В объятиях чужой гравитации

Иоанна медленно брела по коридору, придерживаясь рукой за холодную каменную стену. После душа стало немного легче — по крайней мере, морально. Физически же тело представляло собой одну сплошную гематому, и каждый шаг отдавался в рёбрах тупой, ноющей болью. Но слёзы, выплаканные под ледяной водой, принесли странное, горьковатое облегчение. Словно она сбросила с плеч невидимый груз, который тащила всю эту проклятую неделю. Влажные волосы, собранные в небрежный хвост, холодили шею. Чистая рубашка приятно пахла мылом, а не потом и кровью. Маленькие радости. Крошечные островки нормальности в море безумия, в которое превратилась её жизнь. Коридор был пуст — большинство солдат ещё ужинали в столовой, и до её комнаты оставалось всего несколько шагов. Иоанна уже предвкушала, как рухнет на кровать, закроет глаза и позволит себе хотя бы полчаса покоя перед неизбежным вызовом к Ханджи. Полчаса тишины. Полчаса без Леви, без тренировок, без боли. Но судьба, как всегда, имела другие планы. Завернув за угол, она замерла. У двери её комнаты стояли трое. Эрвин Смит — высокий, прямой, с неизменной безупречной осанкой и холодными голубыми глазами, которые, казалось, видели всё и вся. Леви — мрачный, с перебинтованным плечом (после сегодняшнего спарринга повязка снова пропиталась кровью), стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и его стальные глаза сверлили пространство перед собой с той особой, непередаваемой смесью презрения и скуки. А между ними, буквально подпрыгивая на месте от нетерпения, находилась... Ханджи Зое. Иоанна узнала её мгновенно, хотя живая Ханджи разительно отличалась от нарисованной. Та, что стояла сейчас перед ней, выглядела ещё безумнее, чем в манге. Взлохмаченные каштановые волосы торчали во все стороны, будто их хозяйка только что сунула пальцы в электрическую розетку. Огромные очки в тонкой металлической оправе сидели криво на переносице, а одно стекло было заметно треснутым — видимо, результат какого-то неудачного эксперимента. Глаза за этими очками горели лихорадочным, почти маниакальным огнём — тем самым, который бывает у людей, окончательно и бесповоротно одержимых своей работой. Форма Разведкорпуса на ней была измятой, со следами каких-то подозрительных пятен — то ли химикатов, то ли титаньей крови, то ли того и другого одновременно. В руках она сжимала потрёпанный блокнот, из которого торчали многочисленные закладки, и карандаш, засунутый за ухо. При виде Иоанны Ханджи замерла на полуслове (она что-то оживлённо говорила Эрвину, отчаянно жестикулируя) и уставилась на неё так, как смотрит ребёнок на долгожданный подарок под рождественской ёлкой. Её рот приоткрылся, глаза за стёклами очков расширились до размеров блюдец, и она уже набрала в грудь воздух, чтобы разразиться очередной тирадой. Иоанна посмотрела на эту троицу. На Эрвина — холодного и выжидающего. На Леви — мрачного и явно недовольного тем, что его выдернули ради этого. На Ханджи — воплощение хаоса и научного энтузиазма. Тяжёлый, обречённый вздох вырвался из её груди, болезненно отозвавшись в ушибленных рёбрах. Губы дрогнули, растягиваясь в кривой, горькой усмешке. А потом она рассмеялась. Негромко, хрипло, с оттенком истерики, которую она уже не могла сдерживать. Смех перешёл в едва слышное, выдохнутое сквозь зубы ругательство — на чистом русском, потому что сил подбирать местный аналог не было: — Да блять... Эрвин чуть приподнял бровь — он не понял слов, но интонацию уловил прекрасно. Леви, кажется, тоже. Его губы дрогнули в подобии усмешки — то ли злорадной, то ли просто усталой. А Ханджи, так и не успевшая выпалить заготовленную речь, замерла с открытым ртом, глядя на приближающуюся Иоанну с тем особым, трепетным восторгом, который обычно предшествует великим открытиям. Иоанна подошла ближе — медленно, чуть прихрамывая. Каждый шаг давался с трудом, но она заставляла себя держать спину прямо, не показывать слабость перед этими тремя. Перед