог использовать. Но ты сидел со мной в парке, пока я бил тебя кулаками. Ты играл со мной в шахматы. Ты дал слово. Зачем? — Ты уже спрашивал. — А ты так и не ответил нормально. Нил подумал. Действительно, все его предыдущие ответы были уклончивыми — «ты интересен», «я так решил», «это моё дело.» Но Эндрю заслуживал настоящего ответа. Особенно сейчас, когда он сам потянулся навстречу. — Когда я увидел твои шрамы, — начал Нил, тщательно подбирая слова, — я почувствовал что-то, чего не чувствовал очень давно. Не жалость. Узнавание. Ты был как я. Не в смысле биографии, а в смысле сути. Человек, который прошёл через ад и не сгорел. Который продолжает идти, даже когда идти незачем. Я посмотрел на тебя и подумал: вот кто-то, кто понимает. — И поэтому ты решил оставить меня? — Да. Но потом всё изменилось. — Когда? — Когда ты начал есть абрикосовое варенье. Эндрю моргнул. Открыл рот, закрыл, потом издал короткий смешок — почти нормальный, почти тёплый. — Ты идиот, Джостен. При чём тут варенье? — При том, что ты выбрал его сам. Домработница спросила, ты ответил. Это был твой первый самостоятельный выбор за долгое время. Маленький, но твой. И тогда я понял, что ты не безнадёжен. Что где-то там, подо льдом, есть человек, который любит абрикосовое варенье. И я захотел с этим человеком познакомиться. Эндрю отвёл взгляд. Прошёлся по комнате, остановился у окна. Молчание длилось почти минуту. Нил не нарушал его, понимая: сейчас Эндрю переваривает услышанное. — Меня никто никогда не хотел узнавать, — сказал Эндрю наконец, глядя в окно. — Врачи хотели вылечить. Полиция — посадить. Приёмные семьи — переделать. Кевин хотел защитить. Но узнать — никогда. Это всегда была необязательная опция. — Для меня это не опция, — ответил Нил. — Это единственное, что имеет значение. Эндрю повернулся. Его лицо по-прежнему было маской, но в глазах появилось что-то новое — не уязвимость, не теплота, а скорее решимость. Так смотрят люди, принявшие важное решение. — Тогда слушай сюда, — произнёс он. — Я остаюсь. Не потому что ты велел. Не потому что у меня нет выбора. А потому что я сам так решил. И если ты когда-нибудь попытаешься обращаться со мной как с вещью, которую можно запереть в сейф вместе с моими лезвиями, я уйду. И ты меня не найдёшь. Нил кивнул. — Принято. — И ещё, — Эндрю шагнул к нему и остановился на расстоянии вытянутой руки. — Никаких секретов. Если твоему бизнесу угрожает опасность, я хочу знать. Если тебе угрожает опасность — тем более. Я не буду сидеть в башне и ждать, пока мне принесут твою голову на блюде. — Договорились. — И никакого абрикосового варенья по четвергам. Оно мне надоело. Нил не удержался и усмехнулся. Вот так, среди обсуждения криминальных империй и клятв в вечной защите, этот невыносимый парень умудрялся оставаться собой. — Я скажу Марте, чтобы закупила клубничное. — Скажи. И пусть тосты не поджаривает до углей. У неё хроническая склонность к кремации хлеба. Нил покачал головой и направился к двери, но на полпути остановился. — Эндрю. — Что? — Спасибо. За то, что остаёшься. Эндрю ничего не ответил. Только дёрнул плечом — мол, не за что. Но Нил заметил, как на мгновение смягчилась линия его губ, и этого было достаточно. *** Вечером того же дня, когда дом затих и даже охранники во дворе перешли в ночной режим, Нил сидел в кабинете и разбирал бумаги. Работа помогала не думать — или, точнее, думать о чём-то, кроме Эндрю. Но это получалось плохо. Мысли постоянно возвращались к разговору, к тому, как Эндрю смотрел на Лански — без страха, с холодным, оценивающим прищуром. К тому, как он сказал «я остаюсь». К тому, как потребовал не скрывать опасность. В дверь постучали. — Открыто. Вошел Эндрю. Босиком, в домашних штанах и всё той же серой футболке. Волосы были влажными после душа и пахли чем-то цитрусовым — шампунь, который купила домработница. — Не спится, — сообщил он, усаживаясь в кресло напротив нилова стола. — Мне тоже. — У тебя работа. А у меня какая причина? — Может, та же, что и у меня, — допустил Нил, откладывая ручку. — Мысли не отпускают. Эндрю кивнул, поджав ноги к груди. Его пальцы рассеянно теребили край футболки. — Расскажи мне о своём