Omertà. Кодекс крови

Лондон, октябрь, семь лет назад. Дождь не прекращался третьи сутки, и город задыхался в промозглой сырости, какая бывает только в середине осени, когда летнее тепло окончательно уступает место холоду, а небо затягивает низкими, свинцовыми тучами, не оставляющими ни малейшего просвета. Вода потоками стекала по водосточным трубам старых домов в Хампстеде, размывала мелкие трещины в асфальте, заставляла редких прохожих кутаться в плащи и ускорять шаг, мечтая поскорее оказаться в тепле. В воздухе стоял запах мокрой листвы, выхлопных газов и чего-то ещё — того особенного, присущего только большим городам аромата, в котором смешиваются сырость, старый камень и миллионы человеческих жизней. Дэн и Джин Грейнджер возвращались домой поздно. Их стоматологическая практика «Грейнджер и Грейнджер» на Норт-Энд-роуд в тот день работала дольше обычного: последний пациент, пожилой мистер Хендерсон с острой зубной болью, попал на приём уже после закрытия, и Джин, будучи женщиной мягкосердечной, не смогла ему отказать. Теперь, когда всё было позади, они мечтали только о том, чтобы добраться до своего уютного дома на Хитгейт, выпить по чашке горячего чая и, наконец, позвонить Гермионе — их дочери, которая в тот год заканчивала Хогвартс. Дэн вёл машину, старый, но надёжный «Форд Мондео», который он купил десять лет назад, когда их бизнес только начинал приносить стабильный доход, и ворчал на пробки, ставшие к вечеру особенно плотными. Джин сидела рядом, рассеянно глядя на огни встречных фар, отражающиеся в мокром асфальте, и думала о том, что хорошо бы в эти выходные навестить её мать в Рединге — старая миссис Пирс жаловалась на боли в спине, и участие дочери было бы совсем не лишним. — Поверни здесь, — рассеянно сказала она, указывая на переулок, который, как ей казалось, сокращал путь к их кварталу. — Мы так быстрее объедем затор. Дэн с сомнением покосился на тёмный проход между домами, но спорить не стал: за тридцать лет брака он привык доверять интуиции жены. Интуиция Джин никогда её не подводила. До этого вечера. Переулок, в который они свернули, оказался пустынным и зловеще тихим. Старые кирпичные стены, покрытые многолетней копотью и граффити, смыкались над головой, создавая ощущение туннеля. Свет от единственного уличного фонаря на углу дрожал и мигал, словно свеча на ветру. Джин почувствовала, как по спине пробежал холодок, но списала это на усталость. Она повернулась к мужу, чтобы что-то сказать — какую-то ничего не значащую фразу, воспоминание о сегодняшнем пациенте или о том, что нужно не забыть купить молока. Но слова замерли у неё на губах. Впереди, метрах в двадцати от машины, происходило что-то, чего не должно было происходить в их мире — мире пломб, бормашин и воскресных обедов с соседями. Трое мужчин в длинных чёрных плащах, больше похожих на мантии, стояли полукругом возле четвёртой фигуры, скорчившейся на земле у стены. Человек на земле — мужчина в дорогом, но разорванном костюме — пытался ползти, цепляясь пальцами за скользкий асфальт. Его лицо было залито кровью, рот открывался в беззвучном крике. Один из стоявших — высокий, с неестественно бледным лицом и светлыми, почти белыми волосами — держал в руке нечто, очень похожее на палочку. Короткое, резкое движение — и из палочки вырвался зелёный луч, ударивший лежащего прямо в грудь. Тело мужчины выгнулось дугой, задрожало в конвульсиях и обмякло. Джин закричала. Не тихо, не сдавленно — она закричала во весь голос, так, как кричит женщина, увидевшая, как на её глазах убили человека. Дэн рванул руль, пытаясь сдать назад, но двигатель, как назло, заглох. Проклятый старый «Форд», ни разу не подводивший его за все эти годы, словно взбунтовался. Он повернул ключ зажигания раз, другой, третий — бесполезно. Трое в плащах обернулись. Тот, что с белыми волосами — в его лице не было ни