Эрвином, который наверняка уже просчитывал, как использовать её состояние в своих целях. Перед Леви, который был причиной этого состояния. Перед незнакомой женщиной-учёной, которая смотрела на неё так, будто перед ней стоял не живой человек, а ходячий научный эксперимент. Остановившись в шаге от Ханджи, Иоанна подняла руку. Медленно, почти лениво. Ханджи, всё ещё не закрывшая рот, проследила за этим движением взглядом, полным любопытства. Эрвин чуть нахмурился, не понимая, что происходит. Леви напрягся — его мышцы инстинктивно подобрались, готовые к броску, если вдруг Иоанна решит причинить вред учёной. Но Иоанна не собиралась никого бить. Она просто приложила указательный палец к губам Ханджи — легко, почти невесомо. Тёплая кожа, сухие, потрескавшиеся губы. Жест, который был одновременно интимным и властным. Приказывающим. Успокаивающим. — Тихо, — произнесла она шёпотом, и в этом шёпоте было что-то такое, от чего Ханджи замерла, как кролик перед удавом. — Дыши. Глаза Ханджи за стёклами очков заметались. Она перевела взгляд с пальца на её губах на лицо Иоанны, потом — на Эрвина, будто ища у него поддержки или объяснений. Потом — на Леви, который стоял с тем же бесстрастным выражением, но в его стальных глазах мелькнуло что-то похожее на... интерес? Потом снова на Иоанну — на её глубокие карие глаза, на бледное лицо с запёкшимся порезом на щеке, на тёмные круги под глазами, на спутанные влажные волосы. Она, кажется, только сейчас заметила, в каком состоянии находится объект её научного интереса. Только сейчас до неё дошло, что перед ней не просто «аномалия», не просто «загадка», а живой, измученный человек. И тут Ханджи прорвало. — ТЫ! — выдохнула она прямо в палец Иоанны, всё ещё прижатый к её губам, и от этого звук получился смазанным, шипящим. — Ты — та самая! Которая упала с неба! Которая в одиночку убила два десятка титанов! Которая победила Леви! — при этих словах капитан издал какой-то неопределённый звук, похожий на сдавленное рычание, но Ханджи даже не заметила. — Ты — аномалия! Ты — чудо! Ты — самое невероятное, что случилось с наукой за последние сто лет! Она отдёрнула голову от пальца Иоанны, сделала шаг назад и начала ходить по коридору — быстро, нервно, размахивая руками и едва не задевая стены. Её голос становился всё громче, всё возбуждённее. — Я изучила все отчёты! Все до единого! Эрвин прислал мне подробнейшие описания твоих боёв, твоих движений, твоей техники! Это невероятно! Ты используешь УПМ так, будто родилась с ним! Твои рефлексы превосходят всё, что мы знаем о человеческих возможностях! Твоя скорость, твоя сила — это за гранью! Ты понимаешь, что это значит?! Она резко остановилась и ткнула пальцем в сторону Иоанны, которая всё ещё стояла, прислонившись к стене, с выражением мрачной обречённости на лице. — Это значит, что ты — ключ! Ключ к пониманию того, как работает наш мир! Может быть, ты из другого измерения! Может быть, ты — результат какого-то эксперимента титанов! Может быть, ты вообще не человек! — Ханджи драматически понизила голос до заговорщицкого шёпота и подалась вперёд. — Ты... не человек? Иоанна посмотрела на неё долгим, усталым взглядом. Потом перевела взгляд на Эрвина — тот стоял, скрестив руки, и наблюдал за этой сценой с лёгкой, едва заметной усмешкой в уголках губ. Потом на Леви — тот, кажется, уже пожалел, что пришёл сюда, но продолжал стоять, то ли из чувства долга, то ли из нежелания оставлять Ханджи наедине с «аномалией». — Я человек, — произнесла Иоанна ровным, лишённым эмоций голосом. — Просто очень уставший. И если ты сейчас не успокоишься, Ханджи, я за себя не ручаюсь. Неделя ада от вашего капитана, — она кивнула в сторону Леви, который нахмурился ещё больше, — не располагает к долгим научным дискуссиям. Ханджи моргнула. Потом ещё раз. Потом перевела взгляд на Леви — на его перебинтованное плечо, на мрачное лицо, на побелевшие костяшки сжатых кулаков — и, кажется, что-то поняла. Её лицо, до