Рандомайзер

Работой своей Арсений был доволен. Не сказать, что в восторге, но доволен. Простым водителям платят гроши, личным — чуть больше, смотря на загруженность, ему же — утроенную сумму их зарплат и премию за «особо опасную работу». Чувствует ли он угрызения совести, везя очередной труп на окраину города в пункт назначения? Не особо. Особенно когда вспоминает, как еле сводил концы с концами, работая на честной государственной работе, где то оплату задержат, то риск сокращения над душой нависнет, то начальство ублюдочное. Безымянный «Босс», несмотря на свой род деятельности, который также размыт, как и его личность, хорошо относится к своим преданным работникам. А предать его никто не решится — крики осмелившихся до сих пор звучат в ночных кошмарах, где на их месте выступает сам Арсений. Не дурак, знает, что загнал себя в ловушку, из которой единственный выход — смерть, но перспектива вернуться к прежнему образу жизни отводит всякое желание встать на путь верный. Арсений был уверен, что со временем сумеет стать хладнокровным к тем картинам, что пришлось увидеть за последние несколько лет, но такого не случилось. Он умеет хорошо притворяться, как актёр, на которого он учился. Стоит отдать должное образованию — в критических ситуациях он маскирует волнение так, что задержавший его пограничник больше сомневается в себе, нежели в нём. И только после организм демонстрирует всё накопившееся отвращение куда-то в кусты или за дерево. К слову, в последнее время случалось это не так часто, потому, можно сказать, что он на верном пути к этому. Хорошо это или плохо, он не до конца определился, хоть и ответ для всех очевидный. Арсений давно перестал себя оправдывать, жалеть и отбеливать образ, который ни одно средство для тёмных пятен не возьмёт. Он отпустил всё и принял решение наслаждаться остатками своей жизни — такая работа долгую жизнь не сулит. Дожил до завтра — уже счастливчик. На телефон приходит уведомление: на экране высвечивается незнакомый номер, а в самом сообщении написано «Дмитрий-4», отчего Арсений вздыхает вымученно — только не грязная работа. Нехотя он открывает чат и выдыхает, видя краткое сообщение: «Сегодня, 14:30, ул. Маршала Малинского 7, чёрный Шевроле Тахо Р582АН, подробности на месте». Как бы ему ни нравилась вырисовывающаяся картина, работу свою он сделать обязан, поэтому, допив кружку чёрного кофе, собирается в путь. Выбор его падает на тёмно-синий строгий костюм. Формой на задания его обеспечивает начальство — у Босса извращённые взгляды на своих работников. Если мужчина, то он обязан быть в костюме тёмных цветов — в идеале либо чёрный, либо тёмно-синий, редко коричневый, остальные цвета под запретом. Если женщина, то такой же костюм с юбкой-карандашом до колен в туфлях на коротких каблуках. Вне этих правил — наёмные убийцы. Им можно всё, в особенности удобная одежда для грязной работы. Особо те не заморачиваются, ведь от всего потом избавятся. Арсений бросает взгляд на наручные часы — времени хоть отбавляй. Под костюм он решает надеть чёрную рубашку, которую купил недавно в торговом центре за немаленькие деньги. Несмотря на доход, который за последний год вырос в несколько раз, подобные покупки он себе позволяет редко, выбирая вложить эти деньги в своё будущее на случай непредвиденных и одновременно вполне ожидаемых обстоятельств. Так он отказал себе в новой паре чёрных джинс — точно такие же лежат на третьей полке гардероба, и вместо них приобрёл умный пылесос. Насчёт пользы этого устройства он не так уверен, как был, стоя на кассе с коробкой в руках, но всяко лучше ещё одной такой же пары джинс. Как уже говорилось, костюмы он не покупает, что облегчает работу, но за туфлями в магазины ходить приходится. Выбор всегда один — классическая обувь, желательно натуральная кожа, однако можно не так заморачиваться, если задание не требует находиться у многих на виду. На сегодня Арсений выбирает чёрные лакированные туфли с округлённым носком — идеальные. Много времени тратить на сборки нельзя. До пункта назначения он должен добраться меньше чем за полчаса, без учёта пробок и форс-мажоров, которые маловероятны, но медлить всё равно опасно с его увлечением к самому процессу подготовки. Арсений раньше мог потратить полтора или целых два часа на сборку, а после отменить планы, если ни один его образ не подходил под его настроение. Сейчас же такое позволить можно нечасто, потому пришлось привыкать укладываться в полчаса или на крайний случай час вместе с подготовкой машины и прочими мелкими этапами. Перепроверив адрес, Арсений заводит машину — скромная чёрного цвета легковушка, совсем не привлекающая лишнее внимание. При ином раскладе событий в ней могла ездить среднестатистическая семья, где за рулём отец, на пассажирском рядом мать, а позади в детских креслах сидят сыночек и лапочка-дочка. Но такую картину можно наблюдать за окном Арсовой машины, пока внутри неё одиноко сидит молодой (относительно) человек и думает — придётся ли после дела отмывать костюм от крови или нет? Через полчаса, как и планировалось, он добирается до указанного пункта. Процедура классическая для его работы: приехать в условную точку «А», встретить коллегу, обменяться транспортным средством и следовать