Рандомайзер

Как бы сильно ни затекали ноги, Арсений молчит, порой скулит и много плачет. У Антона сердце разрывается на такое смотреть, но иначе он не может. Контролировать его в последнее время стало сложно — команд не слушается, реквизит портит, даже на акробатов шипит. Ему чётко дали понять: не успокоит свою гарпию — пустят на куриный суп, не моргнув и глазом. Шастун думал, всё под контролем, но проглядел момент, когда нужно было остановиться. — Антон, я просто не хочу, чтобы кто-то пострадал, — Дмитрий тушит сигарету о подошву высоких ботинок и отдаляется в сторону трейлера. — Что смотришь? — пожимает плечами Антон, смотря на Арсения в клетке, — ты нахрена на жонглёра напал? Он молчит, хмурит мягкие перья, что выступают вместо бровей, и отворачивается, шмыгнув носом. Антон — последний, кого он сейчас хочет видеть. Пусть ещё спасибо скажет, что не сломал эквилибристу ноги. — Арс, мне не нравится, как ты ведёшь себя в последнее время, — он продолжает пялить в стену, сидя спиной к Антону. — Может хотя бы объяснишь, зачем такое делать? Арсений только всхлипывает обиженно. Неясно, хочет ли он вывести Антона на эмоции или соблазнить крайне сомнительным методом? — Не хочешь разговаривать? Хорошо, но оденься хотя бы, я тебя умоляю. Ты знаешь, что светить перед цирком голой жопой плохо, — он бьёт кулаком по решётке, отчего Арсений вздрагивает от испуга. Нехотя он расправляет свои деформированные руки-крылья и, прикрывая ими пах, шагает к дверце клетки, думая, что Антон откроет её, но тот только протягивает широкие штанины между прутьев. — Ты же не думаешь, что после той твоей выходки тебя так быстро отсюда выпустят? — Да пошли вы! Ты и все они, надоели! — он швыряет штаны в сторону и сворачивается калачиком в углу клетки. Антон устало вздыхает и не принимает попытки в компромисс. Молча поднимает с пола выброшенные штаны и вяло шагает в сторону выхода. Дрессировать Арсения не так просто, как ему казалось — с птицами просто, но Арсений это отдельный вид ходячей катастрофы, рядом с которым гуси не стояли, а они те ещё твари. За свою короткую карьеру сокольника Антон и в температурном сне представить не мог, что в один день будет иметь дело с настоящим феноменом природы — гибридом. Арсений не был уникальным явлением для своих, но крайне ценной находкой для цирка. Поначалу Антон сильно загонялся из-за морально-этических норм — насколько гуманно использовать их в шоу и держать в клетке? Под присмотром держат не всех, только самых проблемных. Несмотря на их человеческую часть, в них ещё сохранились инстинкты животных. Да и общество не показывает какой-либо интерес к феноменам, что сильно удручает: права не защищены, помощь оказывают только волонтёры и те, кому не плевать, многие не скрывают свою неприязнь, а некоторые открыто ненавидят и стараются не пускать в общество. Арсений попал к ним по программе защиты диковинок, когда двое туристок думали, что обнаружили грифа с раненым крылом — иных птиц с таким размахом крыльев обитающих на той территории они не знали. Позже он попал в руки хороших людей, которые тщательно осмотрели его на признаки жестокого обращения или насилия. Когда установили доминантность человеческого мышления выше животного, его распределили в группу «способных», где его нашёл их шпрехшталмейстер и привёл в цирк. Звучит ужасно, но с работой у них есть доступ к деньгам, защите, крыше над головой и базовым правам. В цирке они предстают не животными, выполняющими каждую команду дрессировщика, а артистами со своими уникальными номерами. Люди же — те самые дрессировщики — больше для подстраховки. Подобная жизнь не подарок, но всяко лучше, чем оказаться в руках конченных извращенцев и браконьеров. Искусным дрессировщиком Антон себя никогда не называл, но некоторыми достижениями похвастаться мог — одного сокола он вовсе научил ходить по делам в сортир. Чем не новый трюк? С Арсением сложно не только из-за его гибридности, но и характером тот не вышел. Вечно огрызается, дерзит