капли человеческого тепла, только холодная, расчётливая жестокость, как у хирурга, проводящего операцию без наркоза, — медленно опустил палочку. Второй, коренастый, с тяжёлой челюстью и брезгливым выражением лица, шагнул вперёд, и в свете мигающего фонаря Джин увидела его глаза: пустые, безжалостные, глаза убийцы. Третий остался в тени. — Свидетели, — произнёс коренастый. Голос его был низким, грубым, лишённым всяких интонаций, словно он говорил не о людях, а о досадной помехе вроде сломавшегося принтера или застрявшей двери. — Малфой будет недоволен. — Убери, — бросил беловолосый, не оборачиваясь. Он уже убирал палочку в складки плаща, словно то, что сейчас должно было произойти, не представляло для него никакого интереса. — И сделай так, чтобы это не выглядело как магия. Аврорат и так суёт нос куда не просят. Несчастный случай. Автомобильная авария. Всё чисто. Яксли, проследи. Джин не понимала слов. Она не понимала, кто эти люди, что это за зелёный свет, что значит «аврорат» и почему человек, которого назвали Яксли, смотрит на неё с такой холодной, деловитой жестокостью. Она только чувствовала руку Дэна, судорожно сжимавшую её ладонь, и слышала, как он шепчет: «Беги, Джин, беги». Но бежать было некуда. Двое двинулись к машине одновременно. Тот, которого назвали Яксли, поднял палочку, и Джин почувствовала, как её тело перестаёт слушаться. Руки, только что пытавшиеся расстегнуть ремень безопасности, замерли в воздухе. Ноги налились свинцом. Она могла только смотреть. Смотреть, как второй — коренастый — склоняется над капотом, шепчет что-то на незнакомом, шипящем языке, и металл начинает сминаться, словно бумажный, сам собой, без всякого физического воздействия. Рулевая колонка пробила грудную клетку Дэна. Звук был влажным, хрустящим, тошнотворным. Дэн не успел закричать — его тело обмякло, и только голова безжизненно запрокинулась на подголовник. Джин видела, как расширились его глаза в последнюю секунду, видела, как из уголка рта потекла тонкая струйка крови, яркая, алая на фоне мертвенной бледности его кожи. Она хотела закричать, но голос ей не повиновался. Она хотела дотянуться до него — но руки были словно чужие. Яксли обошёл машину с её стороны. Его лицо, оказавшееся так близко, было обычным, даже заурядным — если не смотреть в глаза. Он аккуратно, словно проводил медицинскую процедуру, направил палочку на Джин, и последнее, что она увидела, было заклятие, которое не должно оставить следов. Её сердце остановилось мгновенно, без боли, без агонии. Просто перестало биться. Коренастый — Долохов — наложил несколько заклинаний на машину, имитируя последствия лобового столкновения с несуществующим грузовиком. Через двадцать минут на место прибудет патруль, вызванный кем-то из жильцов, услышавших грохот (грохот, который тоже был иллюзией). Ещё через час следователи из Скотланд-Ярда зафиксируют «несчастный случай»: автомобиль марки «Форд Мондео» под управлением Дэниела Грейнджера, предположительно, не справился с управлением на мокрой дороге и врезался в стену. Водитель и пассажирка скончались на месте. Свидетелей нет. Дело закрыто. Трое в плащах исчезли так же бесшумно, как и появились, растворившись в дождливой лондонской ночи. Единственным звуком в переулке остался мерный стук дождя по крыше искореженного автомобиля и тихое шипение остывающего двигателя. Весть о смерти мистера и миссис Грейнджер пришла в Хогвартс на следующее утро. Гермиону вызвали в кабинет МакГонагалл. Декан Гриффиндора сидела за своим столом, но не с обычной прямой, строгой осанкой, а как-то сгорбившись, словно на её плечи легла неподъёмная тяжесть. Её лицо, обычно невозмутимое, было бледным, а в морщинках вокруг глаз стояли слёзы. Рядом стоял Дамблдор — старый, величественный, но в этот момент казавшийся просто уставшим человеком. Когда Гермиона вошла, Дамблдор мягко прикрыл дверь, и