Рандомайзер

Сколько Антон ни оттягивал от своей шеи узелок галстука, воздух в лёгкие поступать отказывался. А когда таки удавалось сделать ничтожный вдох, то лёгкие прожигал огонь похуже никотинового дыма. Сигарет сейчас очень не хватает: компания из них пагубная, но зато всегда помогут, когда нужно отбросить балласт в виде ненужных переживаний. Главное самому не быть привязанным к нему цепями, что потянут вниз. Атмосфера вокруг не доставляет поводов для волнения, если не считать большое количество людей и шум, которые создают адские условия для социофобов, коим порой выступал Антон. Лёгкий дискомфорт могут предоставить заряженные танцы незнакомцев, которые не стесняются в своих движениях и показывают «чудеса» недели уроков самбо, толкая всех и вся всеми частями тела. Антону удаётся лавировать между ними, извиняясь за каждое столкновение, хотя максимально осторожным пытается быть только он. Навигатор его запутавшихся мыслей ведёт к барной стойке, хоть он и обещал себе не пить. В целом, праздник, — не его, но праздник — поэтому можно позволить себе слегка расслабиться, но он не может. Не может, пока перед глазами маячит его личное вселенское наказание и благословение в одном обличии для него, но в сотнях разных — для других. В отличие от него, Арсений более чем спокоен и весело проводит время: пьёт, танцует, общается с другими. Всё бы ничего, но только двое знают, что он — Арсений. Мужчина одним словом, а не прекрасная высокая женщина, коим его считают тут все остальные. Встреча произошла неожиданно. Легче в лотерею выиграть, нежели узнать в «незнакомке», которой случайно наступил на носок каблука, своего коллегу. Антон знает, что Арсений актёр. И, как актёр, он умеет по щелчку пальцев перевоплощаться в любого персонажа, будь то выдуманный или реальный. Но этому его амплуа подобрать название сложно. Непривычно. Даже слишком. Антон не рискует снова задержать на нём свой взгляд. Во рту сухо, в горле першит, а чёртов галстук висит петлёй на шее, которая с каждой минутой затягивается всё туже и туже. В целом, сам виноват: в чём, пока не ясно, но где-то он точно проебался. Быть может, когда дал слабину и согласился валяться покорно у чужих ног? Скорее всего. В сложившейся ситуации Антон занят поисками виноватых — кого-то, кто не он сам. Потерянный контроль собственной жизни, беличий круг, которому нет конца, постоянная маска большого доброго человека с душой ребёнка или постоянная ложь, что всё хорошо и его всё устраивает. Но к чему это всё тут? В данный момент они друг другу никто — максимум коллеги. Он сам всё испортил. Антон жмурит глаза, пытается заглушить вой мыслей в голове и унять боль в висках. Бармен напоминает ему о коктейле, в котором тают кубики льда, разбавляя его вкус. Пару секунд он всматривается в свое отражение на поверхности тёмно-золотистой жидкости, а после выливает в себя крепкий коньяк. Не помогает. Глаза отчаянно требуют взглянуть на Арсения, который безмятежно танцует в окружении других людей. Его не в чем винить, но Антон готов осудить его за все грехи мира. Есть что-то эгоистичное в его желаниях: сбросить с себя оковы ответственности на другого и вдохнуть полной грудью. Так будет не всегда, не везде и не с ним, но он слепо хочет верить в обратное. Пустой стакан не лучшее зрелище, чтобы удерживать внимание подальше от танцпола, но и других вариантов у Антона нет. Проклятое стекло лучше, чем Арсений в таком виде. Лучше, чем этот актёр в своих образах, которые всем так нравятся. Лучше, чем осознание того, что Антон эгоист и не хочет, чтобы его кто-то, кроме него, видел Арсения таким. Рискованно, но Антон таки посмотрел. Сожаление не заставило себя ждать, почти мгновенно пронзив душу насквозь. Почему он это делает? Почему наряжается в такие платья, которые не скрывают длинные стройные ноги — Арсений их редко бреет, чаще для образов, но это не важно. Антону они нравятся любые, и в этом есть беда. Он и есть его сплошная беда. Антон прекрасно осознаёт абсурдность своих претензий. Кто он такой, чтобы осуждать или запрещать? Именно, никто! Так почему он не может равнодушно относиться к тому, что Арсений живёт свою жизнь? Бред, да и только. Зелёные глаза не просто смотрят, а следят, словно камеры, улавливая каждую деталь. Скорее всего, Арсений не придаёт значение их нахождению в одной комнате: тут они всего лишь незнакомцы на вечеринке общего друга. Интересно, знает ли этот друг такое про их актёра или думает, что это чья-то спутница в два метра ростом и грубым голосом. Хотя Антон не удивится, если почти все тут считают Арсения прекрасной дамой — он сам не сразу понял. Каждый образ отточен до идеала: если платье, то не особо облегающее, чтобы достоинство не выдало, если юбка, то точно не мини, но и не ниже колен — нет никакой интриги. Имитация груди раз плюнуть, есть наклейки, создающие видимость скромного второго размера, больше не нужно. Парик сменился отдельно закреплёнными прядями после того, как Арсений решился отращивать волосы. Удивительно, но даже макияж сделан так, что придаёт женственные черты к глазам с длинными пушистыми ресницами и чутка румян на щеках. Губы слегка подчёркнуты нежной красноватой помадой: у него от природы довольно бледные, но не тонкие, что позволяет их слегка подкрашивать, не имея особых навыков визажиста. Но это всё