всем и ищет проблем на клоаку. Цирку он нужен, потому терпят, но стоит чашке терпения переполниться, то перьев на заднице станет вдвое меньше. Антон заходит на площадку за сценой. Обычно там собираются посидеть за столом, поесть в тишине, сыграть в «дурака» и побыть в одиночестве. На одиночество Антон сегодня может не рассчитывать: за столом сидят Дмитрий и Максим, попивая дешёвое виски. — О, Антон, — первым его замечает Дмитрий и подзывает к себе, предлагая выпить. Антон не отказывается. — Выглядишь… хреново. — Ты не лучше, — он садится возле Зайца и берёт в руки рюмку с виски на самом донышке — не переносит дешёвого алкоголя. — Опять Арсений? — Антон делает глоток и кивает. — Что опять? — Забей, — но Макс не отстаёт. — Только не говори, что он кого-то поклевал? — Что? Нет! Он... — Антон опустошает рюмку, — он не поддаётся дрессировке и язвит, хотя раньше всё… всё было проще, что ли? Не понимаю, что с ним. Вот ты, Дим, как с Серёжей справился? Дмитрий такой же дрессировщик, как Антон, но с небольшим различием в виде больших кошек, с которыми он работает. Матвиенко имеет признаки амурского тигра и в первое время обладал таким же характером, из-за чего не выходил из своей клетки без намордника, ошейника и перчаток, в которых он не мог никого расцарапать. — Не надо сюда привлекать Серого, — отмахивается он, — с ним тоже было непросто. Если не забыл, он несколько раз нападал на меня. — Помню, но вы же как-то пришли к миру и теперь не цапаетесь или делаете это реже, чем прежде. — В нём проснулась совесть, — Антон недоумевает, и Дмитрий засучивает правый рукав, демонстрируя три длинных шрама от плеча до локтя. — Мать твою, это он? — Позов кивает. — Да, они часто так делают, — подтверждает Антон, отчего у Макса глаза чуть ли не на лоб лезут. — Арсений меня как-то крылом в стену припечатал. Больно было, но обошлось без таких травм. В отличие от Матвиенко, он так и не извинился. — Дай ему время и... — Дмитрий замешкался, посмотрел на Зайца оценивающе и внезапно выдал: — Слушай, а ты к Иванченко случаем не хочешь? Может, ей помощь нужна? — Думаешь? — Дмитрий подстрекает, и Макс воодушевлённо покидает их. Антон ловит на себе взгляд Дмитрия. Тот смотрит выпытывающе и словно ждёт некого признания от него. А когда не дожидается, то сам выдаёт, не волнуясь за приличие подобранных слов. — В отличие от тебя, я со своим подопечным, которого дрессирую, не трахаюсь, — у Антона чуть виски носом не идёт. — Потише ты, — шикает на него. — Антон, все делают вид, что ничего не знают, вы не умеете скрываться, — Антон наливает себе виски и опустошает рюмку одним глотком. Дешёвая бурда противно обжигает горло. Дмитрий не стесняется в выражениях и ведь, тварь, не врёт. Отношения Антона и Арсения давно перешли за рамки рабочих и дружеских, но тот и мыслить не мог, что всё до такого дойдёт. — И что прикажешь делать? — Шаст, ты как маленький. Тебе точно двадцать шесть, а не шесть? — Антон вжимается в хлипкую спинку стула. Позов для него отцовская фигура, потому когда тот повышает тон или отчитывает ощущается это болезненно. Многие советы полезны и не раз учили его жизни, без фиговых наставлений тоже не обошлось, но этот этап каждый проходил. Следовало остановиться после первого раза, но оба слишком эгоистичны и хотели почувствовать свою значимость. Легче себя в этом убедить с одним постоянным человеком — или не совсем человеком, — который из раза в раз возвращается к тебе, выбирает тебя и нуждается. Всё равно на причину, главное — нужда. Можно сказать, они пользуются друг другом. Одно извращение, но пока всё по согласию, обоих всё устраивает. Вернее устраивало, пока Арсений не начал ослушиваться и своевольничать. — Дим, да, я облажался, но мне правда нужна помощь, — Позов цокает, подносит к губам полную рюмку виски, но не отпивает и раздражённо стукает ей о деревянный стол, разлив несколько капель на поверхность. — Если ваши отношения, по вашей же инициативе, пошли не той дорогой, то вы либо вместе с этой