инструкциям, в большинстве которых в основном нужно подвозить важные лица любого характера в точку «Б», а если надо потом в «С», «Д» и так далее. Арсений привык, он знает, может, но это не означает, что работа не может подкинуть сюрпризы. Порой не самые приятные сюрпризы. Меньше чем через минуту прибывает его коллега — Дмитрий. За полгода последние тёмные волосы на голове покрылись сединой, что не удивительно. Арсений птица свободного полёта и единственная жизнь, за которую он волнуется, его собственная. А Дмитрий заботится о семье, о детях и выполняет такую опасную работу. Одно хорошо, если этот факт можно таким считать, — семьи сотрудников Босса под его защитой. Из Тахо Дмитрий выходит вымотанный, слегка даже злой, что можно разглядеть с расстояния в несколько метров. Арсений шагает ему навстречу со строгим дипломатом в руках и выжидающим быстрых подробностей выражением вопрошания на лице. Дмитрий ухмыляется, проходя мимо, и кидает краткое: — Удачи тебе с ним. Арсений готов выть заебавшимся волком и скулить побитой сутулой псиной. Что угодно, но только не он. Почему об этом не предупредили? Смирившись, Арсений статной уверенной походкой роскошной модели, что каблуком лакированного ботинка наступает на свежую жвачку на тротуаре, шагает к огромных размеров Шевроле. Чёрная красавица привлекает внимание среди кучи тусклых дешёвых машин, которые на металлолом только и годятся. Он не видит, кто сидит внутри, за затонированными стёклами, но каждой клеткой своего существа знает, кто его там ожидает. — Шастун, — сухо произносит, присаживаясь на водительское сидение. — И тебе доброе утро, Сюшенька, — бросает хриплым голосом, отчего так и хочется ответить едким предположением о заботах по горло. Арсений старается не обращать внимания, что довольно трудно, учитывая характер Антона. Тому дайте повод побыть главной звёздочкой вечера, чьё ебало от самолюбия светится ярче сверхновой. При постоянном графике работы с таким «чудо» кадром можно свыкнуться, но на успокоительные раскошелиться придётся. Игнор от Попова его совсем не устраивает, что заметно невооружённым взглядом. Брови нахмурились, улыбка пропала, глаза сверлят, как ястреб падаль, которая вот-вот станет ужином. — Сюш, а мы чего такие грустные? — провокация и не более того. Арсений, не ведись! — Адрес, — бросает приказным тоном, пропустив вопрос мимо ушей. — Даже «доброе утро» не скажешь? А ещё меня считают больным ублюдком, — цокает разочарованно. Для таких как Антон «больной ублюдок» звучит слишком мягко, почти как комплимент или лёгкое ругательство по типу «тупенький мальчишка», произнесённое высоким голосом умилённой женщины. Порой казалось, Антон упивается резкой реакцией окружающих на его больную исключительность, хотя с его родом деятельности лишний раз лучше не выёбываться на публику. Ехать им далеко — загород, на заброшенный объект, который ещё двадцать лет назад был хлебобулочной фабрикой. Внутри скручивается знакомый до тошноты узел: Арсений понимает, к чему всё идёт, понял ещё при виде Антона. Дорога проходит в тишине, изредка перебиваемой мелодией песни, которую себе под нос напевает Антон. Угадать песню Арсению не удалась, как бы сильно он ни старался. Можно спросить, но завязывать разговор с ним не хочется. Делать этого не пришлось — Антон сам начал первый, заскучавший от тухлой атмосферы. — Сюш, я тебя чем-то обидел? — Арсений не отрывает глаза с дороги, отвечает нехотя: — Говорил же, не называть меня так. — Точно обиделся, да? — тон Антона меняется, напоминает тот, с которым разговаривают с детьми или милыми щенятами. — Ну прости меня, Сеня. — Я сейчас аварию тут устрою, — откровенно злится от издёвок Антона. Будь его воля, действительно врезался бы на скоростях в дерево. Есть ещё вариант со встречной машиной, но травмировать больше одного конкретного человека нет желания. Антон довольно откидывается на спинку сидения с таким выражением лица, будто ему только что сделали лучший минет в его жизни. Арсений же сжимает руль до белеющих костяшек, на лбу норовит выступить венка, настолько он зол. Но в руки он себя берёт достаточно быстро, чтобы не дать этому конченному лишних поводов радоваться. До места назначения осталось меньше десяти минут езды, как Арсений чувствует касание к своему бедру. По коже проносится волна мурашек, и приходится оторвать от дороги взгляд, чтобы посмотреть. Он думал, что Антон в край ахуел и начал его лапать своей мерзкой рукой, но ошибся. Антон в край ахуел и, блять, тыкает в него кончиком острого охотничьего ножа. — Сука, пиздец, еблан что ли? — больше утверждение, нежели вопрос. — Убери его нахуй. — Красивый костюм, и бёдра сочные, — Антон, как и ожидалось, не слушается, ведёт остриём левее, прямо к паху, из-за чего Арсений останавливает машину среди дороги. — Что ты творишь, блять? — кричит на него, вжимаясь в сиденье. В глазах Антона пляшут черти — отчего-то Арсений уверен, что они все такие же мерзкие, противные, ещё и в бдсм костюмы одеты для полной картины адского безумия. Вот он, внутренний мир Антона. С другой стороны — ну а хули ныть, если условия рабочего договора никто не скрывал, и он сам, прочитав всё десять раз, подписал их своей кровь. В переносном смысле, конечно, но, видимо, есть в этом