В объятиях чужой гравитации

Зал встретил их ослепительным сиянием сотен свечей, отражавшихся в хрустальных подвесках огромных люстр, в золочёных рамах зеркал, в блеске драгоценностей на шеях и запястьях дам. Высокие своды терялись в полумраке, музыка лилась откуда-то с балкона — струнный квартет играл что-то тягучее, меланхоличное, совершенно не подходящее к тому напряжению, которое Иоанна ощутила, едва переступив порог. Здесь пахло не кровью и порохом, как на поле боя, а духами, вином и властью. Приторной, концентрированной, опасной. Эрвин шёл рядом, чуть впереди, прокладывая путь сквозь толпу разодетых гостей. Его рука лежала на её талии — этот жест появился сразу же, как только они вошли, собственнический, уверенный, не допускающий возражений. Иоанна бросила на него быстрый взгляд, но промолчала. Сегодня она играла роль. Сегодня её тело было инструментом, а улыбка — щитом. Игра началась. Они не прошли и десяти шагов, как к ним направился первый гость — высокий, грузный мужчина с пышными усами и массивными перстнями на пухлых пальцах. Торговец, судя по одежде — добротной, но лишённой вкуса, как и он сам. — Командор Смит! — его голос был громким, маслянистым, полным фальшивого радушия. — Какая честь! А кто эта ослепительная леди? Эрвин чуть склонил голову, и его рука на талии Иоанны стала чуть более... настойчивой. Пальцы легли плотнее, прижимая её к его боку почти демонстративно. — Господин Дюваль, позвольте представить: моя спутница, Иоанна Соколова. Торговец схватил её руку (Иоанна едва успела её подать) и припал губами к запястью — влажно, слюняво, на грани приличия. Она с трудом подавила желание отдёрнуть руку. Вместо этого натянула на лицо вежливую, ничего не значащую улыбку — ту самую, которую репетировала перед зеркалом. — Госпожа Соколова, вы великолепны! — пробасил Дюваль, не выпуская её руки. — Командор, вы счастливчик! Где вы отыскали такое сокровище? — Сокровища не находят, господин Дюваль, — ответила Иоанна, мягко высвобождая пальцы, — они сами решают, кому показаться. Торговец расхохотался — слишком громко, привлекая внимание окружающих. Эрвин чуть сжал её талию, и в этом пожатии ей почудилось... предупреждение? Или одобрение? Она не успела разобрать, потому что к ним уже спешила следующая группа гостей. Их было много. Мужчины в парадных мундирах и дорогих костюмах, дамы в роскошных платьях, с веерами и фальшивыми улыбками. Каждый считал своим долгом подойти, поздороваться, оценить. И каждый смотрел на неё. Оценивающе. Жадно. С любопытством, смешанным с похотью. Иоанна чувствовала эти взгляды кожей — они скользили по её лицу, по шее, по груди, по разрезу на бедре. Она была центром внимания. Приманкой. И роль свою она исполняла безупречно: улыбалась, поддерживала светскую беседу, смеялась над глупыми шутками и поигрывала бокалом с шампанским, который ей услужливо вручил один из адъютантов. Рука Эрвина не покидала её талии. Иногда его пальцы чуть сжимались — собственнически, почти грубо, — когда очередной гость позволял себе слишком долгий взгляд или слишком откровенный комментарий. Один раз он привлёк её к себе так резко, что она почувствовала жар его тела сквозь тонкий шёлк платья. — Командор, — прошептала она, едва шевеля губами, пока очередной чиновник разглагольствовал о налогах, — твоя рука. Ты привлечёшь больше внимания, чем моё платье. — Это и есть цель, — ответил он так же тихо, не поворачивая головы. Иоанна усмехнулась в бокал. Эрвин Смит. Собственник. Вот уж чего она не ожидала. Следующим, кто к ним подошёл, оказался Заклай. Советник, приближённый к королевскому двору. Иоанна узнала его сразу — по манге, по описаниям, по той особой, липкой ауре, которая окружала этого человека. Невысокий, с тёмными, гладко зачёсанными волосами, в очках с тонкой золотой оправой. Его глаза — маленькие, тёмные, блестящие — пробежали по ней с головы до ног, и в этом взгляде было что-то, от чего по спине побежали мурашки. Не интерес. Не восхищение. Что-то более тёмное, грязное, оценивающее — так смотрят на редкий экземпляр в коллекции. Чертов извращенец. Иоанна помнила, чем он промышлял в каноне, и внутри у неё всё сжалось от омерзения. — Госпожа Соколова, — произнёс он, и его голос, вкрадчивый и тихий, походил на шёпот змеи. — Я много слышал о вас. Слухи, знаете ли, бегут впереди. Говорят, вы уничтожили титана голыми руками. — Всего лишь клинками, господин Заклай, — ответила она, сохраняя ледяную улыбку. — Голыми руками — это было бы негигиенично. Заклай прищурился, и его губы растянулись в тонкую, неприятную улыбку. — Остроумно. Очень остроумно. Командор, вы привели сегодня не просто спутницу, а настоящее сокровище. Я бы с удовольствием... побеседовал с ней. Наедине. В более спокойной обстановке. Эрвин напрягся — Иоанна почувствовала это по тому, как его пальцы сжались на её талии почти до боли. — Боюсь, это невозможно, советник, — произнёс он с той особой, холодной вежливостью, которая звучала опаснее угрозы. — Мы здесь по делам корпуса и не можем задерживаться. Заклай понимающе кивнул, но его глаза всё ещё были прикованы к Иоанне. — Жаль. Очень жаль. Но, может быть, в другой раз? Когда дела не будут столь... срочными? — он поклонился — чуть более низко, чем требовали приличия, — и удалился, оставив после себя ощущение липкой грязи. Иоанна выдохнула, когда он скрылся в толпе. — Я хочу помыться, — пробормотала она, и Эрвин, к её удивлению, тихо хмыкнул. — Потерпи. Главное ещё впереди. Главным оказался Дот Пиксис. Командор гарнизона, старый вояка, прославившийся своей эксцентричностью и преданностью бутылке. Он стоял у дальнего конца зала, в окружении офицеров, и держал в руке бокал с чем-то, явно более крепким, чем шампанское. Его взгляд, острый и цепкий, несмотря на возраст и количество выпитого, сразу же выхватил Эрвина и Иоанну из толпы. — Смит! — проскрипел он, и его голос, хриплый от многолетнего курения и возлияний, перекрыл гул зала. — Наконец-то! Я уж думал, ты совсем забыл старика. Эрвин подвёл Иоанну ближе, и его рука наконец покинула её талию — для приветствия. Мужчины обменялись крепким рукопожатием, и Иоанна заметила, как изменился взгляд Пиксиса, когда он обратился к ней. — А это, стало быть, та самая Соколова, о которой говорит весь штаб? — он окинул её взглядом — не похотливым, как предыдущие, а оценивающим, как полководец оценивает новобранца. — Слышал, ты уложила Леви на лопатки. Красиво. — Спасибо, командор, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Но я бы сказала, что это была ничья. С небольшим перевесом в мою пользу. Пиксис расхохотался — громко, искренне, и его смех разнёсся по залу, заставляя гостей оборачиваться. — А мне говорили, что ты дерзкая! — он хлопнул себя по колену. — Люблю дерзких. Эрвин, береги её. Такие солдаты на дороге не валяются. — Я в курсе, — сухо ответил Эрвин, и в его голосе снова послышались те самые собственнические нотки. Разговор с Пиксисом