дороги сворачиваете, либо, — указательным пальцем ведёт по столу, будто план действий чертит, — продолжаете идти по тому же пути, исправляя попутно всё то, что умудрились натворить. — А как? — Антон задаёт слишком много вопросов, но конкретика не помешает. — Это ты сам должен узнать, — Дмитрий выплёскивает виски из стакана куда-то в сторону, явно больше не желая пить эту жижу. — Антон, сам посуди. Вы сперва были только в рабочих отношениях, затем перешли на романтические, а затем, скорее всего ты, снова потребовал перейти на рабочие вот так просто. — Ты прав, — признаёт нехотя Антон. — Я всегда прав, — ухмыляется довольно Дмитрий и откидывается на спинку стула. — Не обольщайся, ещё раз я это скажу только в следующем году на твой день рождения. Антон удаляется в свой трейлер, чтобы переодеться и немного поесть. Со всей этой суматохой он начал забывать о таком важном ритуале, как приём пищи. Со вчерашнего дня осталось немного пиццы: Антон может есть её холодной, Арсений же любит если не горячую, то приятно тёплую. Потому он ест два куска, а оставшиеся три разогревает для Арсения. В это время Горох — билетёр — сообщает ему, что начальник уехал по делам и вернётся только завтра под полдень. К «удаче» Антона, связку ключей от клеток он забрал с собой, забыв оставить как обычно на верхнем ящике комода в своем трейлере. Он выругался в трубку, поблагодарил Серёжу и, взяв подушку и одеяло, направился к Арсению. Им нужно расставить все точки над «и», чтобы не мешать работе. Арсений лежит на правом крыле, прикрыв голое тело левым. Поза не самая удобная — лопатки затекают, а завтра будет ныть спина. — Арс, — зовёт его Антон и на этот раз Арсений реагирует радушнее. Он подходит к Антону и видно, как ему холодно. — Не выпустишь меня? — с обидой в голосе спрашивает у Шастуна. — Нет, — пока Арсений не успевает что-то съязвить, Антон поясняет: — Стас с собой забрал ключи. Тут только сломать замок остаётся, но тогда придётся возмещать ущерб. — Предлагаешь мне всё оплатить? — выгибает бровь Арсений. — Могу половину скинуть, если хочешь, — шутка не помогает разрядить обстановку, наоборот, Антон встречает яростный молчаливый взгляд с примесью разочарования. Антон знал, что провалился как дрессировщик, но в глазах Арсения он пал ещё и человеком. Какой же загадочной жалкой тварью эта птичка видит Шастуна? По правде говоря, Антону меньше всего хочется это сейчас узнать — быть может, поинтересуется после ответов на куда более важные вопросы, например, зачем жирафам такая длинная шея? — Арс, прости, ясно? — вышло как-то неискренне. — Это моя вина. Нужно было держать дистанцию, а я плевал на все правила и тебя в это втянул, но больше подобное не повторится. — Неужели? — Арсений сверлит его взглядом словно коршун свою жертву, отчего Антону становится не по себе. — Хватит, — он пересиливает себя, чтобы не смотреть в глаза, — и ради всего святого, надень штаны. Но Арсений не хочет. Он больше не прикрывается своими крыльями, выставив напоказ худое голое тело. Между ним и Антоном остаётся всё меньше и меньше расстояния. Отчего-то ему не сдвинуться с места, стоит словно приколоченный. В руке у него штаны, которые больше напоминают половую тряпку. — Ты меня бросишь? — голубые глаза Арсения наполняются слезами, вид становится таким жалобным, что хочется сломать клетку и обнять его, но Антон проходил через эти уловки. — Никто никого не бросает, Арсений, не глупи. Мы лишь меняем модель отношений на более приемлимые для работы. — Мы сейчас работаем? — Антон говорит «нет». — Так в чём проблема? — Проблема в том, что мы вообще не должны были становиться любовниками, понимаешь? — Не понимаю! — Арсений плачет ещё больше, но голос его, на удивление, не ломается, даже не пищит, он злится и ударяет прутья клетки крылом, да так, что от звука дрожит земля. Антон роняет подушку с одеялом из рук и подходит вплотную к клетке. Удар был сильный, поэтому он беспокоится о крыле. Ничего не случится, если он пропустит пару номеров, но