этого сиявшее маниакальным восторгом, на мгновение стало серьёзным. — Он тебя гонял, — сказала она. Это был не вопрос. — Я читала отчёты о тренировках. Шесть утра, одиннадцать вечера, полный контакт. Чёрт возьми, Леви, ты её что, убить пытался? Леви ничего не ответил. Только его челюсти сжались ещё сильнее, а взгляд стал ещё более колючим. — Это была тренировка, — произнёс он наконец, и в его голосе сквозил холод. — Она должна была доказать, что достойна быть в моём отряде. — И доказала? — спросила Ханджи, чуть склонив голову набок. Пауза. Леви не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов. — Так я и думала, — хмыкнула Ханджи и снова повернулась к Иоанне. — Значит так, Соколова. Я приехала сюда специально ради тебя. У меня куча гипотез, куча тестов, куча вопросов. Но... — она вдруг стала серьёзной, и её голос потерял те истеричные нотки, что звучали в нём минуту назад, — ...но я вижу, что ты сейчас не в том состоянии, чтобы отвечать на вопросы. Поэтому давай сделаем так: сегодня ты отдыхаешь. Спишь. Восстанавливаешься. А завтра, после завтрака, я жду тебя в лаборатории. Идёт? Иоанна смотрела на неё несколько секунд, переваривая услышанное. Она ожидала чего угодно — допроса, принуждения, немедленных анализов, — но не этого. Не предложения отложить всё на завтра. Не этого почти человеческого участия от женщины, которую она считала безумной фанатичкой. — Идёт, — произнесла она наконец, и голос прозвучал глухо, но с ноткой благодарности. — Спасибо. Ханджи просияла — буквально расцвела, как ребёнок, которому пообещали долгожданную игрушку. Она схватила свой блокнот, сделала в нём какую-то пометку (карандаш, засунутый за ухо, был извлечён молниеносным движением) и зашагала прочь по коридору, что-то бормоча себе под нос — обрывки фраз, формулы, имена титанов, гипотезы. Эрвин проводил её взглядом, потом посмотрел на Иоанну. В его голубых глазах читалось что-то новое — не просто холодный расчёт, но и, возможно, толика уважения. Он легонько кивнул ей — коротко, по-деловому — и направился следом за Ханджи, оставив Иоанну и Леви вдвоём в пустом коридоре. Они стояли друг напротив друга. Он — высокий, мрачный, с перебинтованным плечом и стальными глазами, в которых боролись противоречивые эмоции. Она — измученная, бледная, с синяками на лице и руках, но не сломленная. Воздух между ними снова накалился, наполнился тем самым напряжением, которое возникало всякий раз, когда они оставались наедине. Леви первым нарушил тишину. — Завтра тренировка в обычное время, — произнёс он, но в его голосе не было обычной жёсткости. — Если Ханджи тебя не задержит. И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл — быстрым, чётким шагом, оставляя за собой лишь эхо и слабый запах мыла и пота. Иоанна проводила его взглядом, в котором смешались усталость, раздражение и что-то ещё — что-то, чему она упорно отказывалась давать название. Потом толкнула дверь своей комнаты, вошла внутрь и рухнула на кровать, даже не снимая сапог. Сон накрыл её мгновенно — глубокий, тёмный, без сновидений. Пробуждение было похоже на всплытие с большой глубины — медленное, мучительное, сдавливающее виски и грудную клетку. Иоанна открыла глаза в серой предрассветной мгле, которая сочилась сквозь неплотно задёрнутые шторы, и несколько минут просто лежала, глядя в потолок и пытаясь понять, почему каждая клеточка тела вопит от боли. Потом память услужливо подбросила вчерашние образы: Ханджи с её безумными глазами, палец на её губах, Леви, уходящий прочь по коридору, ледяная вода в душе, слёзы, которые она наконец позволила себе выплакать. И сон. Глубокий, чёрный, без сновидений, в который она провалилась, даже не сняв сапог. Сапоги, кстати, до сих пор были на ногах. Иоанна с трудом приподнялась на локтях и оглядела себя. Вчерашняя форма, измятая и пропотевшая, прилипла к телу. Одеяло, которым она, видимо, укрылась уже во сне, сползло на пол. За окном едва брезжил рассвет — робкий, серый, точно