только базовый образ — шаблон на быструю руку. Антон подмечает иные детали, которые вышибают из лёгких остаток воздуха. Каблуки при росте Арса это пытка, которую он каждый раз стойко переносит. Они у него не высокие, если не считать шпильки в шесть или восемь сантиметров, которые выравнивают его с Антоном. Внутри раздаётся саркастичный смешок. «Выравнивают» — они никогда не будут равны. Пока Арсений будет прямо ходить на своих стройных двоих в капроновых колготках, Антон предпочтёт послушно пресмыкаться у его ног, пока не получил разрешение на большее, хоть и знает, что не заслужил. Дико, но это не может не нравиться. Если бы его один раз, и ещё, потом ещё, столько, сколько нужно его испорченной грязной душе. За первым стаканом идёт второй, но эффекта ноль, как и здравого смысла в мыслях Антона. Среди всех людей он выделяется не только своей кирпичной миной, которая слегка спускает слюни на образ своего «коллеги», но и походкой, прямо направляясь на причину столь резкой смены настроения. Он не собирается вмешиваться и показывать своё присутствие. Ему не нужно. По возможности ему достаточно просто стоять где-то поблизости и смотреть на Арсения, не стесняя его в движениях. Своими плавными, но сдержанными танцами он привлёк внимание нескольких особо заинтересованных личностей, что голодными стервятниками пожирали его взглядами. Антон уверен, что ничем не лучше них, но убеждать себя будет в обратном. С моральной точки зрения свои действия он никак не оценивает: знает, что от морали тут мало что есть. Многое продиктовано желанием, но не столь сексуальным, как это может показаться. Его желание звучит как жалкая мольба издыхающего, которому дали надежду на спасение. Звучит пафосно, но на деле олицетворяет собой втаптывание его гордости в землю, чему Антон тоже совсем не против. В какой-то момент он переходит черту, которую обозначил для себя ещё несколько минут назад. Арсений замечает его, и теперь бежать некуда. Опять это противное ощущение нехватки воздуха. Антон пытается сделать несколько шагов назад, но чересчур активная толпа не даёт ему пробить живую танцующую стенку. Чёрт. Мало ему оказаться в столь неловком положении, так ещё и какой-то хрен с мерзко улыбчивой лыбой к ним подходит. От него за километр несёт спиртным, из-за чего Антон сразу почуял неладное. Арсений, в отличие от него, слишком увлечён музыкой и танцами, потому не замечает направляющегося к нему мужика. — Какого… — недолго думая, Антон загораживает собой пьяницу от Арсения, но тот явно не видит в себе проблемы и начинает ругаться на него. — Мужик, откисни, — Антону удалось разозлить его ещё больше. — Я к ней, блять, — пьяница продолжал лезть, но на сей раз отреагировал Арсений, оттолкнув его от себя. Тот явно не ожидал встретить такое сопротивление со стороны «хрупкой девушки». Толпа вокруг быстро переключила своё внимание на них: быть может, ожидают драку, достойную первой полосы новостных сайтов. Антон не нашёл выхода лучше, чем взять Арсения, или точнее сказать «Асю» или «Алину», хоть «Алину», за локоть и потянуть в свою сторону. Рыцарь в сияющих доспехах явно не тот, кто сейчас нужен — тем более Арсу, который хотел оставаться незамеченным. Антону всегда было интересно, как он собрался скрываться в таком наряде с мужским телосложением. Арсений вырывает руку из Антоновой ладони, что не может не радовать пьяницу, который по умолчанию принял жест «прекрасной дамы» за согласие, но крупно ошибся. Арсений выбрал тактику молчаливого ухода от назревающего конфликта. Мешать ему никто не стал, и даже пьяница, поняв, что «дама» ему не по зубам, отстал с кислой миной. Горечь от отказа также почувствовал Антон: он не ожидал тёплой встречи или бурной положительной реакции, но и на игнорирование не рассчитывал. Свой курс Арсений держит к барной стойке, где минуту назад сидел Антон, погружённый в свои мысли. Второй, как хвостик, за ним следует и усаживается рядом. Шастун осознаёт степень своего навязчивого поведения, но сейчас он сам себе не хозяин. Несколько любопытных лиц в зале проводили их взглядами, но быстро потеряли интерес, завидев затишье вместо смачной драки. Арсений сделал заказ — немного холодного виски — и выпил всё за раз, молча игнорируя присутствие рядом Антона, словно наказывая того за непослушание. Кажется, так и есть. Как бы сильно Арсений ни старался, вечно делать вид, что рядом нет огромных зелёных глаз, что жалостливо пялятся на него, он не может. Отчего-то — он прекрасно знает отчего — это бесит и нравится одновременно, но больше второе. Кончик языка проходится по вишнёвой помаде, от которой мало что осталось за вечер танцев и постоянного облизывания губ. Антон не может оторваться от такой картины, будто он сильно этого хотел, но приходится, когда их хозяин, смотря на него угрюмо, говорит: — Что тебе нужно? — в голосе ни капли эмоций, что не сказать о лице, которое скосила гримаса раздражения. Вопрос отрезвляет голову Шастуна, но ясности от этого больше не становится, а ответа и в помине нет. У Антона вопросов ещё больше, однако тот как-то держится, чтобы не вывалить всё за один вечер, хоть и считает, что имеет полное право. — Ничего, — отвечает на его вопрос. — Тот мужик к тебе лез и я подумал… — Подумал? Скорее возомнил себя рыцарем, только вот я не дама в беде, — раздражённо отрезает