был долгим. Обсуждали поставки, состояние гарнизона, последние стычки за стенами. Иоанна слушала вполуха, поддерживая беседу редкими репликами, но её внимание было приковано к группе торговцев, стоявших неподалёку. Один из них — высокий, тощий, с нервно бегающими глазами — то и дело бросал взгляды в их сторону. Он явно хотел подойти, но не решался. Иоанна тронула Эрвина за рукав и едва заметно кивнула в сторону того человека. Эрвин, поняв сигнал, плавно завершил разговор с Пиксисом и, снова положив руку ей на талию, направил их в сторону того самого торговца. — Господин Клайс, — произнёс командор, и торговец вздрогнул, будто его застали за чем-то недозволенным. — Рад видеть вас на приёме. Как идут дела? — Командор Смит! — Клайс залебезил, рассыпаясь в приветствиях. — Дела идут... э-э-э... хорошо. То есть, так себе. То есть... ну, вы понимаете. Времена нынче неспокойные. — Это точно, — вкрадчиво произнесла Иоанна, делая глоток шампанского. — А мне говорили, что основные поставки для Разведкорпуса задерживаются. Вы, кажется, занимаетесь снабжением? Я слышала о вас. Говорят, вы очень... умелый. Клайс нервно сглотнул. Его глаза забегали ещё быстрее, пальцы, сжимавшие бокал, задрожали. — Ну, знаете, госпожа... э-э-э... Соколова? Поставки — дело сложное. Очень сложное. Мы получаем товар, но... Иногда его... перенаправляют. — Перенаправляют? — переспросил Эрвин, и его голос стал холоднее. — Куда именно? Торговец замялся, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что его подслушивают. Потом наклонился ближе и, понизив голос до шёпота, выпалил: — Военная полиция. Некоторые из них... забирают грузы. Говорят, что по распоряжению сверху. У меня нет выбора, командор! Они угрожают! Угрожают моей семье, моему делу! Иоанна посмотрела на него — на его трясущиеся руки, на пот, выступивший на лбу, на жалкое, затравленное выражение лица. Ей вдруг стало почти противно. Не от него — от всей этой игры, от этого мира, где слабых ломали и использовали так же, как и сильных, только без их согласия. Но вслух она этого не сказала. Вместо этого она склонила голову набок, и на её губах заиграла та самая, многозначительная усмешка, которая сводила с ума и Леви, и Эрвина, и, кажется, вообще всех мужчин в этом зале. — Как жаль, — протянула она, и в её голосе зазвучал мягкий, почти ласковый сарказм. — А я думала, у такого солидного мужчины, как вы, всё в порядке. С делами, с деньгами... со всем. А вы, оказывается, не можете справиться с какими-то полицейскими. Клайс побагровел. Он открыл рот, чтобы ответить, но из его горла вырвался лишь сдавленный хрип. Эрвин бросил на Иоанну быстрый, острый взгляд — то ли предупреждающий, то ли одобряющий, — и мягко, но настойчиво увлёк её в сторону, оставляя торговца переваривать услышанное. — Ты только что сделала его союзником или врагом, — произнёс он, наклоняясь к её уху. — Пока не знаю, кем именно. — Врагом? — она пожала плечами. — Он жалок. Такие, как он, не становятся врагами. Они становятся пешками. А мы только что подвинули его на одну клетку вперёд. Эрвин ничего не ответил, но в его глазах промелькнуло что-то, что Иоанна ещё не видела раньше. Уважение? Признание? А может, просто удивление — тому, что она так быстро освоилась в этой игре. Они снова двинулись через зал, когда Иоанна заметила фигуру, приближающуюся к ним с противоположного конца. Высокий, широкоплечий, в тёмно-синем парадном мундире военной полиции с серебряными нашивками главнокомандующего. Его лицо, обрамлённое аккуратной тёмной бородой, было суровым, но в глубоко посаженных серых глазах читался ум — холодный, расчётливый, привыкший оценивать и взвешивать. В отличие от многих в этом зале, он двигался без суеты, как человек, который знает себе цену и не нуждается в одобрении окружающих. Найл Док. Главнокомандующий военной полиции. Бывший друг Эрвина Смита. И — теперь Иоанна знала это — муж Мари, первой любви Эрвина. Она помнила эту деталь из манги, из разрозненных кусков канона, которые всплывали в памяти, когда было нужно. Мари — женщина, которую Эрвин когда-то любил. Женщина, которая выбрала безопасность, а не его. И теперь она была замужем за человеком, стоявшим перед ними. Иоанна бросила быстрый взгляд на Эрвина. Его лицо осталось бесстрастным, но она заметила, как дрогнула жилка на виске, как на мгновение сжались челюсти. Ревность? Сожаление? Застарелая боль? Она не могла сказать точно, но Эрвин явно был выбит из равновесия — настолько, насколько вообще мог быть выбит из равновесия этот человек. — Смит, — произнёс Найл, остановившись в шаге. Его голос, низкий и глухой, звучал ровно, но в нём слышалась старая, застарелая обида, смешанная с чем-то новым. Чем-то, похожим на торжество. — Давно не виделись. Эрвин чуть выпрямился, и его рука, лежавшая на талии Иоанны, на мгновение напряглась, прежде чем он медленно её убрал. Жест, который она не могла не заметить. — Найл, — ответил он с той же ледяной вежливостью, с какой говорил с Заклаем, но в его голосе проскользнула тень чего-то более личного. — Не ожидал увидеть тебя здесь. — Я тоже не планировал приходить, — Найл чуть склонил голову, и его взгляд переместился на Иоанну. Он изучал её — спокойно, методично, без той похоти, что сквозила во взглядах торговцев, но с холодным, профессиональным интересом. — Это, полагаю, та самая Соколова. Слухи о ней дошли даже до моего ведомства. А Мари говорила, что ты наконец-то появился на публике не один. Имя резануло воздух, как удар хлыста. Эрвин не шелохнулся, но Иоанна, стоявшая рядом, почувствовала, как от него исходит волна холодного, сдерживаемого напряжения. Мари. Первая любовь. Жена Найла. Он произнёс это имя намеренно — как оружие. Как напоминание. — Мари? — переспросила Иоанна, изгибая бровь, и перевела взгляд на Эрвина. — Командор, вы мне ничего не рассказывали. — Это старая история, — сухо ответил Эрвин, не глядя на неё. — Не такая уж старая, — заметил Найл с лёгкой, холодной улыбкой. — Мари до сих пор вспоминает тебя, Смит. Спрашивает, как ты. Жалеет, что ты выбрал корпус, а не что-то... более стабильное. Но, как видишь, жизнь расставила всё по местам. Она счастлива. У нас дом, двое детей. А у тебя, судя по всему, новая спутница. — он снова посмотрел на Иоанну, и в его глазах мелькнуло любопытство. — Должен признать, вкус у тебя всегда был отменный. Иоанна усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Её использовали как пешку в чужой игре — снова. Но она не собиралась оставаться в долгу. — Благодарю, главнокомандующий, — произнесла она, и её голос был полон того самого сарказма, который так хорошо знали Леви и Эрвин. — Приятно, когда тебя ценят не только за боевые навыки, но и за... эстетику. Но, знаете, я здесь не для того, чтобы напоминать о прошлом. Я здесь, чтобы решать проблемы настоящего. Поставки, кажется? Найл чуть прищурился, оценивая её дерзость. Затем его улыбка стала чуть шире. — Прямо в