в комнате повисла тишина, густая, как патока. Гермиона поняла всё сразу, ещё до того, как МакГонагалл произнесла первое слово. Поняла по тому, как смотрели на неё учителя, по тому, как директор не предложил ей лимонную дольку, по тому, как дрожали руки декана, поправлявшей очки. И когда слова наконец прозвучали — «мне очень жаль, мисс Грейнджер, ваши родители… автомобильная авария… скончались на месте» — она не заплакала. Слёзы придут потом, через несколько часов, когда в ней что-то сломается. А пока она просто стояла посреди кабинета, прямая, как струна, и чувствовала, как мир вокруг неё рассыпается на куски. Словно кто-то выдернул из-под ног фундамент, на котором держалась вся её жизнь, и теперь она падала в пустоту, бесконечную и чёрную. Похороны состоялись через неделю. Всё это время Гермиона ходила как в тумане. Она не ела, не спала, не разговаривала. Друзья — Гарри и Рон — были рядом, не отходили ни на шаг, но она почти не замечала их присутствия. Все организационные вопросы взяли на себя Уизли: Артур договорился с похоронным бюро, Молли готовила поминальный ужин, который так и остался почти нетронутым. Гермиона появлялась всюду, где требовалось её присутствие как дочери, но словно отсутствовала — бледная тень себя прежней. Старое магловское кладбище на окраине Лондона встретило их серым, пасмурным утром. Дождь, не прекращавшийся всю неделю, наконец стих, но солнце так и не появилось: небо было затянуто ровной пеленой облаков, сквозь которую с трудом пробивался тусклый, размытый свет. Деревья вдоль кладбищенской аллеи стояли почти облетевшие, и мокрая листва гнила под ногами, издавая кисловатый запах увядания. Могильщики уже закончили свою работу: две свежие ямы зияли в земле, а рядом возвышались холмики выкопанной глины, прикрытые искусственным дёрном. Гермиона стояла у края могил, глядя на два одинаковых гроба — простых, деревянных, без помпезных украшений, потому что ни у Дэна, ни у Джин не было прижизненных распоряжений на этот счёт, а Гермиона не могла заставить себя выбирать «красивый» гроб для матери, словно речь шла о покупке мебели. За её спиной собрались те, кто знал и любил её родителей: Артур и Молли с лицами, застывшими в скорбном сочувствии, Рон с красными, воспалёнными глазами, Гарри, который смотрел не на гробы, а на Гермиону, словно боясь, что она вот-вот упадёт, Сириус Блэк, недавно оправданный и всё ещё непривычно серьёзный. Было ещё несколько человек из магловского мира: коллеги из клиники, соседи, миссис Пирс — та самая мать Джин, которую теперь поддерживали под руки две медсестры из дома престарелых. Священник, пожилой викарий с дрожащим голосом, зачитал молитву. Гермиона почти не слышала слов — они доносились до неё словно сквозь толщу воды. Она смотрела на гробы и думала о том, что внутри — её мама и её папа. Тёплые, живые, смеющиеся люди, которые ещё неделю назад обсуждали, куда поехать на рождественские каникулы и не купить ли Гермионе новое платье. Они лежали в этих глухих деревянных ящиках, не дыша, не думая, не чувствуя. И никогда больше не заговорят с ней. Никогда не обнимут. Никогда не увидят, кем она станет. Когда гроб отца начали опускать на верёвках, Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Она вспомнила его руки — большие, тёплые, с вечными следами от зубных инструментов на пальцах. Вспомнила, как он учил её кататься на велосипеде, как читал ей на ночь «Винни-Пуха», как гордился её оценками, показывая табель каждому встречному. Вспомнила, как он улыбался — широкой, открытой улыбкой, от которой вокруг глаз собирались морщинки. А потом опускали гроб матери, и она вспомнила мамины духи — лёгкий цветочный аромат, который Джин наносила на запястья каждое утро перед работой. Вспомнила её песни — мама любила напевать, когда готовила ужин или убиралась в гостиной, и весь дом наполнялся этим тихим, уютным