такой же, как все рассветы в этом мире. Лес за стеклом стоял неподвижно, безветренно, и в этой неподвижности было что-то зловещее, будто природа затаила дыхание перед бурей. Иоанна спустила ноги с кровати. Движение отозвалось такой вспышкой боли в рёбрах, что на глазах выступили слёзы. Проклятый Леви со своим проклятым спаррингом. Она посидела несколько секунд, пережидая приступ, потом осторожно, очень осторожно, потянулась к сапогам, чтобы их снять. Пальцы не слушались. Шнурки, затянутые вчера второпях, превратились в тугие узлы, и каждое прикосновение к ним отдавалось болью в натруженных суставах. «Чёрт, — подумала она с холодной отстранённостью, — я превратилась в развалину. В Москве я бегала марафоны. Здесь я не могу развязать шнурки». Наконец сапоги поддались. Иоанна стянула их, пошевелила пальцами ног — те затекли и неприятно покалывали. Встать удалось только с третьей попытки. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, и пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не рухнуть обратно. Давление? Сотрясение? Или просто истощение, накопившееся за неделю ада? Да кто его разберёт. В этом мире не было тонометров и МРТ. Здесь была только боль — и необходимость двигаться дальше, несмотря ни на что. Шаг. Ещё шаг. Ноги, казалось, налились свинцом. Иоанна доковыляла до двери, приоткрыла её и выглянула в коридор. Пусто. Только далёкий шум просыпающегося штаба — где-то хлопали двери, слышались приглушённые голоса, звон посуды из столовой. Она вздохнула и направилась в душевую, остро сожалея об отсутствии лифта. Три лестничных пролёта в её состоянии были сравнимы с восхождением на Эверест. Утро было слишком ранним для большинства солдат, и душевая встретила её долгожданной пустотой. Гулкие каменные своды, влажный холод, запах мыла — всё это уже стало почти привычным. Почти родным. Иоанна сбросила измятую одежду, повернула вентиль, и ледяная вода обрушилась на измученное тело. Мышцы свело судорогой, но она стояла, стиснув зубы, позволяя холоду вымывать из сознания остатки сна, боль, страх. Холод всегда помогал. Он приводил мысли в порядок. Делал мир чётче, яснее, проще. Боль отступала — не проходила совсем, но притуплялась, становилась фоновой, терпимой. Через полчаса она вышла из душевой, чувствуя себя почти человеком. Чистая форма приятно пахла мылом, влажные волосы были забраны в тугой хвост. Головокружение немного отступило, хотя в висках всё ещё стучало, а перед глазами иногда мелькали тёмные мушки. Ничего. Терпимо. Она справлялась и не с таким. Иоанна поднималась по лестнице, когда на верхней ступеньке увидела его. Леви стоял, прислонившись плечом к каменной стене, скрестив руки на груди. Его поза была небрежной, почти расслабленной, но Иоанна уже научилась читать его язык тела: эта нарочитая небрежность скрывала напряжение. В стальных глазах, устремлённых на неё, читалось что-то... странное. Не привычная враждебность, не холодное презрение. Скорее — неуверенность? Или вопрос, который он не знал, как задать? Он явно ждал её. Одетый в свежую форму, с аккуратно перебинтованным плечом, он выглядел так, будто и не было вчерашнего спарринга, будто он не гонял её неделю до полусмерти. Его губы приоткрылись — он собирался что-то сказать. Может быть, извиниться? Может быть, снова нагрубить? Может быть, отдать очередной приказ? Иоанна не стала выяснять. Она прошла мимо него быстрым шагом — насколько позволяло измученное тело, — вошла в душевую и захлопнула дверь прямо перед его носом. Глухой стук дерева о косяк прозвучал как финальный аккорд. За дверью повисла тишина — Леви явно не ожидал такого поворота. Потом послышались удаляющиеся шаги. Он ушёл. «Вот так, капитан, — подумала Иоанна с мрачным удовлетворением. — Не всё в этом мире вертится вокруг тебя и твоих желаний. Иногда двери закрываются». Она развернулась и направилась в противоположную сторону, к лестнице, ведущей в башню, где, как ей сказали вчера, располагалась лаборатория Ханджи