доля правды. Сейчас он беззащитнее оленя перед дулом ружья охотника. У оленя хотя бы есть пространство, куда бежать, а он в ловушке. На миг в груди слегка покалывает: в плену страха Арсений перестал дышать, больше волнуясь о целостности своего бедра, по которому провели ножом. — А чего мы остановились? — Антон хлопает ресницами зелёных глаз, так невинно вопрошающе, что любой, кто его не знает, с лёгкостью поверил бы. — Убери нож, — дрожащим, но одновременно твёрдым голосом произносит Арсений, стараясь вернуть спокойствие. — Да что ты пристал к этому ножу, не укусит же. Он даже не такой острый, — в «подтверждение» своих слов Антон двигает им вверх, задает кожаный ремень, на котором остаётся царапина, затем ведёт вниз и проводит остриём по промежности Арсения, чуть давя. — Видишь? — Убери, я сказал! — на сей раз крик больно бьёт по горлу. — Скучный ты, хоть и красивый, — фыркает театрально обиженно, убирает нож и отворачивается к окну. Душа Арсения возвращается в тело спустя несколько секунд, и он машинально жмёт на газ — доставить бы этого неадекватного на задание и свалить нахуй. У Антона снова улыбка до ушей, но ряды зубов показываться не спешат. Он как кот, довольный опрокинутым со стола стаканом. Страх разливается по телу Арсения, сковав его всего. Все действия он выполняет на автопилоте, пока мысли медленно не без труда возвращаются в более-менее стабильное состояние. Может, первым грохнуть Антона? — думается внезапно, на что он почти даёт себе согласие это сделать, но, к сожалению, понимает всю тщетность. Антон — один из лучших наёмных убийц. Арсений и опомниться не успеет, если тот решит убрать его со своего пути. Да и Босс не будет рад кончине Антона и сполна заставит Арсения поплатиться за содеянное: водителя заменить — дело двух минут, а найти профессионала, который искусно выполняет грязную работу, — тот ещё геморрой. Поток мыслей размывает ужас, что душит железной девой. Арсений даже не замечает, как доезжает до фабрики, пока ему на это не указывает Антон. — Настолько впечатлительный? — со свистом удивляется, крутя в руках тот чёртов нож. — Как тебя вообще на эту работу взяли? — Не твоё дело, — рявкяет громко, совсем позабыв словно, какая «Мистер Непредсказуемость» сидит рядом. — Визжишь, как резаный, — сердито бросает Антон, выходя из машины, — но теперь интересно узнать, где ещё ты издаёшь такие звуки. Арсений не успевает ничего едкого кинуть в ответ: во-первых, потому что правильные слова никак не хотят приходить на ум, а во-вторых, Антон тут же захлопывает дверь, из-за чего желание послать сменяется на гневное «Не хлопай дверями!». Тот только помотал головой и двинулся к багажнику за своими вещами — «инструментами для беседы». — Ебанутый на голову псих! — кричит Арсений ему вслед, но закрытые окна машины мало того, что не дают словам дойти до него, так ещё и выступают олицетворением неприкрытого страха и доказательством его трусости. Кричать, показывать свой характер и протестовать он себе может позволить при условиях стопроцентной безопасности. Ладно, сто процентов сильно сказано, но больше половины уж точно. А пока он в машине, чувствуя дрожь от минувшей уже паники, снова представляет худшие сценарии — ему ведь этого конченного ещё подвозить обратно. Ещё два часа наедине с ним. Убейте. Нет, не буквально! Неподалёку припаркованы другие машины, среди который затесался минивэн. По телу бегут мурашки, а сердце замирает — сколько их тут собралось? И для чего? И придётся ли сегодня выносить тела куда-то за три пизды? Арсений устало вздыхает, роняя голову на руль. Сейчас он поноет, сокрушится над своей судьбой, которая чересчур несправедлива к тому, кто лишь чуть-чуть, самую малость свернул с верного пути. К завтрашнему дню, как обычно, всё вернётся на круги своя — что означает полное отключение функций совести при виде шестизначной суммы на счету с утра пораньше. Он рассматривает бедро, по которому прошёлся нож Антона. Внешних повреждений нет, даже царапины не осталось, но кожа отдаёт лёгкой пульсацией, как если бы остриё всё же коснулось оголённой плоти. Ощущается это лёгким возбуждением, отчего Арсений в шоке выпучивает глаза и напрягает мозг для поисков разумного объяснения своей реакции, особенно отголоску со стороны члена, которому было нормально дремать последнюю неделю. Пальцы ведут по рельефу через ткань — да, он возбудился, — и тут он одёргивает их. Дрочить в служебной машине не лучшая идея. Всё из-за адреналина в крови — вполне логично поясняет себе Арсений, но возникшую проблему это не решает. Остаётся только игнорировать и ждать, пока физиология не угомонится, что собственно он и делает. На телефон приходит уведомление из приложения для знакомств — как вовремя. Арсений забыл, как в борьбе с отсутствием личной жизни около трёх недель назад он зарегистрировался там под вымышленным именем, и теперь «Артёму» иногда приходят уведомления. Он лениво рассматривает фотографии: из десяти кандидатов только один подходит под его стандарты, но анкета слишком мутная — обычно потом вскрывается, что у таких где-то есть жена, двое детей и судимость, потому Арсений отмахивает и этот вариант. За просмотром чужих фотографий в теле снижается градус жара, что даже обидно — неужели он стал