отце, — попросил он вдруг. — Не сухие факты. Расскажи, каким он был. Что ты чувствовал. Нил откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Просьба была тяжёлой, но он понимал, зачем Эндрю это нужно. Чтобы понять до конца. Чтобы увидеть всю картину целиком. — Он был красивым, — начал Нил. — Очень красивым мужчиной. Высокий, рыжеволосый, с голубыми глазами — мои цвета, только жёстче, резче. У него был глубокий голос и обаятельная улыбка. Люди тянулись к нему — до того, как узнавали, кто он на самом деле. Он умел казаться нормальным. — Как ты? — спросил Эндрю. — Внешне — да. Я его копия, чуть смягчённая. Это бесило меня долгое время. Смотреть в зеркало и видеть его. Но я старался не унаследовать его сущность. — Он бил тебя? — Иногда. Но это было не так страшно. Страшно было то, что он делал с другими. Он убивал у себя в подвале. Я слышал крики по ночам. Мать затыкала мне уши и пела колыбельные, но я всё равно слышал. Это как… наверное, как твои девочки. Крики, которые невозможно игнорировать. Эндрю побледнел, но ничего не сказал, только кивнул, призывая продолжать. — Когда мать вытащила меня из того ада, я думал, что мы сбежали. Но мой отец искал нас шесть лет. Он был как раковая опухоль — невозможно вырезать до конца, всегда остаётся метастаза. Мы переезжали каждые пару месяцев. Я менял имена, внешность, школы. Никаких друзей. Никаких привязанностей. Единственным человеком, которому я мог доверять, была мать. А потом он нашёл нас… и её не стало. Я остался один. — Сколько тебе было? — Шестнадцать. В шестнадцать я убил первого человека. В семнадцать — второго. К девятнадцати я возглавил то, что осталось от отцовской империи после разборок с конкурентами. Навёл порядок. Убрал самых отмороженных. Ввёл правила. Стал «Законом.» Эндрю долго молчал, переваривая услышанное. Потом произнёс тихо: — Ты не стал им. — Не стал кем? — Своим отцом. Ты другой. Ты убиваешь, но не из садизма. Ты контролируешь, но не ради власти. Ты… дисциплинированный. Твой отец был хаосом. А ты — порядок. Это большая разница. Нила резануло — не болью, а странным, давно забытым чувством. Кажется, это называлось благодарностью. Или облегчением. Или и тем, и другим сразу. — Ты первый, кто это сказал, — признался он. — Значит, остальные идиоты. Я видел многих злых людей, Нил. В клинике, в интернатах, в приёмных семьях. Зло — это когда тебе нравится причинять боль. Ты не такой. Ты холодный и опасный, но не злой. Я разбираюсь в таких вещах. Нил промолчал. Он не знал, что ответить на это — наверное, ничего и не требовалось. Эндрю поднялся с кресла и подошёл к окну. Ночь была ясной, луна заливала двор серебристым светом, отчего кусты и деревья казались вырезанными из бумаги. Он молчал долго — так долго, что Нил почти решил, что разговор окончен. Но затем Эндрю заговорил, и голос его был ровным, как линия на кардиограмме покойника: — Твой старик. Он сломал тебе детство. Мне сломали моё — система, мать, приёмные уроды. Это факт. Не трагедия, не повод для соплей. Просто факт. Но вот что интересно: из одного дерьма иногда вырастают разные вещи. Ты стал порядком. Я стал пустотой. А теперь мы стоим в одной комнате и не можем убить друг друга. В этом есть какая-то хренова ирония, тебе не кажется? — Кажется, — согласился Нил. — Но я рад, что мы в одной комнате. Эндрю хмыкнул, не оборачиваясь. — Рад. Это слово из твоего лексикона звучит как иностранное. Нил улыбнулся — легко, почти незаметно. Они снова помолчали. Эндрю отвернулся от окна. Лунный свет падал на его лицо, делая его почти фарфоровым — но глаза оставались живыми, цепкими, с тем самым янтарным огнём. — Ты говорил про будущее. Про дом без оружия и всё такое. — Говорил. — Это гипотетическая хрень или ты всерьёз? — Всерьёз. Эндрю помолчал, обдумывая. Затем кивнул — коротко, по-деловому. — Тогда у нас много работы. Потому что прямо сейчас твой дом — это вооружённая крепость, и до «без оружия» как до Луны. — Значит, начнём понемногу. — Понемногу, — повторил Эндрю и направился к двери. У порога задержался. — Спокойной ночи, Нил. — Спокойной ночи, Эндрю. Он вышел так же тихо, как и вошёл. Нил ещё долго сидел в кабинете, глядя на