Зое. Часы в коридоре показывали без пяти семь. Ровно в семь утра Иоанна остановилась перед дверью с криво прибитой табличкой «Научный отдел. Не входить без стука. И со стуком тоже не входить. Лучше вообще не входить». Она усмехнулась краем губ и толкнула дверь. То, что предстало её глазам, заставило её замереть на пороге. Бардак. Это было слишком мягкое слово для того, что творилось в кабинете Ханджи Зое. Огромное помещение с высокими сводчатыми потолками, когда-то, видимо, бывшее складом или архивом, теперь напоминало взбесившийся музей естествознания, химическую лабораторию и свалку одновременно. Вдоль стен громоздились стеллажи, заставленные банками с заспиртованными образцами — фрагментами титаньей плоти, костями, зубами, чем-то, что Иоанна предпочла не рассматривать. Столы, расставленные по всему помещению, были завалены бумагами, чертежами, раскрытыми книгами, пробирками, колбами, горелками. На полу громоздились ящики с оборудованием, рулоны пергамента, стопки потрёпанных журналов. С потолка свисали какие-то диаграммы, привязанные на бечёвках, и чучела... птиц? Летучих мышей? Или это были части титанов? С первого взгляда определить было невозможно. И посреди всего этого хаоса, как паук в центре паутины, сияла Ханджи. Она сидела за своим столом, заваленным бумагами до такой степени, что самого стола не было видно, и что-то увлечённо писала в своём бесконечном блокноте, бормоча себе под нос. Её волосы, вчера просто взлохмаченные, сегодня торчали в полный рост — видимо, она вообще не ложилась спать. Очки сидели ещё более криво, а на щеке красовалось чернильное пятно. При виде Иоанны она вскинулась, как гончая, почуявшая дичь, и её глаза за стёклами очков загорелись тем самым лихорадочным, маниакальным огнём. — Соколова! — воскликнула она, вскакивая и едва не опрокинув стул. — Ты пришла! Ровно в семь! Я думала, ты проспишь! Или забудешь! Или сбежишь! Или Леви тебя убьёт! — она расхохоталась — громко, заливисто, почти истерично, — и тут же оборвала смех. — Ты не представляешь, как я ждала этого момента! У меня столько вопросов! Столько гипотез! Столько тестов! Иоанна стояла в дверях, оглядывая помещение с выражением мрачного смирения. Голова всё ещё болела, мышцы ныли, а перспектива провести несколько часов в компании этой безумной женщины-энергетика вызывала у неё смешанные чувства — где-то между обречённостью и любопытством. С одной стороны, Ханджи была шумной, навязчивой, раздражающей, и её энтузиазм бил по нервам, как отбойный молоток. С другой — она была первой, кто предложил Иоанне отдых, когда та была на грани. И это... это чего-то стоило. Не дожидаясь приглашения (его всё равно не последовало бы — Ханджи была слишком занята своим монологом), Иоанна прошла вглубь кабинета, высматривая место, куда можно сесть. Единственный диван, стоящий у стены, был завален кипой документов, отчётов, свёрнутых карт и каких-то подозрительных тряпок, похожих на обрывки старой формы. Иоанна, не церемонясь, сгребла всё это добро на пол — бумаги разлетелись веером, подняв облако пыли — и села. Вернее, почти легла, откинувшись на спинку дивана и вытянув ноги. Поза была подчёркнуто расслабленной, почти развязной, но на самом деле ей просто было тяжело держать спину прямо — рёбра ныли, а грудную клетку всё ещё сдавливало. Ханджи, наблюдавшая за этим святотатством, на мгновение замерла. Её глаза расширились, и она открыла было рот, чтобы возмутиться, но потом, видимо, передумала. Только хмыкнула и покачала головой, бормоча что-то вроде «...невероятная наглость...» и «...совсем как Леви». Затем она схватила со стола длинный свиток — список, исписанный мелким, убористым почерком, — и, развернув его (свиток оказался длиной почти в метр), приступила к делу. Без приветствия. Без предисловий. Без вопроса о самочувствии. — Итак! — голос Ханджи звенел от возбуждения. — У меня к тебе тридцать семь вопросов, четыре эксперимента, забор шести видов биологических образцов и один очень интересный тест на реакцию с участием... — она замялась, — ...