цель. Мне это нравится. Что ж, о поставках. Это моя юрисдикция, госпожа Соколова. Военная полиция имеет право проверять и изымать грузы, которые представляют потенциальную угрозу для внутренней безопасности. Ваш корпус — не исключение. — Угроза безопасности? — Иоанна фыркнула. — Продовольствие и газ для УПМ — это угроза? Или это просто удобный предлог, чтобы ослабить тех, кто реально сражается с титанами? Эрвин положил руку ей на плечо, останавливая, но она не нуждалась в остановке. Она видела, как Найл на мгновение отвёл взгляд, как его челюсти сжались — так же, как у Эрвина минуту назад. — Вы не понимаете всей сложности, — начал он, но Иоанна перебила: — Я понимаю достаточно. Я понимаю, что пока вы тут играете в политику, мои товарищи умирают за стенами. Умирают, потому что им не хватает газа. Не хватает продовольствия. Не хватает клинков. И если это — "безопасность", которую вы защищаете, то я предпочту оставаться в опасности. Найл молчал несколько секунд, потом медленно, очень медленно кивнул. Его взгляд стал холоднее. — Эрвин, у тебя всегда были талантливые люди. Но иногда их талант приносит одни проблемы. Передай своей спутнице, что военная полиция действует в рамках закона. И будет действовать дальше. — Я передам, — ответил Эрвин, и его голос был таким же холодным. Найл развернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался и бросил через плечо: — И да, Смит. Мари спрашивала, не хочешь ли ты как-нибудь зайти. По-соседски. Она скучает. Но, думаю, с твоей новой спутницей это будет... неудобно. Он ушёл, не дожидаясь ответа. Его спина, прямая и напряжённая, растворилась в толпе, но напряжение, которое он оставил после себя, всё ещё висело в воздухе, густое и осязаемое. Иоанна медленно выдохнула и повернулась к Эрвину. Тот стоял, глядя в пол, и в его глазах, обычно таких ясных и расчётливых, сейчас была пустота. — Мари? — спросила она тихо. — Твоя первая любовь? Эрвин не ответил сразу. Потом кивнул — коротко, почти незаметно. — Давно. Очень давно. — И она выбрала его? — в голосе Иоанны не было насмешки. Только любопытство. И что-то, похожее на... сочувствие? — Она выбрала безопасность, — ответил Эрвин глухо. — Я выбрал борьбу. Так бывает, Соколова. — И теперь она спрашивает о тебе. Через мужа. Это жестоко. Даже по моим меркам. Эрвин поднял на неё глаза. В них больше не было пустоты — только усталость и та самая, давняя боль, которую он так хорошо прятал. — Это жизнь, — сказал он. — Идём. Вечер ещё не закончен. И он снова положил руку на её талию — на этот раз мягче, почти неуверенно, — и они двинулись дальше, оставляя за спиной призраков прошлого. Его первой любви, которая выбрала другого. Его бывшего друга, который женился на ней. И её, Иоанны, которая шла рядом и не знала, что сказать. Впервые за этот вечер она не нашла слов для сарказма. Только молча шла, чувствуя тепло его руки и тяжесть его прошлого. И где-то в глубине души понимая, что этот человек, при всей его холодности, при всех его манипуляциях, был просто человеком. Который когда-то любил. И потерял. Эрвин отлучился с Пиксисом, оставив её одну у колонны. Перед уходом он наклонился — слишком близко, слишком интимно для публичного мероприятия — и коснулся губами её щеки. Поцелуй вышел сухим, коротким, но его пальцы на её талии сжались с той собственнической силой, которую она уже успела изучить за этот вечер. Чужая кожа, чужое тепло, чужое дыхание у виска. — Я вернусь через четверть часа, — прошептал он, и в его голосе не было и тени той холодной отстранённости, с какой он разговаривал с чиновниками. — Не натвори ничего. Иоанна проводила его взглядом и, когда он отошёл на достаточное расстояние, негромко произнесла в пространство: — Ты переусердствуешь, Смит. Ещё немного, и слухи о нашей «связи» дойдут до Леви. Представляешь, что он с тобой сделает? Ответа, разумеется, не последовало. Эрвин уже скрылся в толпе, увлекаемый Пиксисом куда-то в сторону курительной комнаты. Она осталась одна — в алом платье, с бокалом шампанского в руке, в окружении чужих лиц и фальшивых улыбок. Музыка лилась с балкона, свечи оплывали в канделябрах, гости перетекали из угла в угол, как разноцветные рыбы в аквариуме. Иоанна выдохнула и направилась к столу с напитками. Ей нужно было сменить бокал — шампанское выдохлось, да и просто хотелось чем-то занять руки. Она не успела сделать и глотка, как рядом возник мужчина. Худой, как скелет, обтянутый пергаментной кожей. Лет пятьдесят пять, может, чуть больше — возраст читался в глубоких морщинах, изрезавших лицо, и в старческих пигментных пятнах на тыльной стороне ладоней. Одет он был в тёмный, явно дорогой костюм, но сидел тот мешковато, будто с чужого плеча. От него пахло — странно, неприятно, смесью застарелого табака, камфоры и чего-то ещё, что Иоанна не смогла определить, но что вызывало безотчётную тревогу. Запах смерти. Запах тлена. — Госпожа Соколова, — произнёс он, и голос у него оказался неожиданно высоким, дребезжащим, как надтреснутый колокольчик. — Вы знакомы с капитаном Леви? Иоанна чуть прищурилась. Вопрос был неожиданным, и тон, которым он был задан, — слишком интимным, слишком знающим. Этот человек явно не был случайным гостем. — Допустим, — ответила она осторожно. — А вы, простите, кто? Мужчина растянул губы в улыбке. Зубы у него оказались желтоватыми, с тёмными промежутками, и от этой улыбки по спине Иоанны пробежал холодок. — Мы старые знакомые, — произнёс он, и в слове «старые» ей почудился какой-то особый, зловещий смысл. — Очень старые. Передайте ему это. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлёк конверт. Небольшой, из плотной серой бумаги, без подписи, без печати. Иоанна взяла его — пальцы мужчины были холодными и сухими, как у рептилии. Конверт оказался немного объёмным, но лёгким. Внутри что-то мягко перекатывалось, будто ткань или, может быть, бумажные вкладыши. Никакого металла. Никакого оружия. — Что внутри? — спросила она, не спеша убирать конверт. — Не ваша забота, — ответил мужчина, и его улыбка стала шире. — Просто передайте. Он поймёт. Она уже собиралась отойти — разговор был окончен, поручение принято, — когда старик вдруг подался вперёд и сказал: — И ещё кое-что. Ваши волосы. Иоанна замерла. — Мои волосы? — Да. Ваш цвет волос... — он протянул руку, и его пальцы, сухие и скрюченные, почти коснулись её плеча. — Шоколадный. Редкий. Прекрасный. Мне нужен локон. Для моей коллекции. Я собираю... образцы. Она отшатнулась, но старик уже выхватил откуда-то из рукава маленькие ножницы — узкие, острые, явно предназначенные для тонкой работы. Щёлк! — и прядь её волос, длинный шоколадный локон, отделилась от головы, прежде чем она успела среагировать. — Ты что, сдурел?! Иоанна схватила его за запястье — резко, грубо, выворачивая руку. Ножницы звякнули, упав на мраморный пол. Старик не сопротивлялся. Он только хрипло, надсадно рассмеялся, запрокинув голову, и в этом смехе было