Арсений и заказывает вторую порцию виски. — А на кого тогда похож, блять? — достаточно громко вырывается у Антона, отчего он резко прикусывает язык. Границы не только нарушены, но и беспощадно осквернены, судя по шоку на лице Арсения. Если подольше смотреть, то можно будет различить и нотки презрения. Антон от такого сглатывает, хочет отвести взгляд в сторону, как провинившийся мальчик, но смотрит в упор. Ответа в виде ожидаемой колкости или ядовитого комментария не следует: Антон бы принял, если бы получил такое — заслужил. Вместо этого Арсений делает несколько глотков виски, а остатки «невзначай» проливает на чужие чёрные брюки. «Блять, они же напрокат!», — цедит Шастун про себя. Холодная жидкость противно впитывается в ткань, отчего та прилипает плотно к ногам — чувство не из приятных. Арсений, довольный своей выходкой, ухмыляется, но на этом не останавливается. — Ты специально, — не вопрос, а чёткое утверждение, которое не подлежит отрицанию. — Я неуклюжая «дама», — цинично тянет Арсений и в ответ получает от Антона немое, — «скорее сука». Бармен приносит несколько салфеток — Антон попросил ранее. Дешёвые, разваливаются в руках, даже часть влажного пятна впитать не могут, но он трёт, ведь ничего другого ему не остаётся. Поняв, что чудо не случится, ком развалившихся полувлажных салфеток летят в сторону, в пепельницу, если быть точнее. Занимательно — Арсений не убегает от него, но и рядом быть не горит желанием. Отчасти Антон может понять почему. Слишком иронично выходит: сам сбежал, чтобы позже приползти. Даже грустно. Освещение в клубе не позволяет многое увидеть ясной картиной, — это одна из причин, почему Арсений спокойно появляется в таких образах — однако Антон способен различить на лице актёра все нотки смешанных эмоций. Среди них нет ни одной положительной, что не удивительно, когда Шастун мозолит глаза. Сытый малоприятным обществом, Арсений, поправляя волосы и подол платья, встаёт со стула. Уйти ему — к сожалению или к счастью — не удаётся. Антон слабо держит его за запястье, чего достаточно, чтобы его обездвижить. Не вырывается — уже хорошо. Вслед за ним Антон встаёт, оплачивает выпитое и ведёт Арса в более тихое место. Оказавшись в коридоре, который ведёт в незнакомую обоим сторону, они стояли, как вкопанные, с минуту, прежде чем кто-то что-то сказал. — Что тебе нужно? — повторил холодно свой вопрос Арсений, не надеясь услышать внятный ответ. — Ты, — отвечает Антон, не раздумывая ни секунды. — Почему тогда делал вид, что мы незнакомы, коллега? — последнее слово Арсений выплевывает ему в душу, но что поделать? Заслужил. — Банально испугался, — он опускает голову, но старается не сводить с Попова глаз: из эмоций у второго только разочарование. — Пиздец, звучит так, словно мы в дешёвом сериале, — Арсений театрально поправляет прядь волос и прислоняетя к стене напротив Антона. Только сейчас он смог разглядеть образ «дамы». Открытые широкие плечи весь вечер сведены чуть вперёд, что визуально их уменьшает; накаченные руки не так-то просто скрывать, посему в помощь длинные свободные рукава; чёрное платье ниже колена, но вырез на левом боку соблазняет и дразнит видом элегантной ножки в капроне длинных чёрных чулок. Антон облизывается и слышит довольный смешок. Из выреза выглядывает нога — Арсений специально. И чутка показывает вторую, что совсем не оставляет пространства для воображения, которое в последнее время заходит в бедную голову без стука. Глаза, будто под гипнозом, ведут по всей длине, задерживаются на лямках. Он не видит, но уверен, что они присоединены к поясу на талии. — Как бессовестно, Шастун! — голос приобрёл некую душу — азартную, игривую и любопытную: прежний холод не пропал, но временно отступил. — Прости, — Антон осекается, отводит глаза вниз, потом ещё ниже, чтобы больше не смотреть на открытие ноги, что выходит так себе. — За что? — За многое, — слова звучат из глубин души, пускай и односложно, но этого явно мало. — Арс, — молчание. — Арсений, — снова. — Мне на коленях извиняться? Антон демонстративно опускается на одно колено, как тут же к нему подходит Арсений, встав почти вплотную. Перед ровным носом с родинкой на кончике предстаёт ткань платья и ножка, отчего дыхание на секунду замирает, одним вдохом оставаясь в лёгких. И вот снова. Перед ним во всех смыслах возвышается такой Арсений. Их в любой момент может кто-то застукать, даже узнать, и к завтрашнему дню в сети будут плавать статьи «Антон Шастун на коленях перед незнакомкой» или, что хуже, «Антон Шастун наконец-то сделал своей девушке предложение». Пока мысли Антона заняты прокручиванием худших возможных сценариев, Арсений поддевает его подбородок указательным пальцем, заставляя смотреть на себя снизу вверх. Как же он потерян в этих жалостных зелёных глазах, что порой выглядят, как заплаканные. — Не умеешь ты просить прощения у «леди», — внутри что-то скручивается в узел, больно отзываясь внизу живота. Чёрт. — Арс, — только и срывается с полного слюны рта. — Нет, Шастун, так дело не пойдёт, — тянет Арсений, прикусывая нижнюю губу. — Пожалуйста, — чуть ли не скулить готов, но до этого пока далеко. — Тебе это так важно? — Антон отвечает быстро уверенное «да», что отозвалось лёгким чувством победы в душе Арсения, но показывать это тот не спешит. — Шаст, блять, вставай давай, не