настолько разборчивым, что из пятнадцати прочитанных анкет ничто не привлекло его внимание? Он заглядывает с надеждой на страницу красивого парня — рост под два метра, тело накаченное, увлекается театром и спортом. Идеальный по меркам Арсения, но тот мнётся, как вдруг чья-то рука тянется из окна к экрану и принимает его заявку. — Блять, какого хуя, — Арсений за одну секунду успел обосраться, разозлиться и потянуться к бардачку за пистолетом, как к горлу приставляют нож — блять, снова он. — Тише, мышонок, у меня и так голова болит, твои крики слышать совсем нет настроения, — Антон убирает нож и, обойдя машину, садится на пассажирское сидение. — Ты что творишь? — едва сдерживается от матов. — Выступаю хорошим другом и обустраиваю твою личную жизнь, — с одолжением произносит Антон, будто благое дело всей жизни совершил, и добавляет ехидно: — Но теперь ясно, почему ты такой нервный. — Ты, блять, на что намекаешь? — Ты тупой или притворяешься? — перспектива сесть за решётку и быть убитым недовольным боссом ещё никогда не была такой заманчивой. Арсений хочет плюнуть в него ядом с не меньшей концентрацией токсичности, но замирает, увидев рваную рану на его щеке. Антон замечает его растерянность. — Чего? Внутри Арсения борются две стороны: одна, что хочет спросить, что случилась с щекой, а вторая послать на три буквы. Смущение от длительного мыслительного процесса вытекает в спешный вопрос грубым тоном. — Тебя кто так отпиздить успел? — указывает взглядом на щеку. — Оу, волнуешься за меня? — Арсений кривится. — Ещё чего. Хочу узнать имя того, кому в благодарность отправлю цветы, — Антон истерично смеётся, настолько зловеще, что внутри снова загорается опасение. — Цветы, — фыркает, вытирая воображаемые слёзы с глаз, — очень иронично. Недоумение сменяется осознанием, и Арсений, подождав несколько минут, пока не отпустит, заводит машину и давит на газ. Чего он ещё ожидал от Антона, спрашивается? Водит Арсений двумя руками на руле и непрерывным взглядом на дороге, потому не замечает, что Антон делает. Ему достаточно того, что его не отвлекают от дороги. И хотелось бы, чтобы так было до конца пути, но идиллию нарушает едкий никотиновый дым — он и забыл, что Антон имеет привычку курить. Бросать злые взгляды на него через салонное зеркало не имеет смысла. Отчего-то Арсений уверен, что за просьбу не курить Антон снова будет выёбываться своим ножом, то и дело тыкая остриём в разные части его тела. Одно Арсений понял точно, вернее понял он две вещи. Первая — угрозы Антона пока остаются угрозами, ведь если бы он хотел, то давно бы прикончил. Вторая — Антон чертовски красиво курит, и Арсений норовит попасть в аварию, если ещё раз на подольше задержит на нём свои глаза. Они подъезжают к многоэтажке, которая вряд ли является домом Антона. Может, он живёт в соседнем здании или прогуляется ещё полчаса до соседней улицы, где и снимает квартиру. — Арсений, — обращается к нему, выходя из транспорта, — ты теперь мой личный водитель, — Арсений не верит, — хочешь — верь, хочешь — нет, но чтобы завтра был по адресу, который я скину утром, — Антон ведёт глазами по его шокированной физиономии и добавляет: — Наденешь чёрный костюм. Возразить Арсений ничего не успевает. Перед его носом снова захлопывают дверь, и замечание его слышит только салон машины. Недолго длится его гнев: несколько часов езды и эмоциональные качели принесли тотальную усталость, которая не оставила сил на яркую реакцию. Поэтому он едет в пункт сдачи машины, а затем на новой — домой, и сразу на кровать в этом сраном костюме. Ночь будет спокойной, сон глубоким — до сообщения от Антона осталось десять часов.

***

Работать на Антона оказалось не так плохо, как Арсений успел себе представить. Легче подвозить одного постоянного пассажира, нежели бегать в разные пункты за несколькими людьми на разных машинах. Большой минус на данный момент — необходимость менять костюмы под специфичные желания Антона, которые основываются на «ему так захотелось, не спорь». Того гляди, в один день вовсе заставит одеть под костюм кружевное бельё, а может и без костюма — во менты обрадуются, завидев такое средь рабочего дня. Антон со своими странностями, но и Арсений далеко не ушёл с их родом деятельности. Оба ничем не лучше друг друга: просто один не тычет во всех ножами. «Всех» — громко сказано, он в основном любит в Арсения им тыкать по поводу и без. К этому он со временем привык и только один раз в гневе Антон зашёл далеко, но не критично. — Ты хули дёргаешься, как эпилептик? — кричит обеспокоенно на Арсения, который прикрывает неглубокий, но кровоточащий порез на руке. — Блять, серьёзно, нахуй? Как тебе опция не тыкать в меня своим сраным ножом, гондон херов? — шипит на Антона, стараясь не выдавать своё удивление на его переживания. — Блять, кто так руку бинтует, — Антон притягивает его руку к себе и завязывает бинты, которые достаёт из бардачка машины. Хочется крикнуть в ответ — кто, блять, ножами тычет? — но молчит, послушно дожидаясь, пока тот проявляет к нему крохи заботы. Очаровываться таким Антоном он не спешит, но и не дурак, чтобы отрицать тягу к нему, за что себя не раз отругал, как маленького. Благодаря нескольким эпизодам, где Антон выступает заботливым, волнующимся