что-то безумное. Что-то, от чего у неё волосы встали дыбом на затылке. — Передай этому мальчишке Леви, — прохрипел он, всё ещё смеясь, — что моя коллекция значительно выросла с прошлого раза. Он знает, о чём я. А теперь отпусти. Я своё получил. Иоанна разжала пальцы. Старик одёрнул рукав, подобрал ножницы с пола и, даже не взглянув на неё, резко развернулся и исчез в толпе. Только запах — застарелый табак, камфора, тлен — остался висеть в воздухе, напоминая о его присутствии. Она постояла несколько секунд, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Конверт в руке. Срезанный локон в чужих пальцах. «Коллекция». «Мальчишка Леви». Кто, чёрт возьми, этот старик? И что связывает его с капитаном? Ответов не было. Иоанна сунула конверт в маленькую сумочку, которую ей одолжил Эрвин, и решительно направилась в сторону уборной. Ей хотелось помыть руки — от этого типа воняло смертью, и этот запах, казалось, прилип к коже, к волосам, к ткани платья. Коридор, ведущий к уборным, был полупустым и тихим. Здесь музыка звучала приглушённо, а свет был тусклее, создавая интимный полумрак. Иоанна шла быстро, цокая каблуками по мрамору, когда заметила дверь. Она была приоткрыта — достаточно, чтобы из щели пробивался жёлтый свет лампы и доносились странные, влажные, чавкающие звуки. Она должна была пройти мимо. Должна была. Но взгляд сам скользнул в щель, и то, что она увидела, заставило её замереть. Подсобка. Тесная, заставленная швабрами и вёдрами. И там, в этом тёмном, грязном закутке, стоял Заклай. Его брюки были спущены до колен. Его тощие, волосатые бёдра ритмично двигались вперёд-назад, вдалбливая в рот молоденькой девушки — то ли курсантки, судя по обрывкам формы, то ли официантки, — свой маленький, сморщенный, отвратительный член. Девушка стояла на коленях, её глаза были широко распахнуты, по щекам текли слёзы и слюна, её горло издавало жуткие, булькающие, задыхающиеся звуки. Казалось, её вот-вот стошнит. — Шире открой! — шипел Заклай, впиваясь пальцами в её волосы. — Не смей кусать, дрянь! Я сказал — шире! Да, вот так... вот так... Он двигался всё быстрее, всё яростнее, и его лицо, искажённое похотью и жестокостью, было омерзительно. И в этот момент он поднял глаза и увидел её. Иоанну. Замершую в проёме двери. Его губы растянулись в медленной, отвратительной улыбке. Он не остановился. Даже не замедлился. — Пришла присоединиться? — выдохнул он, продолжая вдалбливаться в горло несчастной. — Так и знал. Знал, что командор недостаточно тебя трахает. Вы, бабы из корпуса, все одинаковые. Вам нужно, чтобы вас имели по-настоящему. Жёстко. Грязно. Чтобы знали своё место. Девушка на коленях захрипела, её тело содрогнулось в рвотном спазме, но Заклай только сильнее надавил на её затылок. Иоанна смотрела на это — на эту грязь, на эту жестокость, на это ничтожество, которое считало себя вправе так обращаться с людьми, — и внутри неё что-то холодно сжалось. В каноне он был извращенцем. Здесь он был чудовищем. Реальным, живым, дышащим чудовищем, которое носило дорогой костюм и улыбалось на приёмах. Но она не могла вмешаться. Не здесь. Не сейчас. Слишком много глаз. Слишком высоки ставки. И если она сорвёт операцию Эрвина ради того, чтобы переломать пальцы этому уроду, — титаны за стенами станут лишь малой частью их проблем. — Не буду мешать, — произнесла она ледяным голосом, и в этом голосе не дрогнул ни один мускул. — Развлекайтесь. И она прошла мимо — прямо, не ускоряя шага, не оглядываясь. Только дверь захлопнула за собой с громким, отчётливым стуком. В уборной было пусто и тихо. Светлый мрамор, позолоченные краны, запах лаванды. Контраст был таким резким, что её чуть не стошнило. Иоанна подошла к раковине, открыла холодную воду и принялась мыть руки — долго, тщательно, яростно. Хотя она не прикасалась ни к Заклаю, ни к старику с ножницами, ей казалось, что грязь этого вечера въелась в кожу. Въелась намертво. Она подняла глаза на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела женщина в алом платье. Та же, что и час назад. И в то же время — другая. В глазах появилось что-то новое. Не холод. Не ярость. Скорее, горечь. Понимание того, что мир, в котором она оказалась, был грязнее, чем она думала. И что люди здесь были страшнее титанов. Она поправила волосы — те самые, от которых старик отрезал локон, — и заметила, что прядь справа теперь была чуть короче остальных. Никто не заметит. Кроме неё. Она поправила помаду, одёрнула платье и вышла из уборной, цокая каблуками по мрамору. Снова мимо той двери. Теперь она была закрыта. Из-за неё не доносилось ни звука. Заклай закончил свои «развлечения». В зале ничего не изменилось. Музыка всё так же лилась с балкона, гости всё так же перетекали от группы к группе, смеялись, пили, играли в свои бесконечные игры. Иоанна выхватила взглядом Заклая — он уже стоял среди гостей, как ни в чём не бывало, и что-то обсуждал с каким-то чиновником. Его лицо было гладким, безмятежным, будто он не только что насиловал девушку в подсобке. Будто это было в порядке вещей. Она огляделась в поисках Эрвина. Его не было. Пиксиса — тоже. Видимо, разговор в курительной затянулся. Иоанна подошла к столу, взяла новый бокал шампанского и сделала большой глоток, чувствуя, как пузырьки обжигают горло. Конверт в сумочке. Локон в чужих пальцах. Девушка в подсобке. И приём, который продолжался, как ни в чём не бывало. «Ненавижу, — подумала она, делая ещё глоток. — Ненавижу этот город. Ненавижу этих людей. Ненавижу это платье. И больше всего ненавижу то, что я здесь делаю». Но вслух она ничего не сказала. Только улыбнулась очередному подошедшему чиновнику и завела светскую беседу ни о чём. Иоанна допила шампанское и поставила пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта. Вечер тянулся бесконечно, как дурной сон — однообразный, удушливый, полный фальшивых улыбок и скрытых угроз. Она уже потеряла счёт людям, с которыми её знакомили, и именам, которые тут же забывала. Министры, торговцы, офицеры, их жёны, их любовницы — все они сливались в одно пёстрое, безликое пятно. Красное платье делало свою работу: на неё смотрели, с ней заговаривали, её оценивали. И она устала. Устала от этого цирка. Устала от грязи, которую видела сегодня — от старика с его коллекцией, от Заклая с его извращениями, от Найла Дока с его торжествующим напоминанием о Мари. Ей хотелось одного: чтобы этот вечер закончился, и она смогла остаться одна. Именно в этот момент она его заметила. Он стоял у дальней стены, в тени тяжёлой портьеры, и не пытался ни с кем заговорить. Высокий, поджарый, с коротким ёжиком тёмных волос и бледной, почти болезненной кожей. Его одежда — тёмный гражданский костюм — ничем не выделялась среди прочих гостей, но было в нём что-то, что заставило Иоанну замереть с бокалом в руке. Что-то неуловимо знакомое. Что-то неправильное. Татуировка. На тыльной стороне левой кисти — маленький, едва заметный