чёрного короля, стоящего в центре шахматной доски. Эндрю снова переставил его туда перед уходом — молчаливый жест, значения которого Нил пока не разгадал. *** Следующий месяц выдался на удивление спокойным — по крайней мере, по меркам криминального мира. Никто не стрелял, никто не предавал, никто не пытался захватить территорию. Лански исправно платил свою долю с западного маршрута. «Вороны» зализывали раны после разгрома в порту и, по данным информаторов, не планировали ответных акций. У Нила даже появилось подобие свободного времени — редкая роскошь, которую он тратил почти полностью на Эндрю. Их вечерние шахматные партии стали традицией. Иногда к ним присоединялся Кевин, но быстро вылетал, потому что Эндрю безжалостно разносил его в пять ходов и комментировал это с таким уничижительным сарказмом, что Кевин в сердцах швырял фигуры об стол. Нил играл лучше, но тоже чаще проигрывал, чем выигрывал. Эндрю обладал даром просчитывать партию на десять ходов вперёд и никогда не повторял одну и ту же ошибку дважды. — Ты играешь как компьютер, — заметил однажды Нил, после того как Эндрю поставил ему мат слоном и конём, оставив собственного ферзя почти нетронутым. — Компьютеры не чувствуют азарта, — возразил Эндрю, переставляя фигуры для новой партии. — А я чувствую. — Азарт? — Злорадство, если быть точным. Мне нравится смотреть, как ты хмуришься, когда проигрываешь. — Рад, что мои страдания доставляют тебе удовольствие. — Не страдания. Просто эмоции. У тебя их почти нет, так что я коллекционирую те немногие, что удаётся вытащить. Нил задумался над этими словами. Действительно, рядом с Эндрю он стал больше чувствовать. Или, вернее, лучше осознавать то, что чувствовал. Раньше его эмоциональный спектр был ограничен несколькими базовыми состояниями: холодная сосредоточенность, расчётливая агрессия, изредка — удовлетворение от успешно проведённой операции. Теперь появилось что-то ещё. Тепло. Интерес. Предвкушение. И даже — Нил с трудом признавался в этом себе — нежность. — Ты меняешь меня, — сказал он вслух. Эндрю поднял бровь. — В плохом смысле? — В хорошем. Кажется. — «Кажется» — не уверенность. Ты же у нас «Закон.» Законы не сомневаются. — Законы меняются, когда появляются новые обстоятельства. — Это ты сейчас меня назвал «обстоятельством»? Нил усмехнулся. — Скорее, форс-мажором. — Уже лучше. Они снова склонились над доской. Партия шла напряжённо, с несколькими разменами и неожиданной жертвой ферзя со стороны Эндрю — ход, который Нил не просчитал. — Зачем ты отдал ферзя? — спросил он, разглядывая позицию. — Потому что через четыре хода это приведёт к мату. — Я не вижу мата. — Увидишь. И он действительно увидел — ровно через четыре хода, когда его король оказался зажат между собственными фигурами. Нил покачал головой, признавая поражение. — Ты мог бы стать гроссмейстером, — заметил он. — Или военным стратегом. — Или никем, — пожал плечами Эндрю. — Пока что моя жизнь — это игра в шахматы с криминальным боссом. Тоже неплохая карьера. — Неплохая, — согласился Нил. — Но если захочешь чего-то ещё — я помогу. Эндрю отвёл взгляд, и Нил понял, что задел какую-то болезненную тему. — Я никогда не думал о будущем, — признался Эндрю тихо. — Серьёзно. С детства единственное, что было впереди — это очередная приёмная семья, очередная клиника, очередной побег. Я не строил планов дальше, чем на неделю. А теперь ты спрашиваешь, кем бы я мог стать. Я не знаю, как отвечать на такие вопросы. У меня нет навыка. — Значит, будем развивать навык. — Ты говоришь как психотерапевт. — Я говорю как человек, который тоже никогда не думал о будущем, пока не встретил тебя. Эндрю поднял глаза. В них мелькнуло недоверие — но не такое острое, как раньше. Скорее, привычное, оставшееся по инерции. — Ты думаешь о будущем? — спросил он. — Да. Впервые за много лет. — И что ты там видишь? Нил помедлил. Он хотел ответить честно, но правда была слишком уязвимой, слишком опасной. Однако скрывать её было бы нарушением их негласного договора: никакой лжи, никаких секретов. — Я вижу этот дом, — произнёс он. — Но другим. Без оружия в каждой комнате. Без охранников у ворот. Тихое место, где никто