и чутким, Арсений не потерял с концами голову, но что-то ощутил. А потом по коже опять проходится лезвие ножа, мягко щекоча, возвращая его в реальность, где мало что меняется. Реакция его тела остаётся неутешительной: по коже мурашки, внизу приятный узел, живот тянет — спасибо, что как кошка не течёт. Любой другой на месте Арсения, более адекватный кадр, расценит действия Антона как домогательства. К тому, как по телу через ткань легко, порой грубо, проходится нож, он привык. Новизной стали «случайные» касания, маска случайности которых недолго продержалась. Антон без стыда и совести откровенно лапает его, а Арсений в край сошёл с ума, если вместо криков убрать нахуй культяпки молчит и умудряется грустить в дни не особо тактильного настроения Антона. — Что-то не так? — спокойно спрашивает Арсений, проезжая дорожный знак. — С чего вопрос? — Антон реагирует пассивно: так бы уже разлёгся на сидениях, курил бы свою отраву и крутил травмоопасным антистрессом в руках. — Да так, просто интересно, — слова Арсения звучат неубедительно, Антон аж выпрямляет спину и наклоняет голову, чтобы взглянуть на чужой профиль. — Пиздишь. А ну выкладывай, что там у тебя, — Арсений отмахивается. — Небось ещё один хуй из приложения кинул. Антон играется с огнём, если, конечно, покрасневшее от злости лицо Арсения можно считать бомбой. Шастун должен ему несколько десятков тысяч на валерьянку, но зная его, тот ещё и пошлёт купить поесть за чужой счёт. С недавних пор же он нашёл себе новое хобби — узнавать, как у Арсения паршиво прошло очередное свидание. Антон упивается его неудачами в личной жизни и получает жизненную энергию, ведь другого объяснения его говёному характеру у Арсения нет. Улыбка на щетинистом лице намеревается дойти до ушей, как Арсений с ухмылкой и спокойствием удава заявляет: — В этот раз мимо. Свидание прошло на ура, а парень ещё милый оказался, — сказал так, что чуть сам не поверил, но главное, что в это, кажется, поверил Антон. — Что, даже ничего не скажешь? — Скажу, что желаю ему терпения с тобой, — равнодушно кидает и отворачивается к окну. — С чего бы ему терпеть меня? — фыркает Арсений на его слова, что явная провокация. — Вот я тебя терплю, как и ты меня, а он моей компанией наслаждается. — Не знаю насчёт него, — тянет лениво и бесцеремонно кладёт свою руку на его бедро, опустив чуть ниже, — но я твоей компанией наслаждаюсь точно, как и ты моей. — В край ахуел, лапы убрал, — и Антон убирает, ещё и, падла, демонстративно вытирает руку о штанину. Внутри Арсений возмущается, мол, быстро вернул руку на место, но снаружи остаётся раздражённым. Он будто хочет от Антона более активных шагов, но в то же время как сам ничего не предпринимает. Сложно признать себе симпатию к аморальным безнравственным и пошлым поступкам Антона, что на грани статьи о нарушении за половой неприкосновенности. — Останови вот здесь, — Антон указывает на поляну рядом с заброшенной постройкой — некогда почтовое здание. — Ты уверен? — сомневается, — адрес вроде не тот, да и наших не видно. — Уверен, — Арсений готов был возразить, как к шее подставляют знакомое лезвие ножа. Тело окутывает дрожь, несмотря на привычность ситуации. Антон поугрожает минуты две, повыёбывается и уберёт нож в карман или будет играться, как с драчёмбром каким-то. Но лезвие касается нежной кожи, кадык ощущает холод металла и остроту, что норовит оставить царапину — Арсений надеется, что та будет не глубокой. Помимо дрожи и тотального ужаса, его нутро предательски сообщает об интересе нездорового характера. Арсений ощущает, как член положительно отзывается на действия Шастуна, за что он себя не раз ругает и проклинает, но меньше крови в его отростке — так он в неподходящие моменты пробуждения называет свой член — не становится. Разуму срать хотелось на ебанутость всего положения, оно хочет посмотреть, на что способен Антон. — Пиздец, я, конечно, давно понял, что ты конченный извращенец, но чтобы настолько, — с удивлением присвистывает Антон, обратив внимание на возбуждение Арсения. — Из нас двоих в людей ножи тычешь только ты, — Арсений чувствует касание лезвия к кадыку на каждом проговорённом слоге, за чем Антон наблюдает, облизнув пухлые губы. — Как же ты задрал, как попугай одно и то же, — с шипением бросает зло. — Я тебе покажу, что могу делать с ножами. — Ты что, мать твою, задумал? — Только благие намерения, — не убирая правую руку, в которой нож, левой он гладит внутреннюю сторону бедра, не задевая нарочно член Арсения. Он затаивает дыхание в ожидании — пока не знает, чего именно, но впервые вместе со страхом присутствует и предвкушение, отчего ещё больше нет желания обращаться к разуму. Хочется кинуть вызов, чтобы посмотреть на все грани безумия Антона. Где-то в глубине сознания рациональность орёт ему благим матом свернуть идею к хуям собачьим, но Арсений искусно игнорирует каждый шанс всё остановить. — Не закричишь даже? — Антон испытывает его, как леску натягивает, проверяя прочность. Он ведет ножом по коже шеи осторожно, чего Арсений не может не заметить. Внутри снова звучит голос противного желания испытать Антона не меньше, чем тот его. Насколько далеко могут зайти угрозы? Смешно — от силы месяц назад он трясся от мыслей, в которых