символ, выглядывающий из-под манжета. Стилизованная буква "M" — или две перекрещённые линии, она не могла разглядеть с такого расстояния, — но этого было достаточно. Такой стиль татуировки не существовал в мире Стен. Такой стиль существовал в Москве. И пирсинг. Маленькое серебряное колечко в ухе — не в мочке, а в хряще, в том месте, которое обычно прокалывают только в её мире. В мире за Стенами такого не носили. Сердце Иоанны пропустило удар. Она не отводила взгляда, и незнакомец, будто почувствовав его, медленно повернул голову. Их глаза встретились. Его были светло-карими, почти жёлтыми, и в них горел холодный, оценивающий огонь — огонь человека, который знает больше, чем говорит. Который узнал её так же мгновенно, как она узнала его. Уголок его губ дрогнул в лёгкой, почти незаметной усмешке. А затем он отлепился от стены и неторопливо направился к боковому выходу из зала. Не оглядываясь. Не проверяя, идёт ли она за ним. Он знал, что идёт. Иоанна колебалась ровно секунду. Оставить зал, уйти с приёма, прервать операцию Эрвина — это было рискованно. Но возможность поговорить с кем-то из своего мира, с кем-то, кто мог знать, как она сюда попала и, возможно, как вернуться обратно, перевешивала любой риск. Она поставила бокал и двинулась следом. Она завернула за угол служебного коридора — и замерла. Он ждал её. Прислонившись плечом к холодной каменной стене, скрестив руки на груди, с той самой ленивой, хищной усмешкой, от которой по спине побежали мурашки. В тусклом свете одинокой масляной лампы его лицо — молодое, но изрезанное шрамами, с острыми скулами и тонкими, жёсткими губами — выглядело почти демоническим. Ему было не больше тридцати. — Вот ты какая, значит, — произнёс он, и в его голосе прозвучала насмешка пополам с презрением. — Иоанна Соколова. Та самая, что упала с неба и решила поиграть в героиню. Наслышан. Она замерла, оценивая дистанцию. Он знал её имя. Он знал, кто она. А она не знала о нём ничего — и это ей категорически не нравилось. — Кто ты? — спросила она ровно, не делая лишних движений. — Тот, кто знает больше тебя, — он чуть склонил голову набок, разглядывая её, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. — Тот, кто здесь гораздо дольше. И тот, кто может тебе помочь. Если ты перестанешь быть дурой. — Впечатляющая рекомендация, — отозвалась Иоанна, и уголок её губ дрогнул в усмешке. — Обычно я не доверяю людям, которые начинают разговор с оскорблений. Но для тебя сделаю исключение. Говори, что хотел. Он тихо хмыкнул, и этот смешок эхом отдался под сводчатым потолком. — Ты даже не представляешь, во что ввязалась. Ты думаешь, ты одна такая? Думаешь, ты уникальна? — он покачал головой. — Нет, Соколова. Таких, как мы, здесь всего восемь. Восемь человек, закинутых в этот мир. Я — один из них. И я здесь, чтобы предупредить тебя: ты всё делаешь неправильно. — Неправильно? — переспросила она, и в голосе зазвенел сарказм. — Что именно? Убиваю титанов? Спасаю людей? Помогаю Разведкорпусу? Просвети меня, раз ты такой умный. Он отлепился от стены и шагнул ближе. — Ты спасла Эрена, — произнёс он, и его голос стал тише, опаснее. — Ты помогла им. Ты сражалась бок о бок с этими смертниками. И теперь всё идёт совсем не так, как должно. Если Эрен запустит Гул, если всё пойдёт по канону — этот мир обречён. А ты, — он ткнул пальцем в её сторону, — ты ускоряешь этот процесс, даже не понимая этого. Ты дура, Соколова. Полезная, сильная дура, но дура. Внутри у Иоанны всё закипало, но она заставила себя сохранять спокойствие. Он говорил загадками, но в его словах чувствовалась правда. Или то, что он считал правдой. — Откуда ты знаешь канон? — спросила она. — Ты читал мангу? Смотрел аниме? — Как и ты, — он пожал плечами. — Только я здесь уже два года. Два года, Соколова. Я знаю этот мир лучше, чем ты когда-либо узнаешь. И я знаю, что будет дальше. Ты же... ты появилась и сразу влезла в самое пекло. Из-за тебя события пошли по одному месту. Из-за тебя всё рушится. — Я не просила меня сюда закидывать, — отрезала она. — Никто не просил, — он снова шагнул вперёд, и теперь между ними оставалось не больше метра. — Но раз уж ты здесь, у тебя есть выбор. Присоединяйся к нам. Помоги нам исправить то, что ты натворила. И мы расскажем тебе всё. Почему мы здесь. Как вернуться. Что на самом деле представляет собой этот мир. Иоанна молчала. Восемь человек. Он сказал — восемь. Если это правда, если он не лжёт, то где-то в этом мире есть ещё шестеро таких же, как она. Тех, кто знает мангу. Тех, кто жил в XXI веке. Тех, кто, возможно, хочет вернуться. Или, наоборот, остаться. — Что вы хотите сделать? — спросила она наконец. — Не допустить Гула, — ответил он. — Любой ценой. — Даже ценой жизни Эрена? Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Эрен — всего лишь персонаж, Соколова. Как и все они. Ты что, забыла? Для нас они просто строчки в книге. Картинки на экране. Они не настоящие. — Настоящие, — тихо возразила она. — Я видела, как они умирают. Я видела, как они любят. Они настоящие. — Ты просто привязалась, — он отмахнулся. — Это пройдёт. Присоединяйся к нам. Мы не враги. Мы — единственные, кто может вернуть тебя домой. — А если не присоединюсь? Он снова пожал плечами, и в этом жесте было что-то зловещее. — Тогда ты пожалеешь. Рано или поздно. И когда это случится — не говори, что тебя не предупреждали. Пауза затянулась. Где-то вдалеке играла музыка, доносился смех гостей. Приём продолжался. А здесь, в тёмном коридоре, решалась судьба — возможно, не только её. — Я отказываюсь, — произнесла Иоанна. — Мне плевать на твои планы и на твоих людей. Я сама решу, на чьей стороне быть. Он вздохнул — почти печально. И бросился на неё. Драка началась мгновенно, без предупреждения. Он был быстр — быстрее, чем кто-либо, с кем она сражалась до этого. Его кулак просвистел у её виска, и она едва успела уклониться, чувствуя, как воздух рассекается в сантиметре от кожи. Ответный удар — прямой в солнечное сплетение — он заблокировал легко, почти играючи, и тут же контратаковал: его нога врезалась ей в рёбра с такой силой, что из лёгких вышибло весь воздух, а перед глазами вспыхнули белые искры. — Ты даже не знаешь, против кого идёшь! — рычал он, наступая. — Думаешь, ты особенная? Думаешь, ты всесильная? Ты просто пешка, Соколова! Очередная дура, которая думает, что может изменить историю! — Зато ты — ходячий учебник по самомнению! — прохрипела она, уходя от следующего удара. Он бил методично. По рёбрам. Снова и снова. Знал, что это её слабое место. Знал, куда целиться. Его кулаки были как кувалды — тяжёлые, безжалостные, точные. Иоанна поймала один удар предплечьем, но второй, скользнув по блоку, врезался ей в бок — туда, где уже треснуло ребро. Боль взорвалась ослепительной вспышкой, перед глазами поплыли тёмные круги, но она не упала. Не могла упасть. — Ты думаешь, они тебя ценят? — шипел он, продолжая атаку. — Думаешь, Эрвин тебя