для Арсения это может стать приговором. — Арсений, успокойся! — но прекращать он не собирался. — Арс, сидеть! Голос эхом звучит в черепной коробке, проникает вглубь и заставляет подчиниться. Арсений падает на колени. Слишком резко, отчего пронзает болючий укол. Антон не хотел, не знал, что его голос оказывает такое влияние. — Зачем так резко, дурень, — Антон засовывает руку в клетку и поднимает его лицо за подбородок. Лицо у него заплаканное, но не то, которое хочется пожалеть. Арсений жалости не добивается, лишь утешения — нежного, доброго и ласкового. На Антона удивительно легко давить, если знать нужные рычаги. — Какая же ты плакса, — с коленями всё в порядке, только ссадины, но те не критичны. — До этого доводишь ты, — Антон вытирает его слёзы и вновь чувствует неправильное покалывание внутри. Арсений всхлипывает. — Теперь снова из-за тебя перья терять. Арсений действительно мог терять оперение из-за сильного стресса, чего категорически нельзя допускать. Большую часть времени и ситуаций Арсений сам драматизирует и становится главным виновником своих проблем, но даже так нельзя было допускать, чтобы подавленное состояние продолжалось долгое время. — Прости, — уступает Антон и тянет руку, чтобы погладить его правое крыло — перья пушистые, потому что их мыли только утром. — И вот так всегда, — хнычет птиц, — сперва больно делаешь, потом извиняешься. — Но ты сам ведь... — смысла нет, Арсений во всём найдёт вину Антона, а тот молча проглотит это. — Проехали. Я тебе принёс одеяло и подушку. Эту ночь придётся провести так. — Ты уйдёшь к себе? — Нет, полежу тут рядом. — А когда я усну, то уйдёшь? — и почему он всё время плачет? — Не уйду, — он ложится на холодный пол, что не нравится Арсу. — Скажи, — голос робеет, — я тебе надоел? Я вижу это. Антону хочется выть от бессилия — во что он, чёрт возьми, ввязался? Хотел ведь только денег заработать и на учёбу вернуться, но нет. Зачем учёба на какого-то менеджера, когда есть лёгкие деньги. Только вот никто не говорил ему лет пять назад, где выход из этой золотой клетки. — Ты мне не надоел, ты… Ты удивительный, красивый, умный временами, — Арсений издаёт смешок, — но нам лучше держать дистанцию. Быть коллегами по работе и друзьями на худой конец, но ничего больше. Только коллеги. — А мы сможем? — Антон пожимает плечами. — Нам придётся. Арсений с виду успокаивается, не протестует и не язвит, как обычно, что на несколько секунд сильно настораживает Антона. Но затем он чувствует на себе перья, щекочущие кожу плеч, отчего по телу разбегаются приятные мурашки. — Тогда давай в последний раз, — Арсений смотрит выжидающе, почти не моргает. В последний раз. Антон не отводит взгляд от Арсения, словно больше они не встретятся. В клетке недостаточно места, чтобы расправить крылья, и они упираются в потолок. — Ты в клетке, — напоминает ему о не самом комфортном положении для секса, на что птиц только фыркает — сам же не знает, где он. — Я в курсе, — он прижимается к прутьям: между ними довольно приличное расстояние, чтобы спокойно выбрался ребёнок до двенадцати лет не крупного телосложения. Но гибриду с крыльями размахом до четырёх метров сделать это сложнее, практически невозможно. Он выпрямляется, стряхивает с себя усталость и печаль, так красиво, что Антон бесстыдно залипает. Щетина на его лице не растёт, вместо неё щёки покрыты мягким пухом — выщипывать его очень больно, потому Арсения всячески избегает этой процедуры. Сам Антон от его тела в восторге. Но этот восторг не столь от его вида, сколь от понимания, с каким трудом живёт Арсений и как умудряется выглядеть волшебно. На груди тоже виднеется лёгкий пушок, как и на плечах, спине и ногах. Природа с ним поиздевалась не на шутку. Арсений не такой, как другие и, к сожалению, это не похвала. Крылья его не более чем диковинка, которые ограничивают его в свободе — не улететь далеко при всём желании. Антон гладит его по щеке, задевая пальцами мокрый от слёз пушок. Для него это прямое доказательство