мурлыканьем. Вспомнила, как они втроём сидели на диване, укрывшись одним пледом, и смотрели старые фильмы, а мама комментировала каждый сюжетный поворот так, словно видела фильм впервые, хотя на самом деле знала его наизусть. И вот теперь они лежали в земле. В холодной, мокрой, октябрьской земле. Гермиона не выдержала. Колени подкосились, и она рухнула на мокрую траву, раздирая чулки и пачкая чёрное платье в грязи. Крик, вырвавшийся из её груди, был нечеловеческим: он прозвучал как вой раненого зверя, пронёсся над кладбищем и затих где-то в кронах голых деревьев. Рон бросился было к ней, но Гарри удержал его за плечо, понимая, что сейчас ей не нужны ни объятия, ни слова утешения, ни попытки «быть рядом». Сейчас ей нужно было одно — пережить эту боль, не сломавшись под ней окончательно. — Кто это сделал?! — закричала она, и голос её, сорванный, хриплый, ударился о могильные плиты и вернулся эхом. — Кто их убил?! Викарий неловко замолчал, не зная, как реагировать. Артур Уизли отвёл глаза. Молли прижала платок к губам. — Это был несчастный случай, мисс Грейнджер, — тихо произнёс кто-то из полицейских, присутствовавших на похоронах «для порядка». — Следователи установили, что… — Я не верю в это! — Гермиона резко обернулась, и в её заплаканных глазах полыхнуло пламя такой лютой, недетской ярости, что полицейский отступил на шаг. — Мой отец водил машину тридцать лет! Он никогда не нарушал правил! Никогда! Это не мог быть просто несчастный случай! Вы слышите?! Не мог! Гарри и Рон переглянулись. Они знали то, о чём маглы не догадывались. Они знали, что в этом мире существуют вещи пострашнее пьяных водителей и скользких дорог. Но сейчас, на глазах у десятков людей, они не могли сказать ей то, о чём думали оба. Позже. Они поговорят об этом позже. Но «позже» так и не наступило. Во всяком случае, не так, как они рассчитывали. Потому что Гермиона, стоя на коленях в грязи у свежих могил, чувствовала — не знала, не предполагала, а именно чувствовала, всем своим существом, — что её родителей убили. И в этот момент, посреди кладбищенской тишины, нарушаемой лишь её собственными рыданиями, она дала себе клятву. Тихую, беззвучную, но самую важную в её жизни. — Я найду того, кто это сделал, — прошептала она, глядя на могильные холмы, и слёзы катились по её лицу, смешиваясь с дождевой водой и грязью. — Мама, папа… я обещаю вам. Я найду их. Я узна́ю, кто это был. И я убью каждого, кто причастен к вашей смерти. Слышите меня? К-а-ж-д-о-г-о. Даже если на это у меня уйдёт вся жизнь. Даже если мне придётся стать такой же, как они. Гарри положил руку ей на плечо, и она наконец позволила себе разрыдаться — горько, навзрыд, уткнувшись лицом в его мантию. Рон стоял рядом, беспомощно сжимая кулаки. Дождь снова начал накрапывать, тихо барабаня по крышкам гробов, уже наполовину засыпанных землёй. Никто из стоявших в тот день у могил не знал, что беззвучная клятва, произнесённая семнадцатилетней девушкой на окраине Лондона, станет первым камнем в фундаменте событий, которые через семь лет сотрясут магический мир до основания. Никто не знал, что слова эти услышаны — не Богом, не судьбой, а теми самыми людьми, которые убили её родителей и которые теперь, сами того не ведая, подписали себе смертный приговор. И уж точно никто не догадывался, что ключом ко всему станет человек, чьё имя скоро будет произноситься в магическом мире с трепетом и страхом, — наследник величайшего преступного клана Европы, Драко Малфой, единственный, кто знал правду и единственный, кто будет хранить её, пока не придёт время. Но до этого ещё семь долгих лет — семь лет одиночества, семь лет боли, семь лет превращения юной ведьмы в смертоносное оружие, упакованное в оболочку самой желанной женщины магической Европы. А пока — только дождь, только слёзы, только тихий шёпот над могилами: «Я убью их всех. Обещаю».