уважает? Ты инструмент! Вы все — инструменты! Но ты слишком тупа, чтобы это понять! — А ты слишком разговорчив для того, кто сейчас будет лежать лицом в пол! — она извернулась, уходя от очередного выпада, и её каблук врезался ему в голень. Он взвыл, потерял равновесие на долю секунды — и этого хватило. Иоанна рванулась вперёд, схватила его за ворот и, используя инерцию, швырнула на пол. Он упал на спину, она рухнула сверху, придавив коленями его грудь. Платье затрещало по шву — плевать. Ребро горело адским огнём — плевать. Она видела только его лицо — окровавленное, перекошенное яростью, но всё ещё живое. — Кто вы такие?! — прорычала она, занося руку для удара. — Где остальные?! Как вернуться?! Он засмеялся. Захлёбываясь кровью, хрипло, безумно. — Ты ничего не узнаешь. Убьёшь меня — придёт другой. Мы везде. Мы не остановимся, пока... Она не дослушала. Её рука метнулась вниз, пальцы сомкнулись на туфле — чёрной, остроносой, на тонкой шпильке. Каблук, который Эрвин оплатил из своего кармана. Каблук, который был создан для того, чтобы привлекать мужские взгляды, а не убивать. Но сейчас он станет оружием. Первый удар — в щёку, разрывая кожу до кости. Второй — в висок, с хрустом. Третий — в глазницу. Она била методично, яростно, вкладывая в каждый удар всю боль, всю злость, всё отвращение, накопившиеся за этот чёртов вечер. За этого самодовольного ублюдка, который думал, что знает всё. За Заклая, трахающего девушку в подсобке. За старика, срезавшего её локон. За Леви, который бесился там, в штабе, и за Эрвина, который её использовал. За мир, который пытался её сломать — и не сломал. Не сломает. Хруст костей. Кровь на мраморе. Дёргающиеся конечности. Потом — тишина. Она остановилась, тяжело дыша. Каблук, красный от крови, выпал из ослабевших пальцев и покатился по полу. Под ней лежало тело — изуродованное, неподвижное. Его глаза, ещё минуту назад горящие холодным, насмешливым огнём, теперь были пусты, как у титана после удара в загривок. Иоанна медленно поднялась. Её руки дрожали, платье было порвано, рёбра горели адской болью. Она посмотрела на труп, потом на свои ладони — в крови, в ссадинах, — и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она убила человека. Не титана. Человека. Из своего мира. «Нас таких всего восемь». Он сказал это перед началом драки. И теперь эти слова эхом отдавались в её голове, пока она стояла над его телом в пустом коридоре. Восемь. Он — один из восьми. Значит, есть ещё шесть. Где они? Кто они? И сколько из них так же хотят её смерти? Где-то вдалеке играла музыка. Приём продолжался. Она наклонилась, подобрала окровавленный каблук и, хромая, побрела обратно в зал. Ей нужно было найти Эрвина. Нужно было рассказать. Или не рассказывать. Она ещё не решила. Но одно она знала точно: этот мир больше никогда не будет для неё прежним. И она сама — тоже. Тишина в коридоре давила на уши, густая, вязкая, как кровь, застывающая на пальцах. Тело лежало у дальней стены, неестественно вывернутое, неподвижное. Глаза — те самые, светло-карие, что горели насмешкой минуту назад, — теперь смотрели в потолок, остекленевшие, пустые. Каблук, сжимаемый в ослабевшей ладони, был скользким, алым, и с него всё ещё капало. Кап. Кап. Кап. Звук разносился под сводчатым потолком, как метроном, отсчитывающий секунды новой, уже необратимой реальности. Убила. Человека. Не титана. Того, кто дышал, говорил, угрожал, предлагал союз. Того, кто знал о Гуле, о восьми, о том, чего она сама не понимала до конца. Теперь он мёртв, а она стоит босая, в разорванном красном платье, с болью в рёбрах и кровью на лице, которая даже не её. Странное оцепенение сковало мышцы. Хотелось опуститься на пол, прижаться спиной к холодной стене и закрыть глаза. Хотелось, чтобы всё это оказалось дурным сном — и приём, и старик с ножницами, и Заклай в подсобке, и этот коридор с трупом. Но боль в боку, острая, пульсирующая при каждом вдохе, была реальной. И запах крови — тоже. И туфля в руке, сломанная, испачканная, бывшая ещё час назад просто дорогой обувью, а теперь — орудием убийства. Шаги. Тяжёлые, быстрые. Они приближались из глубины коридора, и тело инстинктивно напряглось, готовое к новой схватке. Но когда из полумрака выступила высокая фигура в белой рубашке, когда блеснули знакомые голубые глаза, напряжение схлынуло, оставив после себя только свинцовую усталость. Эрвин. Он шёл быстро, почти бежал, и лицо его — обычно бесстрастное, как мраморная маска, — было искажено тревогой. Настоящей, не показной. Увидев её, замер на мгновение, и взгляд его метнулся от окровавленного платья к босым ногам, к сломанной туфле в руке, к телу в конце коридора. — Соколова, — выдохнул он и бросился к ней. Его руки легли на плечи — тёплые, сильные, ощупывающие, ищущие ран. Прикосновение было осторожным, но в нём чувствовалась дрожь. То ли от гнева, то ли от страха. — Что случилось?! Ты ранена? Голос прозвучал глухо, сорванно. От него пахло табаком и тем особым, горьковатым ароматом, который всегда сопровождал Эрвина после долгих переговоров. Сейчас этот запах казался почти успокаивающим. — Нет, — голос прорезался с трудом, хриплый, чужой. — Это не моя кровь. Я… в порядке. Почти. — Чья это кровь? — он уже смотрел поверх её плеча, туда, где лежало тело, и его челюсти сжались. — Говори. — Какой-то мужчина. Напал на меня. Я защищалась. Он мёртв. Это всё, что тебе нужно знать, командор. Слова вырвались резче, чем хотелось бы, но сил на долгие объяснения не было. Эрвин на мгновение прикрыл глаза, и на его лице промелькнуло что-то сложное — облегчение, что она жива, смешанное с холодной яростью при виде того, что с ней сделали. Потом он снова взглянул на неё, и в этом взгляде больше не было растерянности. Только решимость. — Мы уходим. Немедленно. — Приём… — К чёрту приём. Ты важнее. Слова ударили сильнее, чем хотелось бы признать. Ты важнее. Не операция, не информация, не чёртовы поставки. Ты. От этого внутри что-то странно сжалось, и возражать вдруг расхотелось. Эрвин стянул с себя фрак — дорогой, чёрный, ещё хранящий тепло его тела — и набросил ей на плечи, укрывая окровавленное платье от чужих глаз. Движения были быстрыми, деловитыми, но в том, как его пальцы задержались на её плечах, поправляя ткань, чувствовалась почти нежность. А потом, даже не спросив, он просто подхватил её на руки. Мир качнулся. Рёбра пронзила острая боль, пришлось закусить губу, чтобы не застонать. Но его хватка была крепкой, уверенной, и это давало странное, давно забытое чувство защищённости. Чувство, что можно на секунду перестать быть сильной. Что кто-то другой возьмёт на себя тяжесть. Он вынес её через чёрный ход, коротко бросив охране, что женщине стало плохо. Никто не осмелился спорить. Карета ждала у служебного входа — та же, что привезла их сюда несколько часов назад. Кучер, завидев командора с ношей на руках, поспешно распахнул дверцу. — В гостиницу, — приказал Эрвин, усаживая