его тело гниёт под несколькими метрами земли на окраине города. Рука крепче сжимает бедро, что отзывается лёгкой дрожью, отдающей в паху. Костяшки Антоновых ладоней касаются его стояка, отчего Арсений вздыхает, не имея возможности полноценно застонать из-за ножа у горла, который медленно ведёт по сонной артерии. — Сделаем так, — Антон облизывает губы, — если кишка тонка, то пользуешься языком по приличному назначению, а если интересно, то, — тянет, окидывая взглядом внешний вид Арсения, будто не сам с утра расписывал, в чём ему выходить, — то отстёгиваешь ремень и мы продолжаем. Арсений не думает — он представляет. Представляет, как Антон, извращённый властью, чуть ли не глумится над ним. От мыслей становится не по себе, но и аргументов себя и его остановить меньше, чем тот рассчитывал. В целом, тут можно поставить точку и крест на адекватности Арсения. Раздаётся едва слышный щелчок — согласие. Странно думать о точно таком же отсутствии личной жизни Антона, будучи заключённым в грубый поцелуй, но именно это и лезет в голову. Он не первый и не единственный водитель Босса, с которым тот работает, отчего сложно объяснить такой интерес к своей персоне. Внезапно среди всего бардака чувств закрадывается неожиданная ревность — к кому ещё из близких он проявляет такие порывы? Быть может, он бы высказал своё недовольство, но рот слегка занят. От Антона ожидать нежностей — себя смешить, но и к такому напору Арсений не был готов. В моменте ему становится трудно дышать, а этому хоть бы хны. Язык юрко движется в его рту, задевая ряд зубов и щекоча нёбо. Он старается отвечать и не отставать, но в гонке за господство в поцелуе он с треском проигрывает. С таким же треском, с каким под напором ножа слетают пуговицы белоснежной рубашки, и рвётся ткань. Остриё ножа также проходится по груди, вызывая во всём теле дрожь. — Ты дрожишь, как оленёнок, — подмечает Антон, коснувшись губами шеи. Арсений говорить не может, что отчасти подтверждает слова Антона. Горячие поцелуи в шею обездвиживают, подобно дротику транквилизатора. Нож тем временем от плоти не отстраняется: Антон прижимает его вплотную тупой незаточенной стороной, позволяя чувствовать только металл. Противоположной же — заострённой стороной — он ведёт ниже, по одному срывая с рубашки пуговицы. Грудь оголяется, и Антон отрывает губы от шеи, чтобы взглянуть. Нет, не на саму грудь, как ожидалось, а как в слегка выпуклый участок тела тычут нож, пускай и не не острой стороной. — Тише, тише, а не то воткну сильнее, — Арсений хочет послать, но сдерживается — не в том положении, чтобы выёбываться. Уже поздно. Антон рисует ножом узоры на его груди, обводит твёрдый сосок, но коснуться остриём до него не спешит. Арсений еле сдерживатся от особо громких стонов: соски — одна из его эрогенных зон, крайне чувствительные и нежные. И он знает, что, как только Антон об этом догадается, то не оставит их в покое. И, походу, он уже… — Какие мы чувствительные, — остриё задевает самый кончик соска, и Арсения передёргивает так, что он аж с места подпрыгивает, чтобы уйти подальше от холода лезвия. — Осторожнее, — голос выходит звонче и со скулежом, за что немного стыдно. — Сказал же, не рыпайся, — Антон усаживает его на место и вдавливает нож сильнее. — Блять, так я не согнусь. С тихой руганью под нос Антон выходит из машины и идёт в сторону Арсения. Тот отходит от экстремальных ощущений в виде шока от риска незапланированной ампутации правого соска. Колющая боль показывает себя где-то в подсознании, пока глаза чётко видят, что его тело невредимо. Пока что. Дверь с его стороны распахивается, и Антон тянет его за руку из машины. Арсений едва пришёл в себя, когда его бесцеремонно в разорванной рубашке потащили на заднее сидение. От резкости он не особо управляет своим телом, отчего ударяется головой о дверь с внутренней стороны. — Мать твою, осторожнее, — шипит, ощущая боль в затылке. — Не ной, — нож отрывает последние пуговицы, полностью оголяя торс Арсения. Антон следит, как от сбившегося дыхания вздымается грудь, а из-за позы на животе образовались складки. Он проводит по ним ножом, чуть давит, наблюдая, как Арсений втягивает живот от травм подальше. Кончик ножа медленно ныряет в ямку пупка. — Стой, стой, стой, — он пытается привстать и оттолкнуть Антона, но тот мало того, что закрывает его рот рукой, так ещё и вдавливает нож сильнее. От напряжения мышцы торса отдают ноющей болью, а затем судорогой. Арсений в ужасе теряется: он не знает, за что схватиться, что сказать, как поступить, единственное, о чём он может думать — как избежать острия ножа. Либо Антон сжалился над ним из-за отражение неимоверного ужаса на лице Арсения, либо придумал ещё один метод выбить его душу из тела. Судя по хищному оскалу, подходит сюда больше второе. Нож оставляет пупок в покое, дав сделать вдох полной грудью. От резкого потока кислорода в лёгкие Арсений кашляет и, по ощущениям, чуть не отходит в мир иной. — Ты чего? — милосердие Антона длится не долго: нож возвращается к его телу — а именно к стояку под тканью брюк. — Ещё рано отключаться. Не порть мне веселье. — Пошёл нахуй, — не сдерживаясь, цедит Арсений, сумев таки привстать на локтях. — Только после тебя, родной. — Не смей, — Арсений