никого не боится. И вижу тебя. Рядом. Эндрю замер. Его рука, тянувшаяся к пепельнице, остановилась на полпути. Несколько секунд он не двигался, затем медленно потушил сигарету и отставил пепельницу в сторону. — Ты представляешь меня в своём будущем, — сказал он. Это был не вопрос, а констатация, словно он проверял факты на соответствие реальности. — Да. — А если я не вписываюсь в твоё будущее? Если я разрушу его? — Ты не можешь разрушить то, что построено с учётом тебя. Ты — часть конструкции. Без тебя она рухнет. Эндрю встал. Прошёлся до камина и обратно. Его движения были резкими, нервными — он явно боролся с чем-то внутри себя. — Я не умею быть частью конструкции, — сказал он. — Я всегда был лишней деталью. Бракованной запчастью. Мной заполняли дыры в бюджете приёмных семей, а когда я не подходил — выбрасывали. — Ты не деталь. Ты — фундамент. Эндрю резко остановился и посмотрел на Нила — долгим, пристальным взглядом. — Фундамент, — повторил он. — Звучит как большая ответственность. — Ты справишься. Ты справлялся с вещами похуже. — Справлялся. Но там нечего было терять. А теперь у меня есть ты, и это… страшно. Нил встал и подошёл к Эндрю. Не вплотную — на расстоянии шага, оставляя ему пространство для манёвра. — Мне тоже страшно, — признался он. — Я боюсь, что облажаюсь. Что не смогу защитить тебя. Что бизнес разрушит то, что между нами строится. Но я понял одну вещь: страх не уйдёт. С ним нужно жить. И идти вперёд, несмотря на него. — Звучит как девиз из дешёвого мотивационного постера. — Возможно. Но работает. Эндрю фыркнул, но его поза слегка расслабилась. — Ладно, Джостен. Давай попробуем жить. Но если облажаешься — я заберу свой ферзь обратно. Нил не сразу понял метафору, а потом до него дошло: «жертва ферзя», о которой они говорили во время партии. Эндрю сравнил себя с фигурой, которую добровольно отдал в руки Нила. — Я не подведу, — сказал он. — Обещаю. *** Прошла ещё неделя. Эндрю постепенно начал выходить за пределы особняка без сопровождения Нила — сначала в сад, потом на короткие прогулки до ближайшего магазина. Это было его собственное решение, и Нил не стал препятствовать, хотя внутренне напрягался каждый раз, когда Эндрю переступал порог. Охрана докладывала о его передвижениях, так что поводов для беспокойства не было. Но привычка оберегать взяла своё — Нил ловил себя на том, что считает минуты до возвращения Эндрю, и это было новым ощущением. Раньше он не ждал никого и никогда. В один из таких дней, когда Эндрю ушёл гулять, в особняк приехал Кевин — без предупреждения, мрачный и взвинченный. Он прошёл в кабинет и бросил на стол папку с документами. — У нас проблема, — сказал он без предисловий. Нил открыл папку. Внутри были полицейские сводки, снятые через платных информаторов. В одной из них фигурировало имя, которое он надеялся больше никогда не увидеть. — Лола Малкольм, — прочёл он вслух. — Она объявилась в городе, — подтвердил Кевин. — Три дня назад. Засветилась в аэропорту, потом исчезла. Но мои контакты говорят, она ищет выходы на кого-то из наших конкурентов. Вероятно, готовит атаку. — Лола Малкольм, — повторил Нил. В его голосе не было эмоций, но Кевин слишком хорошо его знал. — Правая рука моего отца. Садистка. Психопатка. Ответственная за убийство по меньшей мере двенадцати человек. Я думал, она погибла при пожаре. — Она выжила. И теперь, видимо, хочет закончить то, что не удалось твоему отцу. Нил закрыл папку. Мысли в голове неслись с бешеной скоростью, но внешне он оставался спокоен. — Усиливай охрану, — приказал он. — Удвой людей у ворот. Проверьте всех, кто работает в доме. Никаких новых наймов. И главное: Эндрю не должен знать. Кевин нахмурился. — Ты уверен? Вы же договорились не иметь секретов. — Я сказал, что не буду скрывать опасность. Но сейчас опасность ещё только потенциальная. Когда она станет реальной — я расскажу. А пока не хочу его тревожить. — Нил, если он узнает, что ты скрыл это… — Я разберусь. Кевин покачал головой, но спорить не стал. Он знал этот тон. Вечером, когда Эндрю вернулся с прогулки, Нил встретил его в гостиной. Вид у Эндрю был почти расслабленный — румянец на щеках, волосы взъерошены