её на мягкое сиденье. — И побыстрее. Она откинулась на спинку, прижимая к груди его фрак. Боль в рёбрах пульсировала, но сейчас она была не главной. Главным было то, что осталось позади: мёртвое тело, старик с ножницами, Заклай в подсобке. И слова незнакомца, которые всё ещё звенели в ушах. «Таких, как мы, восемь». «Ты ничего не знаешь». «Ты пожалеешь». Карета тронулась, увозя прочь от огней и музыки. Внутри было темно, только редкие проблески уличных фонарей проникали сквозь шторки, рисуя на лицах беглые золотистые полосы. Эрвин сидел напротив, и его взгляд — тяжёлый, изучающий — не отпускал ни на секунду. Он смотрел на кровь, засыхающую на щеке, на спутанные волосы, на разорванное платье, на босые ноги в пыли и чужой крови. И молчал. Это молчание было красноречивее любых допросов. — Ты ранена, — произнёс он наконец. Не спросил — констатировал. — Рёбра, — признание далось с трудом. — Кажется, треснули. Он бил по ним. Знал, куда бить. — Дай я посмотрю. Возражения замерли на губах, когда он переместился на эту сторону кареты, опускаясь на сиденье рядом. Его руки — большие, тёплые, с длинными пальцами, привыкшими держать клинок и перо — легли на талию, ощупывая сквозь тонкий шёлк. Прикосновение было осторожным, почти медицинским, но от него по телу побежали предательские мурашки. — Здесь больно? — Да. — А здесь? — Тоже. Он нахмурился, и это выражение — простое, человеческое, взволнованное — странно контрастировало с его обычной маской холодного тактика. Пальцы чуть дрогнули, когда он поправлял сползший фрак, и в этом мимолётном жесте было что-то, от чего внутри всё перевернулось. — Нужен врач, — сказал он. — Утром, — собственный голос прозвучал тихо, почти умоляюще. — Сейчас не хочу никого видеть. Кроме… Договорить не получилось. Да и не нужно было. Он понял. Его лицо дрогнуло, и рука, всё ещё лежащая на талии, чуть сжалась. Затем поднялась — медленно, давая время отстраниться — и коснулась щеки. Той самой, где шрам от кинжала Леви пересекал скулу, где теперь запеклась чужая кровь. — Я испугался, — голос его стал хриплым, почти шёпотом. — Когда увидел тебя в крови… Подумал, что потерял. Эти слова были как удар под дых — неожиданные, обезоруживающие. Великий тактик, человек, который никогда не показывал слабости, признался в страхе. За неё. И она не знала, что с этим делать. Он наклонился первым. Медленно, осторожно, будто давая шанс отвернуться, оттолкнуть, остановить. Она не остановила. Его губы накрыли её — мягко вначале, почти невесомо, пробуя на вкус. Но когда она ответила — потому что не ответить было невозможно, потому что тело опередило разум, — поцелуй стал другим. Голодным, жадным, отчаянным. Одна его рука зарылась в волосы, путаясь в спутанных прядях, сжимая их в кулак с собственнической силой. Другая — скользнула по бедру, разводя ноги, устраивая себя между ними. Его тело прижалось к ней, и сквозь тонкий шёлк платья она чувствовала жар его кожи, биение его сердца — такое же бешеное, как и своё собственное. — Иоанна… — выдохнул он в её губы с какой-то мучительной, надломленной интонацией. Имя прозвучало как молитва. Как признание. Как то, что он слишком долго держал в себе. И от этого стало ещё больнее. Потому что вслед за этим звуком в сознании всплыло другое лицо. Серые, стальные глаза. Холодный голос. Сжатые кулаки. «Не смей играть с ним». Леви. Имя ударило, как пощёчина. Она резко упёрлась ладонями в грудь Эрвина и толкнула. Он отстранился — не сразу, его дыхание было тяжёлым, глаза потемнели, а губы всё ещё были влажными от поцелуя. Но отстранился. И в его взгляде промелькнуло понимание. Или разочарование. Или и то, и другое. — Прости, — произнёс он глухо. — Я не должен был… — Ты не виноват, — перебила она, отводя взгляд. Собственный голос звучал чужо, сипло. — Я тоже… Я сама. Но не могу. Не сейчас. Не так. Он кивнул и отодвинулся на противоположное сиденье. Теперь между ними снова была дистанция — те самые полметра кареты, которые казались пропастью. Тишина повисла тяжёлая, неловкая, полная невысказанных слов. — Тот человек в коридоре, — произнёс наконец Эрвин, и голос его снова звучал ровно, по-командирски. — Что ему было нужно? — Пытался запугать. Угрожал. Ничего важного, — слова давались с трудом, но она заставила себя говорить спокойно. — Напал — я защищалась. Вот и всё. Он смотрел на неё долго, слишком долго. Потом медленно кивнул. — Я позабочусь о теле. Пиксис поможет. Ты ни в чём не виновата. Хотелось возразить, сказать, что виновата, что убила не просто человека, а того, кто знал ответы, кто мог рассказать о других семерых, кто, возможно, был ключом к возвращению домой. Но слова застряли в горле. Эрвин не знал всего. И, наверное, это было к лучшему. Карета катила по ночным улицам Митраса, увозя прочь от огней и музыки, от смерти, оставленной в коридоре, и от живых чудовищ, которые продолжали улыбаться где-то там, потягивая шампанское. Впереди была гостиница. Пустой номер. Бессонная ночь. И мысли. Много мыслей, с которыми предстояло как-то справиться. Иоанна закрыла глаза, чувствуя, как боль в рёбрах притупляется, уступая место другой боли — той, что гнездилась где-то глубже. Той, что была связана с серыми глазами, оставшимися в штабе. И с голубыми, что сейчас смотрели на неё из темноты кареты. Гостиница встретила их тишиной и полумраком. Администратор, завидев командора с бледной, окровавленной женщиной на руках, только охнул и бросился исполнять распоряжения. Никаких лишних вопросов. Эрвин умел говорить так, что вопросы отпадали сами собой. Он внёс Иоанну в её номер, осторожно опустил на кровать и, даже не снимая испачканного фрака с её плеч, вышел в коридор. Через несколько минут в дверях стоял пожилой врач с саквояжем — седой, сутулый, с цепкими, усталыми глазами, повидавшими за долгую практику всякое. Он не стал задавать лишних вопросов — только кивнул, увидев окровавленное платье, и принялся за работу. Эрвин остался за дверью. Слышно было, как он мерил шагами коридор — туда-сюда, туда-сюда, — и этот ритмичный звук странно успокаивал. Два часа. Два долгих, мучительных часа, в течение которых врач ощупывал рёбра, цокал языком, качал головой, бинтовал, накладывал фиксирующую повязку. Два сломанных ребра — не пробивших лёгкое, к счастью, — и множественные ушибы. Он работал молча, профессионально, и только в конце, закончив, сказал, что несколько недель покоя, никаких нагрузок, никаких драк, никаких титанов. Когда врач ушёл, она наконец смогла подняться. Медленно, осторожно, держась за спинку кровати. Платье — то самое, алое, шёлковое, купленное за две зарплаты Эрвина, — лежало на полу грудой окровавленного тряпья. Она перешагнула через него, как через что-то, оставшееся в прошлом, и направилась в душевую. Горячая вода потекла по измученному телу, смывая кровь — чужую, засохшую, въевшуюся в поры. Отражение в небольшом зеркале над раковиной было бледным, с тёмными кругами под