видит, как Антон перерезает дорогой ремень и избавляется от него, как от мусора, коим он теперь и является. — Еблан, ты просто расстегнуть мог, какого хуя? — Твоего хуя, — его ладонь сжимает Арсов член через ткань брюк так сильно, что удовольствия почти нет, только боль. Это намёк, мол, либо закрой рот, либо стони и скули. Как бы сильно Арсению ни хотелось обложить его трёхэтажным матом, разрешение есть только на нечленораздельные звуки, которые из него водопадом благополучно выбивают. Антон хочет разрезать всю его одежду этим ножом — в этом нет сомнений. А вот насколько аккуратно он собирается сделать это — большой вопрос. Арсений знает, какой у того темперамент и в какие моменты он близок к срыву, хоть и не ощущал на себе весь спектр его пылкости. Зачастую Антон вымещает свой гнев в тире — неиронично Арсений представляет, что с такими навыками стрельбы и метания ножей, Антон вполне мог бы выиграть ему не одну плюшевую зверушку в парке аттракционов. Безумие, что он в целом допускает мысль о времяпрепровождении с ним вне рабочее время. Какими бы потенциально приятными ни были мысли, те быстро стираются на фоне звука разрывающейся ткани брюк. Блять, Антон хотя бы знает, сколько это всё стоит? Швы расходятся с пронзительным звуком выброшенных на ветер нескольких десятков тысяч. Одежду жалко, но тешит мысль, что оно останется единственной потерей за весь вечер. Лезвие проходится по швам дальше и разрезает ткань, пока в зоне паха не образовывается дыра, что не скрывает нижнее бельё Арсения. — Сука, можно же было просто снять их, — шипит на Антона, который словно впервые слышит о такой функции одежды. — Говорю же, скучный ты, — фыркает на замечание Арсения и возвращается радикально избавляться от его одежды. За брюками, по идее, должны идти трусы, но Антону мало было получасового шоу с прелюдиями, потому дальше он медлит. От ножа его уязвимую плоть защищает тонкая ткань белья, через которое Антон ведёт ножом по стояку. От ощущения металла Арсений выгибается дугой и охает. От картин, где ещё один такой кульбит приводит к кастрации, градус возбуждения не снижается, чему он знатно охреневает. По нему явно дурка плачет, ведь чувство страха не хочет брать верх над желанием узреть безумие Антона, даже после разрезанных в клочья сраным ножом трусов. — Блять, — остриё тычется в мошонку, и Арсения слегка подбрасывает. — Вроде шила в жопе нет ещё, так хули ты столько дёргаешься? — Антон ведёт ножом по всей длине Арсового члена до самой головки. — Ты меня прирежешь нахуй! — орёт ему. — Как тут, сука, не дёргаться? — Я даже не начал ещё, заткнись, — Антон подносит нож к его рту. Арсений сильнее вжимается в кожаное сидение. Затылок болит от неудобного положения, в котором он вжат во внутреннюю часть боковой двери. Ноги и спина затекли не меньше, а Антон выглядит так, словно не его шея не выпрямляется из-за маленького пространства салона. И всё же, несмотря на все нюансы, Антон не показывает своё недовольство, в отличие от Арсения, хотя в его случае дело далеко не в крохотном пространстве. Он пристально смотрит на Антона, следя за реакцией. Арсению, к его же удивлению, куда интереснее наблюдать за его выражением лица: как глаза сверкают, как язык облизывает губы и как мокрые от лёгкой испарины локоны падают на лицо. Их взгляды пересекаются: Антон ждёт в нетерпении, ведёт глазами по его телу лихорадочно; Арсений же забывает, как моргать, следя за его движениями. Сложно представить, что для более активного — а может рискового и опасного — продолжения требуется разрешение. Слова, по мнению Арсения, могут испортить выстроившуюся атмосферу, и он не находит ничего лучше шире раздвинуть ноги, между которых сидит Антона и тут же улавливает, что ему хотят донести. — Нет, ты действительно конченный, — скрывая радость за ухмылкой, Антон ведёт ниже. Кончик ножа спускается по мошонке к анусу, не давит, но одного осознания и лёгкого ощущения хватает, чтобы душа покинула тело, а разум, игнорируемый долгое время, осуждающе цокал. — Ты бы видел, как сжимаешься, — Арсений глубоко дышит, шок не позволяет проронить ни слова. — Расслабься, иначе порву. — Не смей туда ножом лезть, псих. — Пока ты не сказал, я и не собирался, — Арсений было хотел крикнуть что-то ещё, но Антон затыкает его, поднеся нож к его рту. — Открой рот. Приказ Арсений выполняет со второго раза, когда убеждается, что расслышал всё правильно. С опаской он раскрывает губы, и Антон осторожно кладёт на нижнюю нож, повернув боком так, чтобы тупая часть упиралась в уголки рта. — И не смей уронить. Антон несколько секунд шарится в бардачке, до которого легко дотягивается своей длинной рукой с заднего сидения. Арсений на некоторое время проваливается в пучину перенапряжения — разум отказывается функционировать настолько, что руки всё время висят бесполезными отростками, изредка цепляясь только за сидение и ручку двери. Не успевает Арсений до конца прийти в себя, как чувствует влагу, наступающую дрожь и мурашки по телу. Подняв голову, он видит Антона, который не весть откуда отрыл смазку, которую обильно выливает ему на пах и анус. К смазке по классике жанра прилагается презерватив, что, судя по недовольному лицу Антона, оказался в единственном экземпляре. Печаль его