того, что он ничем не лучше извращенцев, что имеют виды на феномены. Антона ведёт от такого Арсения, и тот прекрасно осведомлён об этом. «Плакса». — Сидеть, — приказным тоном говорит Антон и добавляет быстро, — медленно. Птиц медленно садится, напряжённые плечи опускаются ниже, но в локтях крылья всё ещё изогнуты. Они слегка прикрывают грудь и паховую зону. Арсений сидит послушно и ждёт. Антон чуть не забыл. — Умница. Странная, необъяснимая Антону потребность Арсения слышать похвалу чуть ли не за всё, что он делает — от грандиозного выступления до съеденного до конца ужина. К слову, похвалу эту он получает не часто, чаще требует грубо и именно от Антона. Арсению нужна не столь близость, сколь понимание, что его кто-то будет считать лучшим, даже если это не так. И этим «кем-то» должен быть Антон. — Правое крыло. Арсений взмахивает правым крылом. Маховые перья выходят за пределы клетки, чуть задевают прутья, отчего птиц морщится от резкой боли, но терпит. Слёзы проступают по новой. Антон сглатывает в попытках не выйти из характерного для него сценического образа, но они не на сцене. Что хуже, вокруг нет сдерживающего фактора — зрителей. Нет никого, кто вовремя остановит, если они зайдут далеко. — Нет, — резко отрезает Антон, — правое крыло. Манёрв выполнен неправильно, поэтому всё придётся сделать заново. Это не на шутку задевает гордость Арсения. Но он знает, как также давить в ответ. В любой момент в их шатёр мог кто-то зайти. Любой мог увидеть, как дрессировщик измывается над несчастной птичкой, так ещё и принуждает её к чему-то ужасному. Кто из них тут ещё в клетке? То, что у него есть специфичные наклонности, отрицать бесполезно. Его ведёт от Арсения у себя в подчинении. Особенно когда тот плачет, а плачет он всегда, когда видит Антона в поле зрения. Раскрыл, сучёныш, отчего у него внутри кипит. Тело Антона возбуждено: на коже появилась испарина, член стоит и ноет, руки так и чешутся тронуть Арсения. Провести по пуху и мягким половинкам, сжать их и оттянуть. Тот бы скорее всего от столь грубых действий всхлипнул. Арсений повторяет размах крылом. На сей раз оно вылезает за пределы клетки, не задев прутья. Грудная клетка и правый ряд рёбер напрягаются, выпирают неестественно наружу, натягивая кожу. Кого-то от подобного зрелища может вырвать — что было один раз на первых выступлениях, — но только не Антона. От красоты перед собой он готов стонать. А когда свет падает на лицо Арсения, заставляя дорожки слёз на лице мерцать, то едва не кончает от одного только вида. Внутри что-то тёмное твердит не выпускать его их клетки больше никогда, будто это некий элемент одежды, который ему подходит. — Умница, — одаривает его заслуженной похвалой, — ко мне! Антон замечает как от команды член Арсения заинтересовано дёргается, и капля смазки падает с головки на пол клетки. Шастуна всегда завораживало, как вокруг средних размеров органа вьётся пушок, а перья крупнее, ведущие от паха до пупка, и вовсе пробуждают желание пройтись по линии языком. — Молодец, — Антон ведёт рукой по его груди, — самый красивый. От открытого комплимента Арсений чуть не теряет бдительность. На сцене он вынужден внимательно слушать все команды Антона, чтобы не выбиваться из роли и получать одобрение в виде целого зала восхищённых людей, и как вишенка на торте — довольная улыбка Антона. Сейчас эта улыбка заряжена удовольствием от всепоглощающей власти, присутствует капля жестокости и явный перебор принижения. Антон не унижает, лишь обозначает социальную пропасть между ними — важно знать своё место в этом мире. Но это ли он хочет донести до Арсения или только убеждает себя тщетно? — Левое крыло поднять! Арсений вмиг взмахивает крылом без единой осечки. Меховые перья выходят за пределы клетки, образуя симметричную картину вместе с правым крылом. Держать их поднятыми подолгу сложно, но именно этого хочет Антон — Ты мой хороший, — Арсений сглатывает и терпит, внутри вздрагивая приятно от каждой похвалы — он