В объятиях чужой гравитации

Утро наступило мягко, без резкого стука в дверь и без ведра ледяной воды. Иоанна проснулась сама, когда первые лучи солнца пробились сквозь плотные шторы её номера, рисуя на полу золотистые полосы. Потянулась, чувствуя, как мышцы, ещё не отошедшие от долгой дороги, отзываются привычной, почти приятной болью. Вчерашний день вымотал её не физически — морально. Бесконечная игра с Эрвином, его взгляды, его голос, его спокойствие, которое бесило больше, чем любая открытая агрессия Леви. Леви хотя бы был честен в своей ярости. Эрвин же всегда оставался загадкой — даже когда говорил, даже когда смотрел, даже когда молчал. Она откинула одеяло и прошла в небольшую, но роскошную по меркам этого мира душевую, примыкавшую к её номеру. Горячая вода — настоящая, почти обжигающая — лилась из латунного рожка, и Иоанна позволила себе постоять под ней дольше обычного. Капли стекали по лицу, по шее, по плечам, смывая остатки сна и тревоги. Вернулся ли Эрвин вчера? Она не слышала его шагов в коридоре, не слышала, как хлопнула дверь соседнего номера. Возможно, он задержался дольше обещанных трёх часов. Возможно, не вернулся вовсе. А возможно, вернулся тихо, как и всё, что он делал, — незаметно, по-кошачьи, оставляя за собой лишь тень и вопросы без ответов. «Какая разница, — подумала она, выключая воду. — Это не моё дело. Он мне не муж, не любовник, не брат. Сам говорил». Вытеревшись пушистым полотенцем (ещё одна роскошь столицы), Иоанна подошла к платью, висевшему на спинке стула. Красный шёлк переливался в утреннем свете, как жидкий рубин. Она провела пальцами по ткани — гладкой, прохладной, струящейся, — и усмехнулась. Две зарплаты Эрвина. Две зарплаты командора Разведкорпуса, потраченные на то, чтобы она выглядела как оружие. Или как дорогая игрушка. С какой стороны посмотреть. Одевалась она медленно, тщательно. Тонкие бретельки легли на плечи, едва ощутимые, почти невесомые. Ткань обняла тело, как вторая кожа, подчеркнула талию, грудь, изгиб бёдер. Разрез, начинавшийся у левого бедра, при каждом движении открывал ногу до середины бедра — ровно настолько, чтобы заставить мужчин задерживать дыхание, но недостаточно, чтобы выглядеть вульгарно. Тонкая работа. Дорогая работа. Туфли на высокой шпильке завершили образ. Иоанна выпрямилась, привыкая к новой высоте, к новому балансу. В Москве она редко носила каблуки — предпочитала кроссовки, берцы, удобную обувь, в которой можно бегать, драться, жить. Но здесь... здесь каблуки были частью униформы. Частью доспехов. Она села перед зеркалом и занялась лицом. Тональный крем, чуть более тёмный, чем её бледная кожа — чтобы скрыть следы усталости и придать лицу тёплый, сияющий оттенок. Тени на веках — светло-золотистые, почти незаметные, лишь подчёркивающие глубину карих глаз. Тушь — длинные ресницы стали ещё длиннее, ещё выразительнее, обрамляя глаза чёрными крыльями. Губы она накрасила алым — тем же оттенком, что и платье, — и они засияли, влажные и манящие. Волосы, обычно собранные в строгий хвост, она оставила распущенными. Длинные шоколадные локоны, мягкие и волнистые, упали на плечи, на спину, обрамляя лицо. И шрам. Тонкий, ещё розовый, идущий от скулы почти до уголка губ — след от кинжала Леви, оставленный в их первую встречу. Иоанна провела по нему пальцем, и её губы тронула усмешка. В Москве она бы переживала из-за такого шрама. Здесь — нет. Здесь он был частью её. Частью той женщины, в которую она превратилась. Он придавал ей шарм. Опасный шарм. Из зеркала на неё смотрела почти та же девушка, что когда-то ходила по московским улицам, бегала в фитнес-центр, гоняла на паркуре. Почти. В глазах появилось что-то новое — холодный блеск, которого раньше не было. Уверенность, граничащая с дерзостью. Опасность, притаившаяся в уголках губ. Она больше не была просто Иоанной Соколовой, девушкой из Москвы. Она была Иоанной Соколовой, женщиной, выжившей в мире титанов. Женщиной, победившей Аккерманов. Женщиной, которая сегодня войдёт в зал, полный врагов, с улыбкой на лице и сталью в сердце. В дверь постучали. Ровно, чётко. Три удара. Иоанна поднялась, одёрнула платье, поправила волосы и направилась к двери. Открыла. Эрвин застыл на пороге, как статуя. В его голубых глазах, обычно холодных и расчётливых, промелькнуло что-то новое — то, что она не видела раньше. Не просто оценка. Не просто признание. Что-то более глубокое, почти... благоговейное? Его взгляд медленно, очень медленно, скользнул по ней — от распущенных волос до босых ног (туфли она ещё не надела), от тонких бретелек до алых губ, от шрама на щеке до глубокого разреза на бедре. Он смотрел на неё, и молчание затягивалось, становилось густым, осязаемым. — Пора, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал ниже обычного, с лёгкой, едва заметной хрипотцой. Иоанна усмехнулась уголком губ. Она видела: он сбит с толку. Эрвин Смит, великий тактик, человек, который всегда контролирует всё и вся. И он сбит с толку женщиной в красном платье. — Дай мне минуту, командор, — сказала она и, развернувшись, прошла обратно в комнату за туфлями. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на том, как шёлк обтягивает талию, как двигаются бёдра при ходьбе. Не оборачиваясь, она надела туфли, став ещё выше, и вернулась к двери. — Теперь готова. Они вышли в коридор и направились к лестнице. Иоанна ступала осторожно, привыкая к высоким каблукам на мраморных ступенях гостиницы. Эрвин держался рядом, и его рука то и дело касалась её локтя — легко, почти случайно. Или не случайно. Внизу их уже ждала карета. Чёрная, лакированная, запряжённая парой гнедых лошадей. Символ статуса. Символ богатства. Эрвин открыл перед ней дверцу и подал руку, помогая подняться. Иоанна приняла помощь — сегодня она играла роль леди, — и села на мягкое бархатное сиденье, обитое тёмно-бордовой тканью. Эрвин сел напротив, захлопнув дверцу. Карета тронулась. За окном поплыли улицы Митраса — чистые, широкие, освещённые закатными лучами солнца. Но внутри царил полумрак, разрезаемый лишь редкими проблесками уличных фонарей. И напряжение. Густое, плотное, как сироп. Иоанна сидела, закинув ногу на ногу. Разрез платья приоткрыл бедро, и она заметила, как глаза Эрвина на мгновение скользнули вниз, прежде чем он заставил себя отвести взгляд. Она усмехнулась про себя, но ничего не сказала. Пусть смотрит. Для того и куплено это чёртово платье. Минуты тянулись в молчании. Слышен был только стук копыт по булыжной мостовой да скрип колёс. Эрвин сидел прямо, положив руки на колени, и смотрел в окно. Но его челюсти были чуть более сжаты, чем обычно. А на виске, чуть ниже линии светлых волос, билась едва заметная жилка. — Ты шикарно выглядишь, — произнёс он наконец, не поворачивая головы. Иоанна медленно перевела на него взгляд. Усмешка на её губах стала шире. — Я знаю. Короткий ответ. Дерзкий. Самодовольный. Именно то, что он ожидал услышать. И именно то, что должно было вывести его из равновесия. Эрвин наконец повернулся к ней. В его голубых глазах отражался тусклый свет каретных фонарей, и Иоанна увидела в них ту самую бурю, которую он так мастерски скрывал. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать — возможно, колкость в ответ, а возможно, что-то совсем иное, — но передумал. Только чуть качнул головой и снова отвернулся к окну. Оставшуюся дорогу они ехали молча. Карета остановилась перед огромным зданием, сиявшим сотнями огней. Высокие арочные окна, мраморные колонны у входа, широкая лестница, по которой поднимались разодетые гости. Это не было похоже на военный штаб — скорее на дворец или роскошный особняк, переоборудованный под приёмы высшего света. Музыка, доносившаяся изнутри, была тихой, струнной, обволакивающей. Пахло цветами, дорогими духами и чем-то сладким — кажется, шампанским. Эрвин вышел первым и снова подал Иоанне руку. Она оперлась на неё, ступая на мостовую, и на мгновение их пальцы сплелись — его, тёплые и сильные, и её, холодные от вечерней прохлады. Он чуть задержал её руку в своей, прежде чем отпустить. У подножия лестницы их уже ждали. Военный — высокий, сухопарый, с седыми висками и нашивками гарнизона на парадном мундире. Он приветственно вскинул руку и шагнул навстречу. — Командор Смит! — его голос был громким, раскатистым, полным фальшивого радушия. — Какая честь! А это, должно быть, ваша очаровательная спутница, о которой я столько слышал? Иоанна чуть прищурилась. «Столько слышал»? Значит, слухи уже разлетелись. Интересно, какие именно. Эрвин изобразил вежливую улыбку — ту самую, дежурную, за которой скрывались тысячи расчётов. — Добрый вечер, полковник Вайс. Рад видеть вас в добром здравии. Позвольте представить: моя спутница, Иоанна Соколова. Полковник Вайс склонился в полупоклоне, и его глаза — маленькие, цепкие, оценивающие — быстро обежали фигуру Иоанны с головы до ног. Она видела этот взгляд. Так смотрят на товар перед покупкой. — Госпожа Соколова, — произнёс он, выпрямляясь. — Вы сегодня затмеваете звёзды. Командор, вам невероятно повезло. — Благодарю, — сухо ответила Иоанна, не удостоив его улыбкой. — Но везение здесь ни при чём. Я сама выбираю, с кем мне быть. Полковник на мгновение опешил, но тут же рассмеялся — слишком громко, слишком наигранно. — Остра на язычок! Люблю таких. Проходите, проходите. Командор Пиксис уже внутри, ожидает вас. Они поднялись по лестнице. Эрвин чуть наклонился к Иоанне и прошептал, едва шевеля губами: — Полковник Вайс — один из тех, кто, возможно, причастен к перенаправлению поставок. Будь с ним осторожна. Он опасен. — Как и я, — ответила она, не поворачивая головы. Двери распахнулись. В лицо ударил свет сотен свечей, запах духов и вина, гул голосов. Приём был в самом разгаре. И где-то там, впереди, среди золота и шёлка, ждала игра, к которой Иоанна готовилась всю дорогу. Игра, в которой красное платье было её доспехами, а улыбка — оружием.