хватало, чтобы нас кто-то увидел. — Даже если увидят, то припишут мне роман с какой-то новой девушкой, — после добавляет неохотно: — В принципе, если эта «девушка» — ты, то я не против. Но против явно Арсений, судя по закатанным глазам, которые спускают с небес на землю. «Ещё рано, Антон», — в унисон думают оба, но оставляют мысли не озвученными. И снова Арсений это делает: ведёт его за воображаемый поводок, куда ему вздумается, а Антон рад следовать хвостиком. Быть может, такая неожиданная покорность со своей стороны и напугала его. Арсений не деспот, который ради собственного удовольствия втоптает его гордость и честь в землю шпилькой каблучка, но именно Антон тот, кто с радостью это примет. И на сей раз точно не сбежит: сядет на колени и будет ждать. Остаток вечера проходит довольно спокойно: песни, танцы, поздравления и обмен подарками. Арсений даже не игнорировал существование Антона рядом, по крайней мере, не так яро это показывал. В какой-то момент он подумал, что Попов оставил свою артистичную черту и отдался безмятежности выходного дня. Ближе к завершению Антону ясно дали понять, что вина ни хрена не заглажена. В «кошки-мышки» никто больше не играет, но и поцелуя в щёку ждать не стоит. Шастуну достаточно получать крупицы внимания от Арсения, но с желанием получить он ничего не может поделать — можно только заслужить, покаявшись. Игрой или своеобразной сессией это больше не назвать. Вернее будет сказать — исповедь и наказание. Чем-то, что не хило так встряхнёт, затем поставит на место и послужит уроком на долгое время. Хорошим уроком, не единичным — Антон всегда учился на дохлые тройки. Напряжение между ними меняет своё состояние, если можно так выразиться: оно никуда не исчезло, но удушье от недопонимания пропало. Заменилось. Арсений в танце тянет Антона к себе за его чёрный галстук, который на секунду туго оборачивается вокруг шеи. Он позволяет вести себя, как собачку, и даже больше. В организме Антона не так много алкоголя, чтобы слепо делать всё, что скажут, но именно это сейчас и происходит. Посторонние наблюдают, как он, ведомый величественной «дамой», кружит по всему танцполу и так до самого выхода. Происходящее кажется дурным, но приятным сном, который в любой момент может подпортить треск будильника. И только грубые и изящные руки Арса, что больновато сжимают его запястье, позволяют ему понять, что всё — реальность. В этой реальности Арсений обожает дразнить. Все слабости, уязвимые точки и желания Антона изучены вдоль и поперёк. Он сам спокойно всё выдал в чужие руки и чужое распоряжение, посему не смеет жаловаться. Лишь надеяться, что этим не воспользуются. Что ж, зря надеялся. Арсений знает, куда нужно давить, что сжать, что погладить, что потянуть, лизнуть, поцеловать и так далее, пока от Антона не останется только лужа, а светлые воспоминания о нём будут только в памяти тех, кто знает только его сценический образ. От танцев — весьма активных, что не характерно для Арсения в таком наряде — вырез на платье раскрывался всё больше и больше. Одному только богу известно, как у того хватило сил и терпения показывать такие кульбиты на каблуках. Глаза Антона пропускали мимо все отвлекающие факторы, не давая себе сбиться с белоснежной кожи ног и ткани чулок. Любой со стороны посчитает его конченным извращенцем. Так откровенно раздевать «бедную даму» взглядом и пускать слюни. Верх бесстыдства и не иначе. Мысленные границы постепенно стираются, разрешая посягнуть на ранее неприкосновенное, чем Антон судорожно пользуется, пока снова не ударят по руке и скажут, что нельзя. Удар, на удивление, приходится рано и больно, но не звонкой пощечиной или кулаком в скулу, а простым жестом «держаться подальше». Это не означает — «ещё рано для этого» или игривое «шалун, куда ты лезешь?». Арсений ему даёт знать, что своё Антон для заглаживания вины ещё не сделал. И даже близко не подступил. Поэтому он до конца вечера покорно принимает любую открытую провокацию от Арсения. У самого уже тушь течёт по щекам от пота, но танцы не прекращаются. Ему необходимо довести Антона до изнурения, чтобы каждая клетка его тела, организма, души и прочих сверхфизических проявлений умоляли его. И, похоже, он добился своего. «Пожалуйста», — жалобно срывается с потрескавшихся губ Антона. «Прошу», — мысленно добавляет, снова протягивая руку к увиливающему Арсу. «Умоляю», — отдаёт себя всего в чужие руки. Такие холодные, но заботливые и желанные. — Ты на машине? — спрашивает Арсений, встав вплотную к нему, и получает утвердительный ответ сквозь шум и гул людей. — Но я выпил, — несмотря на мизерную дозу алкоголя в крови, рисковать он не намерен. — Ключи. Антон тянется к внутреннему карману пиджака, но Арсений его опережает, перехватывая связку ключей. Галстук снова играет роль поводка, за который Шастуна выводят из клуба прямо на парковку. С другом попрощаться не остаётся времени: впрочем, это не так сейчас важно. Они толком и не были знакомы, Антон пришёл-то только из-за приличия и потому что Серёжа пригласил. В любом случае, обязанным он себя не чувствует, поэтому со спокойной душой следует за Арсом, не задавая лишних вопросов. Его всегда поражало умение женщин бегать и выделывать невероятные трюки на каблуках, но когда это делает Арсений, то оценка реальности и вовсе летит в тартарары. Походка ни