глазами, но уже почти знакомым. Почти своим. Она долго стояла под струями, позволяя теплу проникать в мышцы, в кости, в саму душу. После душа встал вопрос одежды. Чемодан с вещами, привезённый из штаба, куда-то запропастился — то ли его не успели поднять в номер, то ли потеряли при заселении. В шкафу висел только его запасной костюм. И его рубашки. В дверь постучали. Эрвин, как всегда, вовремя. — Я принес, — сказал он, протягивая через порог стопку одежды. Сверху лежала его белая рубашка — большая, хлопковая, пахнущая им. Табаком, сандаловым деревом, чем-то едва уловимым. — Остальное привезут завтра. Она взяла. Рубашка легла в ладони, мягкая и тёплая, будто он держал её у камина перед тем, как отдать. Иоанна надела её, не застегнув верхние пуговицы, и рукава пришлось закатать до локтей — но всё равно она была ей велика. До середины бедра. Уютная. Чужая. За ужином, который Эрвин принёс в номер — простой суп, свежий хлеб, травяной чай, — они сидели за маленьким столиком у окна. Молчание было долгим, почти уютным. Почти мирным. Но под ним тлело то, что случилось в карете: его губы на её, его руки в волосах, его хриплое «я испугался». — Иоанна, — начал он наконец, отставляя чашку. Голос звучал глухо, без привычной командирской уверенности. — Я должен извиниться. За поцелуй. Это было непозволительно. Я перешёл черту. Она оторвала взгляд от своей тарелки и посмотрела на него. Он сидел, прямой и напряжённый, и пальцы его, сжимавшие край скатерти, побелели. Командор Разведкорпуса. Великий тактик. Человек, который посылал людей на смерть с каменным лицом. Сейчас он выглядел как мальчишка, которого отчитали за шалость. — Эрвин, — произнесла она тихо и чуть устало. — Давай просто забудем. Он поднял глаза, и в них промелькнуло что-то, чему она не могла подобрать названия. Облегчение? Разочарование? И то, и другое? — Забудем, — повторил он. — Хорошо. Больше они к этому не возвращались. Доели в тишине, обменялись парой ничего не значащих фраз о завтрашнем отъезде, и он ушёл — в свой номер, за стенку, оставив её одну. Спала она плохо — рёбра ныли, сны были рваными, полными крови, стальных глаз и убегающих в темноту лестниц. Утро наступило серое, промозглое. Позавтракали быстро, почти не разговаривая, и погрузились в карету. Дорога обратно в штаб заняла почти весь день. За окном проплывали холмы, деревни, Стена на горизонте — всё такое же, как прежде. Но внутри что-то изменилось. Не только в ней — в них обоих. Между ними теперь лежала невысказанная правда: о поцелуе, о теле в коридоре, о тех словах, что он сказал, и о тех, что она не сказала. В штаб они прибыли ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату. Во дворе царила привычная суета — солдаты возвращались с тренировок, конюхи чистили лошадей, кто-то нёс ящики в склад. Первой их встретила Ханджи. Она вылетела из дверей штаба с безумной скоростью, размахивая какими-то бумагами, но при виде Иоанны замерла. Её глаза за стёклами очков пробежали по лицу, по забинтованным рёбрам, проступающим под рубашкой, по ссадине на щеке, по усталому, осунувшемуся лицу. — Что случилось? — спросила она, и в голосе её не было привычного истеричного энтузиазма. Только тревога. — Позже, — коротко бросил Эрвин, спрыгивая с лошади. — В кабинете. — Я сама, — отмахнулась Иоанна от их взглядов и направилась в свою комнату. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, выдохнула. Одна. Наконец-то одна. Комната была такой же, какой она её оставила: кровать, стол, шкаф, окно в лес. Она стянула сапоги, сбросила пропотевшую дорожную одежду, натянула чистую рубашку и легла. Тело, измученное долгой дорогой, ныло и требовало покоя. Веки налились свинцом, и она уже почти провалилась в сон, когда в коридоре раздались шаги. Тяжёлые. Чёткие. Знакомые до боли. Они остановились прямо перед её дверью. Тишина. Долгая, мучительная. Затем — стук. Три удара, как и всегда. Как и тогда, с ведром ледяной воды. Иоанна села. Рёбра протестующе заныли. Она медленно поднялась, пересекла комнату и открыла дверь. Леви стоял на пороге — высокий, прямой, в расстёгнутой на верхнюю пуговицу рубашке, с неизменным бесстрастным выражением лица. Но она слишком хорошо его знала, чтобы не заметить: под этой маской что-то бурлило. Желваки на скулах ходили ходуном, стальные глаза сверлили её, быстро обегая лицо, задержавшись на ссадине, на бледности, на тенях под глазами. — Живая? — произнёс он. — Надеялся, что нет? — её голос прозвучал хрипло, с лёгкой усмешкой, но без настоящего яда. — Заходи. Он шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь, и теперь они стояли в тесном пространстве маленькой комнаты, слишком близко, слишком напряжённо, слишком... всё. — Там, на приёме, — начала она, облизнув пересохшие губы. — Ко мне подошёл мужчина. В возрасте. Из знати, кажется, но странный. Очень худой, в дорогом, но мешковатом костюме. Пахло от него... смертью. Он сказал, что вы старые знакомые. Просил передать тебе это. Она подошла к столу, где лежала её сумочка, и извлекла серый конверт. Объёмный, но лёгкий. Тот самый. Леви взял его, и она заметила, как чуть дрогнули его пальцы — те самые, что никогда не дрожали в бою. Он вскрыл конверт. Из него выскользнула прядь волос — длинная, светлая, почти золотая в тусклом свете масляной лампы. Она была перевязана тонкой белой ниткой, старой и чуть пожелтевшей, будто хранилась где-то очень долго. Леви отшатнулся. Его лицо побелело — так, что даже в полумраке было видно, как отлила кровь от щёк. Губы приоткрылись, и с них сорвалось имя — тихое, надломленное, полное такой боли, какой она никогда не слышала в его голосе раньше: — Лиза... — Леви, ты чего? — она шагнула к нему, но он выставил руку, останавливая её. — Как он выглядел? — голос его стал резким, хриплым, почти чужим. — Опиши. Каждую деталь. Она нахмурилась, но подчинилась. — Худой, как скелет. Лет пятьдесят пять или больше. Кожа пергаментная, зубы жёлтые, гнилые. Пахло от него табаком, камфорой и... тленом. Он явно сумасшедший. Сказал, что собирает коллекцию. Без моего разрешения состриг прядь моих волос. Сказал, что цвет редкий. И просил передать тебе, — она на мгновение замялась, — что его коллекция с последнего раза стала намного больше. Леви сглотнул. Тяжело, судорожно, будто ком в горле не давал дышать. Его пальцы всё ещё сжимали золотую прядь, и Иоанна видела, как мелко они дрожат. Потом он поднял свободную руку и коснулся её волос — тех самых, от которых старик отрезал локон. Прикосновение вышло странным: нежным, почти благоговейным, совсем не похожим на него. — Сука, — выдохнул он. Одно слово. Короткое, как удар клинка. Но в нём было столько всего — ярость, боль, старая, незажившая рана, — что Иоанна не нашлась с ответом. Она просто стояла и смотрела, как капитан Разведкорпуса, сильнейший воин человечества, держит в руках прядь мёртвых волос и молча смотрит в пустоту. Туда, где жили призраки его прошлого.