ветром. В руках он держал бумажный пакет. — Купил новую книгу, — сообщил он, показывая покупку. — Детектив. Говорят, неплохой. — Рад, что прогулка удалась. Эндрю присмотрелся к Нилу внимательнее. — Что-то случилось? — Ничего особенного. Рабочие вопросы. Скукота. — У тебя лицо другое. Напряжённое. Нил мысленно выругался. Эндрю был слишком наблюдателен — невозможно было скрыть от него даже малейшее изменение в настроении. — Кевин привозил бумаги. Немного заморочек с маршрутами. Ничего, что не решаемо. Эндрю продолжал смотреть на него — испытующе, но без подозрительности. Затем пожал плечами и сел на диван. — Ладно. Если это действительно важное — расскажешь. Я не давлю. Нил почувствовал укол совести. Вот он, Эндрю, который ещё месяц назад не верил никому, теперь даёт ему право на тайну. Доверяет настолько, что не копает. А он, Нил, это доверие обманывает. «Но это ради его безопасности», — напомнил он себе. — «Лола — не игрушка. Если она узнает о существовании Эндрю, она использует его как рычаг. Сначала нужно ликвидировать угрозу, а потом уже каяться.» Ужин прошёл почти в молчании. Потом были шахматы, две партии, одну из которых Нил выиграл — впервые за долгое время, потому что Эндрю допустил глупую ошибку, явно думая о чём-то своём. — Ты сегодня рассеян, — заметил Нил. — Как и ты. Тук-тук. Мяч перешёл на другую сторону. — Давай не будем, — предложил Нил. — Давай. Они разошлись по комнатам в одиннадцать. Нил долго лежал без сна, глядя в потолок и прокручивая в голове варианты действий. Лола Малкольм была опаснейшим противником — не только из-за своей жестокости, но и из-за ума. Она знала Натана Веснински, знала его методы. И, что хуже всего, она знала Нила — ещё ребёнком, ещё до побега. Она могла предугадать его ходы. Нужно было нанести удар первым. Найти её убежище и уничтожить. Но как? Через кого? И сколько времени у него есть, прежде чем она сделает свой ход? Ответов не было. Только холодная, липкая тревога, которую Нил не испытывал уже много лет. *** Утром всё пошло наперекосяк. Эндрю спустился к завтраку не в восемь, как обычно, а в десять. И не в домашней одежде, а в уличной — джинсы, ботинки, ветровка. Лицо у него было замкнутое, и Нилу это сразу не понравилось. — Ты уходишь? — спросил он, откладывая газету. — Да. Прогуляюсь подольше. В прошлый раз нашёл неплохой книжный в центре, хочу вернуться. — Охрану возьми. — Обойдусь. Я не маленький. — Эндрю… — Я сказал — обойдусь. В голосе Эндрю звякнул металл. Тот самый, прежний, который Нил не слышал уже месяц. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия. — Что случилось? — спросил он прямо. — Ничего. Просто хочу побыть один. Ты говорил, что у меня есть право выбора. Так вот, я выбираю одиночество на ближайшие пару часов. Имею право? — Имеешь. Эндрю вышел, не попрощавшись. Нил остался сидеть за столом, глядя на закрывшуюся дверь. Что-то было не так. Что-то изменилось между вчерашним вечером и сегодняшним утром. Телефон в кармане завибрировал. Нил глянул на экран — сообщение от Кевина: «Ты сказал Эндрю про Лолу?» «Нет. А что?» Пауза. Три точки. Сообщение. «Он только что спросил меня, кто такая Лола Малкольм. Я не ответил. Но он явно что-то слышал. Возможно, подслушал наш вчерашний разговор.» Нил выругался сквозь зубы и вскочил из-за стола. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Если Эндрю узнал о Лоле — и узнал, что Нил скрыл это от него, — всё их хрупкое доверие могло рухнуть в одно мгновение. Но ещё хуже было другое: если Эндрю, в своём вечном стремлении к саморазрушению, решит найти Лолу самостоятельно… Нил набрал номер охраны. — Миньярд вышел из дома. Куда он направился? — Пешком в сторону центра, сэр. Мы следуем за ним на дистанции. — Не упускайте. Если он попытается уйти от наблюдения — немедленно докладывайте. — Принято. Нил бросил телефон на стол и уставился в пространство. Перед внутренним взором проплыли образы: Эндрю, в одиночку идущий против профессиональной убийцы; шрамы на запястьях, которые могут стать реальными разрезами; обещание, которое Нил дал ему — и которое, возможно, только что нарушил. Он должен найти его. Объяснить. И надеяться, что ещё не поздно.