заслужил. Антон ведёт рукой по его шее, давит на кадык. Можно было надавить посильнее, но обстановка мешает. Он видит, как мелко потряхивают плечи Арсения. — Держи, держи, — Антон щёлкает пальцами, сбивает точку фокуса, — дыши, умница. Он поднимает крылья выше. Дышит ровно — вдох-выдох. И Антон перемещает руку на его вставший член. Арсений едва не теряет весь возвращённый минуту назад контроль. — Ровно, вот молодец, — Антон поощряет и ведёт рукой по всему органу, лениво надрачивая. У Арсения от ощущений трясётся всё тело, дрожат крылья так, что на пол падают несколько мелких пёрышек. Антон знает — тот долго так не протянет. Движения на члене ускоряются, больно натирая кожу и доводя до границы пика. Ноги птица подкашиваются и на этот раз, чтобы не удариться коленями, перед падением он группируется. Боли нет, но осознание, что команда провалена, бьёт хуже удара. Антон цокает, и Арсений готов провалиться под землю. Нет, не от стыда, а от злости за свою слабую выдержку. От гнева по щекам текут слёзы, которые хочется скрыть от Антона. Он же в свою очередь не даёт скрыть от себя такую красоту. Ладонь больно сжимает челюсть и поднимает голову вверх. Влага на лице чарующе сверкает длинными полосами на щеках и подбородке. Ресницы слиплись, словно по ним прошлась рука опытного визажиста. Может Антону такую подработку найти, да жаль его методы наведения красоты мало кто оценит. — Милый, я тебя не трону, — тянет Антон хищно, — посмотри на меня, — Арсений смотрит, поджав губы, и чувствует, как желанная разрядка тогда была лишь иллюзией из-за переизбытка эмоций. На него Антон смотрит с некой довольной нежностью. Он знает, как Арсений загоняется, когда команды не удаётся выполнить с первого раза, и откровенно наслаждается этим. — Ты умница, Арсений, — он поглаживает тёмную макушку, и Арсения всего переполняет. Никто не будет хвалить его так, как Антон — не только за удачи, но и падения. — Я могу больше, — сипло шипит Арсений, не желая вот так всё прекращать — не на такой ноте. — Ты уже сделал многое, мой хороший. — Нет, — он мотает головой, — я могу лучше! — Хорошо, — Антон опускает его лицо и жестом командует изложить потаённое желание. Арсений встаёт, пошатываясь. Колени красные, и на нежную кожу прилипли соринки с пола — давно уборщик по башке не получал за отлынивание от работы. Тряхнув затёкшими крыльями, он поворачивается к Антону задом. Буквально задом, просунув половинки между прутьев и вызывающе вильнув ими. Шастун не назвал бы себя одержимым его формами, но слабость перед ними определённо имеет и не скрывает. Что в первый, что в н-ный раз его поражают и умиляют комки мягких изогнутых тёмных пёрышек у копчика и на поверхности каждой ягодицы. Он без стыда дотрагивается до них, неслабо сжав одну в своей ладони. Птиц наверняка прошипел от боли, ещё в добавок слезу пустил для большей драмы — жалко, с такого ракурса Антон этого не видит. С другой стороны, нынешний обзор ничем не хуже. — Нагнись, — Арсений послушно выполняет сказанное. Железный прут аккурат ложится между ягодиц и прикасается к анусу, отчего по телу бегут мурашки, — умница. На это раз ведёт сильнее. То ли от близости, то ли от характера прикосновений, от которых на коже будто остаются следы от ожогов. Снаружи шатра слышатся шаги: медлительные такие, как у пьяниц. Арсений замер, а вот Антону побоку — как лапал задницу птичью, так и продолжает безмятежно своё дело. — Тише, голубчик, тише, — Арсений глубоко дышит, позволяет двум пальцем проскользнуть в себя и медленно растягивать. Тело его позволяет без препятствий принять Шастуна в любое время с малой подготовкой, чем они не раз пользовались. Локти крыльев вцепились между двух прутьев, помогая Арсению не сползти вниз. Антону кристально плевать, кто будет за ними следить и кто подсмотрит — Дмитрий сам сказал, что ни для кого не секрет их экзотические отношения. Максимум окрестят его извращенцем, но разве кто-то удивится? Пальцы без предупреждения заменились членом. Проникновение