на одну секунду не теряет свой шик: остаётся модельной всю дорогу, даже когда парик сбивается и слегка спадает с волос. Для нахождения монстрических размеров машины не приходится даже использовать звук сигнализации. Кто-то скажет, что такую машину среди кучи других различить раз плюнуть, Антон же предпочтёт верить в то, что Арсений на неё засматривался — хотя тут вернее будет сказать «засматривался на хозяина машины». При нормальном освещении Шастуну удаётся разглядеть столь знакомое, но такое непривычное лицо. Тушь всё же слегка растеклась; от помады ничего не осталось, лишь разводы на уголках губ; румяны естественные от быстрой стремительной ходьбы, а кожа сияет не только от испарины, но и блёсток, которые некогда так сильно ненавидел Арсений. — У тебя есть дома выпить? — вопрос доходит не сразу, где-то после десяти секунд Антону удаётся вспомнить, что что-то у него да есть. — Пиво, — думает чутка, — вино ещё есть, половина вроде, или больше, или вся бутылка? А зачем спросил? — Понадобится, — сказав это, Арсений выезжает с парковки на главную дорогу. Последующих вопросов не следует, но это не значит, что их нет. Дайте шанс, и рот Антона будет не закрыть из-за потока вопросов, которым конца и краю нет. Наверняка, по этой причине он сам довольствуется тишиной, изредка позволяя восхваляющим Арсения мыслям выскакивать в голове. Вместе с тем Антон вновь ощущает это настораживающее чувство. Вот опять он позволяет делать с собой всё, что другому — пускай и не чужому или незнакомцу — взбредёт в голову, перекладывая чуть ли не ответственность за свою жизнь на чужие плечи, чтобы расслабиться в забытье хотя бы на пять минут. А что дальше? Забрать ту же ответственность, но ощущать её в десять раз тяжелее. Плечи уже не те — отвыкли они. Внутри бурлит страх, но желание — или слепая отвага — сильнее. Поэтому он — ведомый. Пальцы живут своей жизнью, роются в карманах пиджака и достают пачку сигарет. Внутри осталось не так много — штук пять точно есть, но не факт, что их хватит на сегодняшний вечер. Минуту он мешкается: а надо ли предлагать Арсу? Думается, что да, а если тот не захочет, то сам откажется, а Антон в конце концов должен ведь показать свои манеры. Лишние — коими он сам их так окрестил — вопросы не сыплются, когда они прибывают к дому Шастуна. Лёгкая заторможенность присутствует, но в остальном от трезвенника Антон ничем не отличается. — Боже, — шепчет себе под нос, но Арсений всё слышит и спрашивает: — Ничего, просто представил, что подумают соседи. — Что такой, как ты, не достоин такого, как я, — пожимая плечами, отвечает Арсений. Видно, как он горд своим колким ответом. Антон же хочет оставить на этих плечах поцелуй, а, будь больше смелости, след своих зубов. Смелая мысль, да жаль, чтобы её исполнить, придётся пройти через тернии Арсового позволения. Соседей они по пути не встречают, чему оба несказанно рады. Хочется обойтись без клоунского представления «пятьдесят оттенков пиздежа», дабы не вызвать подозрений. Арсению достаточно было мерзких перешёптываний на танцполе, а здесь и подавно. Наконец они оказываются в тёмной квартире. Антон не неряха, но двухдневный беспорядок даёт о себе знать хаотично разбросанными вещами. Нет бы всё в одну кучу сложить и в угол или корзину. Впрочем, зная Антона, тот разберётся с ними на выходных, если будет время. При входе лакированные туфли Шастуна занимают своё место на полке, пока каблуки Арсения дальше стучат по полу до самой гостиной. Возражений не последовало, не потому, что Антон и сам грешит ходьбой по квартире в грязной уличной обуви, а потому, что в данный момент он не хозяин. Ни своей квартиры, ни выбора, ни жизни. И ему от этого удивительно хорошо. — Сядь, — указывает ему Арсений на синий диван. Медля, Антон присаживается, держит спину ровно и кладёт руки на колени, когда слышит: — Ты не понял, — холодно проносится Арсением, — я сказал «сядь!». Внутри что-то сжимается, трескается, а потом разваливается на части — скорее всего, самоконтроль Антона. Ноги подгибаются, тело тянет вперёд, дабы удобнее сесть на пол, не отбив и так не молодые больные коленки. Ткань брюк нехотя тянется, из-за чего он делает мысленно заметку — в следующий раз взять на размер больше. Арсений тем временем хозяйничает на его кухне. Шарится недолго в холодильнике, открывает и закрывает шкафы, умывает руки и чем-то гремит. Закрыв глаза и ориентируясь на одни звуки, можно подумать, что «жёнушка» за плитой химичит. Если бы Антон озвучил эти мысли, он более чем уверен, получил бы по губам лопаткой. Вальяжной походкой «от бедра» он возвращается из кухни с одним бокалом в одной и бутылкой вина во второй руке. Красное «Château Margaux», дорогое — настолько, что Антон, имея достаточно денег, не покупал его сам. Смутно он припоминает, откуда у него аж целая бутылка трёхмесячной зарплаты среднестатистического жителя Воронежа в холодильнике: друзья скинулись ко дню рождению. Выбор необычный, но трудно подобрать подарок тому, кто может купить себе всё сам. Положив открытую бутылку — как раз таки с ней так шумно возился на кухне — и бокал на журнальный столик, приставленный вплотную к стене под телевизором, Арсений пододвигает стул ближе к себе и садится на него. Демонстративно медленно закидывает ногу на ногу так, чтобы ткань платья максимально задралась