длится недолго — из кармана штанов он достаёт складной нож причудливой цилиндрической формы. Открывается он нажатием на кнопку сбоку, совсем незаметную и не выпуклую во избежание случайной активации в неподходящем месте. По ухмылке Антона Арсений понимает, что этот нож скорее всего примет непосредственное участие в их извращениях, и не ошибается. Антон снова ведёт лезвием, на сей раз поменьше, по его голым бёдрам. Арсений чувствует лёгкую боль, как если случайно порезаться бумагой — Антон оставляет царапины. Пока нож рисует болезненные узоры на поверхности кожи, пальцы его круговыми движениями касаются колечка мышц Арсения, заставляя его задрожать от лёгких покалываний удовольствия. Ощущений слишком много: язык прикасается при каждом стоне к ножу во рту, иногда забывая, что сторона не острая и пугаться не надо; по телу проходится нож, оставляя дорожку едва ощутимой боли; пальцы Антона играются, не думая проникать, отчего Арсений сам готов насадиться, лишь бы прекратить эту пытку. Головка собственного члена трётся о живот, размазывая на меленьком участке каплю смазки. Арсений не прочь дотянуться любой из свободных рук до себя и получить разрядку, но Антон, завидев попытки, на корню их пресекает, оставив небольшой порез на его руке. — Только посмей, и этот нож окажется у тебя в жопе, — угроза засчитана, но для Антона во второй раз это прозвучало интересно и он подумал: — А знаешь, неплохая идея. — Что, блять, нахуй? — Арсений оказывается не готов, снова. Антон складывает нож, засовывает в презерватив и подносит к анусу Арсения так быстро, что тот даже не успевает сообразить, как в него на несколько сантиметров входит сраный нож. — Мать твою, — скулит, сжимаясь вокруг сильнее. — А она тут причём? — Я тебя убью, бля, — Антон толкает глубже и крутит им, а у Арсения только одна страшная мысль в голове — «а вдруг нож раскроется внутри?». Не так больно, сколь волнительно, отчего Арсений физически не может кончить, хоть и балансирует на грани. Антон — садист, и никогда этого не скрывал. Ему нравится видеть, как Арсений, окончательно потеряв голову, выполняет все потребности тела, что молит о разрядке. Он сжимается вокруг ножа, двигается, насколько позволяют размеры задних сидений, и стонет, когда получается вобрать в себя поглубже. Размеры ничтожно малы по сравнению с членом, но всяко лучше, чем ничего. Антон видом наслаждается по полной, лишь жалея о том, что под рукой нет телефона. Память запечатлит эти моменты, но со временем чёткость будет стираться, потому сейчас он намерен не спешить и продлить удовольствие. С другой стороны Арсений на грани и хочется видеть последствия его же решений, которые будут отражены на его лице, теле и душе в каком-то роде. Антон ускоряет движения, грубыми толчками вгоняя складной нож в него целиком. Арсений хнычет, сжимая зубами лезвие ножа. Смыкать челюсть он старается не в полную силу, боясь расколоть зубы. Тело горит — испарина попадает на поверхностные царапины, оставленные Антоном. Внутри растекается мазохистское наслаждение от толчков по простате и грубой хватке Антоновой ладони на его бедре. Он чувствует, как близок к финалу, и только надеется, что над ним сжалятся. Звяк молнии брюк, и Антон достаёт свой член — твёрдый вот уже почти час, с налитой красной головкой, требующий разрядки. Занятость руки не останавливает от резких толчков ножа, которые только ускоряются. Антон видит, как Арсений близок и чуть ли не ужом извивается в желании. Сам хочет не меньше, но для финала такой расклад слабоват на эмоции. Недолго думая, он добавляет ещё грубости толчкам, выбывая из Арсения такие громкие стоны, что нож выпадает из его рта, а сам ощущает только боль от быстрых движений руки на члене — пик удовольствия. Антон нащупывает впалую кнопку на боковой части складного ножа и раскрывает лезвие. Они кончат одновременно. Сердце Арсения замирает, как бывает перед аварией. Тело пытается ощутить свою целостность, установить отсутствие повреждений. Голова же старается определить, жив ли он ещё. Паника длится несколько секунд, затем слышится смех Антона, который держит в руках складной нож, лезвием между пальцев. — Лезвие смотрело наружу, — непривычно ласково говорит ему, — жопа твоя цела. — Пиздец, блять, пошёл ты, — поток матов на сей раз затыкается не ножом у горла, а поцелуем — чутка грубым, без языка и отчасти даже нежным, но желание похоронить эту шпалу заживо пока никуда не уходит. Антон кое-как приводит его в порядок. Укутывает в свою кожаную куртку, убирает клочки одежды и ими же вытирает обоих от последствий оргазма. Арсений в это время, несмотря на пережитый шок, во время которого прощался со своей задницей, ощущает заботу и тепло, а ещё удовольствие не резкое, а плавное и ленивое. Его усаживают на пассажирское сидение, пристёгивают ремень и включают подогрев — без брюк ножки замёрзнут. Антон захлопывает дверь и заводит машину. Арсений не спрашивает, куда они едут, что теперь будут делать и как относиться друг к другу. Антон говорит первым: — Чтобы удалил эти грёбанные приложения для знакомств, понял? — Арсений кивает, отворачивается к окну, чтобы спрятать от него свою улыбку. — Антон, — также не отворачиваясь от окна, зовёт Арсений. — Что? — Дверями, сука, не хлопай.