было настолько резким, что Арсений едва не упал, поддавшись вперёд. Антон еле успел подхватить его, вытянув руки через прутья клетки. Член движется глубже по мере того, как птица вжимают спиной в клетку. Холод метала чувствуется остро на мягкой коже — завтра на ней будет не один синяк. От одной мысли Арсений стонет в голос. — Хороший мальчик, — из голубых глаз текут слёзы — в этот раз Арсения их не контролирует. Антон, честно говоря, никогда не контролировал ситуацию, лишь умело создавал иллюзию, в которую легко поверить, потому что хочется. Арсений же поддерживал его и сейчас этим занят. — Умница, — перья, валяющиеся на полу, взлетают от взмаха крыльев на грубых толчках. Арсению хорошо и одновременно плохо. От слёз перед глазами ничего не различить, а спина и ягодицы сильно болят от трения о железные прутья. Член Антона внутри задевает, по ощущениям, всё, до чего только может доходить, и выбивает из Арсения один жалкий стон да скулёж. — Ты прекрасно справляешься, — не унимается со своими комплиментами. Удивительно, как их ещё никто не услышал. Или делают вид, что ничего не происходит и предпочитаются закрывать уши на громкие истошные стоны Арсения. Тот едва держится на ногах, и если бы Антон не держался руками за талию и не прижимал к прутьям, то давно свалился бы, как мешок картошки. Собственный член ноет от желания достичь оргазма, в то время как Антон даже не близок к этому. Обычно Арсу такое нравится, но сейчас выдержка его дрессировщика играет с ним в злую шутку. — Антон, не могу, — он жалобно всхлипывает, едва держась на подкашивающихся ногах. — Можешь, мой хороший, — Антон ускоряется, пожалев его, но так просто не прекратит, — лучший. Он выдержит. Стиснет зубы, соберёт волю в кулак и выдержит, что бы ни уготовил Антон. Сейчас он имеет много общего с курицей, насаженной на шпажку, но жарят их отнюдь не одинаково. Посторонние мысли отвлечься не помогают, как бы Арсений ни старался. Антон каждую секунду напоминает об их положении. Резко толкается, сжимает в ладонях талию и ягодицы, что покраснели от постоянного трения. Член внутри через раз бьёт по простате, но так, чтобы оргазм их не настигал. Слишком долго растягивает для человека, который хочет всё прекратить. — Давай, мой хороший, кончай! — Антон вновь резко толкается, так сильно, что Арсений вскрикивает и кончает ярко, до звёзд перед глазами. Антон не даёт упасть. Держит крепко поперёк груди и следует за Арсением, внутрь него. За это потом получит по башке крылом, но сейчас об этом волноваться нет смысла. — Умница, молодец, — шепчет Антон, выровняв дыхание. Довольно быстро Арсений приходит в себя и отстраняется от него. Белые струи семени стекают по его бёдрам, каплями падают на пол, оставляя короткую дорожку до бессильно свалившейся на пол тушки Арсения. Он молча говорит: получил что хотел? Теперь проваливай. И Антон уходит. Шаги стихают, оставив только гробовую тишину за собой. Арсений недоумевающе осматривает шатёр, словно Антон всего лишь где-то спрятался. С тяжёлым вздохом он тянется крылом к подушке и одеялу, которые ему принесли. Внутри мерзкое чувство, что только усиливается из-за неспособности самостоятельно накинуть на себя чёртово одеяло. Он зло откидывает его в сторону и ложится на подушку, прикрыв тело крыльями. Заключённый в свои мысли он не заметил, как сзади подошёл Антон и что-то звякнуло, со звоном упав на пол. Следует скрип двери, на который Арсений оборачивается, и видит, как внутрь клетки заходит Антон со второй подушкой в руках. Он молча кладёт её рядом с Арсовой и ложится, притянув одеяло. Такой спокойный, будто ничего не было. — Ложись рядом, — полукомандным тоном бормочет ему. Арсений ложится, позволяя прижать себя к чужой груди, приобнять и укрыть одеялом. — Ну что? Хочешь теперь прекратить? — Хочу, — коротко тянет Антон. — Хочешь? — Арсений хмурится обиженно, готовый крылом дать ему в нос. — Да, — Антон хитро ухмыляется, — пора прекратить попытки одеть тебя в штаны. Без них намного лучше.