вверх по бедру. От такого резинка чулка и лямка на правой ноге встают перед носом Антона. Тот шумно сглатывает, невольно вспоминает прошлый раз, который он испортил, и облизывает пересохшие губы. Ощущение всё равно, что провести сухой мочалкой по каменной статуе, будто вся слюна вылилась ещё на танцполе. А быть может, из-за воспоминаний о первом разе, грубо говоря. Вместо платья — средней длины юбка-карандаш, белая блузка и пиджак под цвет низких каблуков: сложно было поверить, что это Арсений. Тот самый коллега, которого Антон видит чаще, чем своё отражение в зеркале. — Как мы мило глазками хлопаем, — внезапно тянет Арсений, наливая немного вина в бокал. Антон отмирает не сразу: слышит голос, но внимание привлекает звук льющейся жидкости. В голове чётко проносится мелкий, но значимый факт — Арсений не любит вино. Может выпить, если нет выбора, но целенаправленно никогда не потребует его. Смакуя каждый глоток, Арсений опустошает бокал наполовину и смотрит вниз. С самого начала «воспитательных уроков» Антон не шелохнулся ни влево, ни вправо, даже писка не издал, хотя вопросов тут цепь вагонов. — Не хочешь что-то сказать? — раздаётся голос сверху. — Что ты хочешь услышать? — Антон правила знает: задали вопрос — отвечай, не делай лишних движений и не самовольничай. А о воле и речи быть не может. — Не знаю, — фальшиво тянет Арсений, а после с хищной ухмылкой снимает с правой ноги обувь и надавливает ею на пах Антона, отчего тот шипит и слегка стонет. — Получилось тише, чем я хотел. Сдерживаешь себя? — Нет, — сквозь всхлип отвечает Антон. Глаза бегло смотрят то на довольного Арсения с чеширской улыбкой, то на его ямки ключиц, которые сильно впали из-за позы, то на пальцы ног, что скрыты за тканью капрона и так одурманивающе давят на его возбуждение. Такими темпами Антон грозит получить косоглазие, но цена, как он считает, справедлива за такую красоту. Правда не ясно, насколько справедливы его мучения. — Хочешь большего? — чутка хриплым и совсем «неженственным» голосом задаёт вопрос Арсений. Антону на миг думается, что характер он носит риторический, ведь оба знают ответ, но нет. От него ждут ответа, которым служит активный кивок. Давление усиливается, заставляя издать чуть ли не позорный писк, и также быстро исчезает. Стон протеста звучит мгновенно, за что Арсений толкает ногой в грудь так, чтобы Антон прижался спиной к передней части дивана. Из-за согнутых колен такая поза предоставляет только дискомфорт и боль, но он терпит. — Антош, не так быстро! Сидеть! — дразнит. — Мне надо убедиться, что ты не передумаешь, не скажешь, что это помутнение, быть может, даже признаешься, что тебе такое нравится. Дыхание распирает не то от его слов, не то от прижатой к груди ноги. Как бы ни было тяжело дышать, да и думать, Антон против, чтобы она исчезала с него полностью, а лучше вернулась обратно на возбуждённый член. — Нравится, — отвечает, сжав зубы, но Арсений делает вид, что не расслышал, театрально убирая прядь искусственных волос за ухо. — Нравится! — чётче и громче произносит Антон. Боль в груди уменьшилась, от чего получилось сделать полноценный вдох и тут же задержать дыхание. Нога переместилась выше, поддев подбородок так, что Антону приходится смотреть на Арсения. У него на лице улыбка, которая смотрелась бы эффектнее, будь на ней красная помада. Признание — то, что было нужно Арсу и то, от чего так долго бегал Антон. Своё он получил, но, судя по тому, что нога начала давить на кадык, на этом он не остановится. Боли нет, давление не сильное, однако ощущения распирают изнутри. Кровь от головы приливает к члену, который скоро порвёт ткань брюк. С горла нога перемещается на плечо, толкает Антона сильнее к дивану и спускается обратно к груди. Кончики пальцев за сеткой капрона щекочут его поверх рубашки и больновато давят на рёбра. Антону хочется попросить сильнее, но процесс всецело в руках, или вернее сказать — ногах Арсения. Их длина позволяет делать невероятное, не вставая с места. Годы в пластическом театре показывают свои плоды: вряд ли кто-то мог тогда подумать, что ими будут ублажать коллегу. Но всякое бывает, и годы работы на тематических вечеринках это доказывают ничуть не хуже. Выпирающий бугорок льстит Арсу, пускай он и знает о том, как действует на Антона. Того на секунду становится жаль: брюки узкие, отчего возбуждение доставляет боль, нежели удовольствие. Проскакивает мысль помочь ему и прекратить эти муки, но протяжные стоны и тихое надрывное дыхание звучат слаще и вкуснее любого вина. — Хороший такой, когда послушный, — нога давит на живот, что отзывается спазмом внутри и мычанием от Антона. — Расстегни молнию на брюках, не хочу, чтобы чулки порвались. Трясущимися руками Шастун выполнят сказанное. Два раза пальцы подводят, чуть ли не царапаются о молнию, но в итоге открыть удаётся. С глазами, полными гордости за свой успех, он смотрит на Арсения в ожидании более активных действий, но тот по прежнему сидит, положив ногу на ногу, и улыбается, попивая остатки вина из бокала и наливая новую порцию. — И всё? — вопрошает Арсений высоким голосом, как у настоящей леди с сорок вторым размером каблука. Антон сводит брови друг к другу, не понимая, а что ещё делать, пока чужой взгляд не направляется чуть ниже — к самому паху. Тут ясно без слов, но убедиться хотелось наверняка, посему он не отрывает глаз от Арсения, с которого не спадает улыбка. Вынув член из брюк, Антон ощущает такое облегчение, что готов спустить прямо сейчас, но сдерживается. По головке размазана смазка, отчего та блестит на слабом свету. Ухищрённых манипуляций Арсений не делал, однако орган полностью возбуждён. Не хватает только заметной пульсации, как в порно, но это не важно. Как бы Арсений ни старался сохранять хладнокровие, вожделение даёт о себе знать. Картина столь покорного Антона выбивает землю из-под ног, заставляя ощущать себя окутанным пеленой эйфории. Из череды пошлых фантазий его пробуждает боль в нижней губе — прикусил и даже не заметил. Антон же готов выть волком или любым другим животным, лишь бы позволили прикоснуться. К себе, к Арсу, хоть к диванной подушке — к чему угодно, лишь бы избавиться от возбуждения, которое бьёт через край. Что мешает ему просто подрочить на вид изумительных стройных ног и уснуть крепким сном медведя в спячке? Арсений не разрешает! Больше и не надо причин. — Блять, — не получается сдержаться, когда пальцы ног касаются влажной от смазки головки. — Какие мы стали нежные, — капрон противно чувствуется мягкой кожей, но против он и слова не скажет. Пусть давит. Сильнее. Сильнее. И ещё. И… — Сука, — Арсений убирает ногу, наблюдая, как Антон тянется за ней, но тщетно. Руки не связаны, ноги свободны, хоть и в неудобной позе, но чувство закованности в кандалы его не покидает. Ладони прижаты к собственным бёдрам словно суперклеем, без возможности развести их в стороны, что забавляет Арсения ещё больше. В зелёных глазах, которым для полной картины не хватает слёз, высвечивается яркое и истошное «Пожалуйста». За ним ещё река просьб, мольб и скулежа. Градус повысился, оба чувствуют жар: по вискам Антона стекает пот, а у Арсения как всегда течёт макияж. — Жарковато у тебя, — обмахивается рукой Арсений и снимает второй каблук. Жарко? Может быть. Антон горит с самой встречи на вечеринке и понятия не имеет, действительно ли так жарко или он просто привык. Арсений ёрзает на стуле, кладёт ноги рядом, но прижимает их друг к другу так, что ничего не увидеть. Теперь Шастуна можно официально внести в реестр извращенцев, которые подсматривают под юбки дам. Шалость скрыть не удаётся, за что Арсений отстраняет его от себя ногой. Не ясно — наказание это или похвала? — Как не стыдно, — стопа снова давит на член, даже сильнее, чем прежде. — Сука, — Антон сегодня обходится одними матами. Наблюдение за попытками потереться о ногу, почувствовать хоть что-то большее, чем давление, сводят его с ума. В парадигме Арсения это наказание, Антон же считает, что это пытка, которую нужно запретить на законодательном уровне. Мольбы в кои-то веки снизошли до Арсения, и пальцы его ног сквозь ткань чулок прошлись по всей длине возбуждённого члена. Впервые за вечер Антон стонет от блаженного удовольствие без примесей боли или раздражения. Сухо, даже слишком, отчего трение не идёт. — Сними, — Арсений откидывается на спинку стула, вытягивает правую ногу вперёд и задирает вырез платья, чтобы виднелись резиновое кружево и лямка, идущая к поясу. Всё теми же дрожащими руками Антон тянется к застёжке, но тут же получает шлепок по ладони. Вопрос во взгляде задаётся сразу, на что в качестве ответа получает: — А зубы тебе на что? — Ты меня решил убить? — хрипло и тихо спрашивает Антон, наблюдая, как Арсений отпивает ещё немного вина. — Дорогой, — произносит, не вкладывая в обращение это значение, — если бы я хотел — ты бы кончил себе в штаны ещё в клубе. Будь послушным. Капля слюны падает на ткань, впитывается и расплывается пятном. Нос щекочет нежную кожу ляжки, испытывая терпение и выдержку Антона. Лавандовый гель, который Арсений не меняет с шестнадцатого года, словно въелся в лёгкие Антона и пустил свои корни: он витал в воздухе всегда в гримёрке, на съёмочной площадке и вещах Антона. «Сука, я еле руками эту хуйню открою, а тут…», — злится, когда застёжка не поддаётся. О целостности зубов никто не задумывается: главное чулок с ножки снять. Ступня держится на его паху, приятно давит, щека Антона с лёгкой щетиной лежит на бедре Арсения и не хочет отрываться, но приходится. Зубы поддевают край, крепко держат и спускают ткань медленно вниз. Шастун не упускает возможности вдохнуть запах лаванды с кожи Арса и положить ладони на чужую икру. Дабы полностью снять чулок с ноги, приходится согнуться в три погибели и чуть не кончить в штаны, как говорил Арсений. В чулках довольно жарко, потому первым делом разминаются пальцы ног, которые успели также пропечься в обуви. «Ножка должна дышать» — девиз, если не образ жизни Арсения. Длинная, чутка сложившаяся в нескольких местах ткань висит серпантином. Антон не думает разжать зубы и откинуть её в сторону, ему и так хорошо: почти на четвереньках, с чужим чулком во рту и болтающимся голым хуем. Нормально. Второй снять труда не составило, и на сей раз Антон сам медлил. Хотел подольше к ним прикасаться, прижимать и ощущать, как пальцы то и дело невзначай касаются его члена. Зажав в зубах шершавую ткань, Антон ждёт и дожидается. — И как мне теперь ходить в тапках в офисе перед тобой? — вздыхает Арсений, явно переигрывая. Антон еле слышно хмыкает: будто ему когда-то мешало знание его тайного — хотя не очень — фетиша. Как миленький разгуливал босой везде, где можно и нельзя, словно весь мир — фильм Тарантино. Пальцы правой ноги накрывают головку. Она слегка скользкая от смазки, но не достаточно, чтобы можно было спокойно подрочить. Несмотря на это, Арсений пытается — Антон заслужил и достаточно наказан. Приложив немного усилий, он обхватывает головку большим и указательным пальцами ноги. Громкий стон раздаётся от столь незначительного движения. Антон готов откинуться не только на диван, но и в мир иной от переполняющих чувств. Руки его поневоле тянутся к гладким икрам, чтобы притянуть и поцеловать коленку. Если впечатать губы сильнее, то он встретит лёгкое покалывание — Арсений не часто бреет ноги, но если и делает это, то только бритвой на короткое время; Антон иногда подмечал. Они, конечно, стоят друг друга: один в «даму» переодевается и ходит в тематические клубы, а иногда на мероприятия, где все всех знают, второй же обожает ноги — его ноги. Они знакомы много лет, но только недавно начали узнавать друга друга. Антона трясёт. Ленивая дрочка прекрасна, но не приближает его к оргазму. Арсений тоже порядком устал, но завершать всё так быстро не входит в его импровизированный план. Ноги исчезают с члена, оставив Антона с разбитыми надеждами на скорый оргазм. Он начал протестовать, но помимо мычания ничего не предпринял. Арсений лишь пожал плечами, мол, ну не дуйся ты так. Бокал снова наполняется вином, ноги тянутся к Антону, ложатся на его согнутые колени аккурат рядом с членом, что выгнулся влево под собственной тяжестью. Сделав глоток, морщит лицо и спрашивает у него: — Всё же вино не мой напиток, — цокает Арсений и тянет бокал к Антону, чтобы тот выпил. Но когда рука тянется взять бокал, содержимое выливают. На ногу. На правую ногу, по которой она стекает вниз струями, доходит до пальцев и каплями падает на пол. Правильным было решение убрать ковёр к чёрту, иначе это очередные несколько тысяч на ветер. Антон замирает, совершенно сбитый с толку. Нет, он понимает, что от него хотят, но крови, чтобы думать, в голове нет. Потому единственной реакцией на всё грешное остаётся болючее пульсирование члена и желание получить разрядку. Арсений, видя заторможенность своего коллеги, приближает пальцы ног к его губам, но не толкается. Ждёт его. Первыми их касаются губы Антона. Что-то похожее на осторожное касание на грани нежного поцелуя. Язык сначала слизывает капли сладкого вина с собственных губ, после проходится по пальцам, забирая свисающие капли. Физически Антон твёрд, как каменной забор, который стоит у них на даче со времён его прадеда. Ментально он кончился десять минут назад, а сейчас осколки ничтожно светлого, что в нём были, медленно превращаются в пыль. Ему настолько хорошо, что аж ахуенно и больно, но оргазм он испытал достаточный. Ладонь придерживает пятку, пока юркий язык слизывает всё с верхней части ноги, чутка кусает лодыжку. Вкус дорогого «Шато» теряется за нотками самого Арсения, который ощущается, как что-то запретное и манящее, что-то совсем родное и совершенно чужое. Сам Арсений по уровню возбуждения мало чем отстал от Антона. Платье не скрывает вставший член, который успел оставить мокрое пятно смазки на ткани. «Блять, оно же напрокат», — проносится в голове проклятие. Так-то он не планировал закончить вечер ублажением вином и ногами. Язык Антона — удивительный орган. Длинный, шершавый, юркий и такой влажный. За две минуты он почти полностью вылизал ногу от вина, но решил на этом не останавливаться. Он проходится от самих пальцев до колена и движется вверх по бедру, пока не встречает сопротивление. — Куда мы лезем? — Пить хочу, — отвечает молниеносно и возвращается дальше соскребать остатки вина. Всё ближе и ближе заглядывает под подол платья, пока чужая рука не отстраняет его назад за короткие волосы. Не больно, однако не очень приятно. Антон садится на пол, в этот раз колени не страдают, лишь задница ноет. «Просьбу» Арсений выполняет. Льёт ещё вина, подносит к лицу Антона, который тут же принимается облизывать пальцы и даже кусать их, полностью засунув в рот. Вторую ногу он прижимает к члену Антона: не пытается дрочить, в его позе без растяжения спины трудно такое сделать. Со временем смелость прибавляется, как и скорость трения. Смазки достаточно, чтоб совершать лёгкие манёвры без риска навредить половому органу. Антон стонет с набитым ртом, держится рукой за лодыжку Арсения и двигает ею, давя сильнее. К стонам Шастуна присоединились Арсовы с периодической одышкой. Вот снова пик, ещё чуть-чуть, почти близко, и опять Арсений убирает ноги. Поджимает к себе, улыбается устало, но довольно, а Антон выть готов. Слишком больно. — Пожалуйста, — с головки стекает капля смазки вперемешку со спермой — ничтожно мало. — Увы, — выпивает остатки вина, — вино закончилось. Антон скрипит зубами, хочет запротестовать, на крайний случай лечь и вопить, как ребёнок, которому не купили желанную сладость в магазине. Арсений, довольный собой, встаёт со стула, снимает осточертевший парик, подходит к Антону и просит помочь открыть молнию на платье. Тот на него смотрит озадаченно. — Хочу принять душ или ванну, — прижимается кокетливо. — Поможешь смыть вино с ног? Он не отвечает «да», «конечно» или «само собой». Нет, Антон облизывает свои губы и высовывает наружу свой длинный шершавый язык. Поможет с радостью.