одной вещи, которую я пока не могу тебе показать. Начнём с вопросов! Иоанна прикрыла глаза. Тридцать семь вопросов. Четыре эксперимента. Шесть видов образцов. И один таинственный тест. Прекрасно. Просто прекрасно. Она глубоко вздохнула — грудная клетка протестующе заныла — и подняла руку, останавливая поток слов. — Хорошо, — произнесла она медленно, тщательно подбирая слова. — Я согласна на всё. Кроме двух вещей. Ханджи, которая уже развернулась к своим колбам и пробиркам, резко обернулась. Её глаза сузились, и в них мелькнуло что-то хищное — то ли любопытство, то ли раздражение от того, что кто-то смеет ставить условия. — Какие? — спросила она, и её голос прозвучал на полтона ниже обычного. Иоанна посмотрела ей прямо в глаза — устало, но твёрдо. — Первое: ты меня не вскрываешь. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо. Живая я тебе нужнее, чем мёртвая. Второе: ты не задаёшь тупых вопросов. Ханджи моргнула. Потом ещё раз. Потом её губы растянулись в медленной, понимающей улыбке. — Что считать тупыми вопросами? — поинтересовалась она с ноткой профессионального любопытства. — Ты учёный, — пожала плечами Иоанна. — Сама разберёшься. Ханджи хмыкнула. Кивнула — скорее себе, чем ей, — и снова повернулась к своему списку. — Договорились. Не вскрываю. Идиотских вопросов не задаю. Всё остальное — по моему усмотрению. Иоанна кивнула, и Ханджи, не теряя ни секунды, приступила к допросу. Её вопросы сыпались как горох — быстро, хаотично, иногда перескакивая с темы на тему без всякой логики. Она расхаживала по кабинету, то заглядывая в свои записи, то вдруг останавливаясь и впиваясь взглядом в Иоанну, будто пыталась прочитать ответы на её лице. — Имя полностью? — Иоанна Соколова. — Возраст? — Двадцать четыре. — Место рождения? — Москва. Ханджи на мгновение оторвалась от блокнота. — Москва? Где это? — В другом мире, — сухо ответила Иоанна. — Ты сама просила не задавать тупых вопросов. Этого города нет на твоих картах. Живи с этим. Ханджи поперхнулась, но, к её чести, не стала углубляться. Только сделала пометку в блокноте — быстро, яростно, ломая грифель карандаша. — Как ты сюда попала? — Упала в обморок в своём мире, очнулась в вашем. На поляне с голубыми цветами. — Голубые цветы? — глаза Ханджи загорелись. — Ты можешь их описать? Форма лепестков, количество тычинок, запах? — Пахли сладко. Лепестки, кажется, колокольчиком. Не ботаник. Извини. — Как ты научилась пользоваться УПМ? — Сама не знаю. Тело помнило то, чего разум никогда не учил. Ханджи снова сделала пометку, на этот раз так быстро, что бумага порвалась. Она чертыхнулась, но продолжила. — Твоя физическая форма? До того, как ты сюда попала? — Спортзал. Паркур. Марафоны. Муай-тай, карате, смешанные единоборства. — Муай-тай? Карате? — Ханджи нахмурилась. — Это какие-то боевые искусства твоего мира? — Да. Довольно эффективные, как ты могла заметить. — Заметила, — пробормотала Ханджи. — Ещё как заметила. Леви до сих пор бесится. Имя капитана резануло слух, но Иоанна не подала виду. Ханджи тем временем задала следующий вопрос, и он был... неожиданным. — У тебя есть муж? Или... как это у вас называется? Партнёр? Любовник? Иоанна чуть не поперхнулась. Бровь её поползла вверх. — Это имеет отношение к науке? — Всё имеет отношение к науке! — отрезала Ханджи. — Репродуктивная совместимость с нашим видом, гормональный фон, психологическая адаптация... — Нет, — прервала её Иоанна. — Ни мужа, ни любовника. Никого. — Почему? — тут же последовал новый вопрос, ещё более бесцеремонный. — Ты привлекательная женщина. Спортивная, интересная. Почему одна? Иоанна на мгновение прикрыла глаза, пережидая вспышку раздражения. Потом посмотрела на Ханджи долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что все мужики в моём мире — идиоты. А те, что не идиоты, — женаты. Тебя устраивает такой ответ? Ханджи на мгновение замерла, а потом вдруг расхохоталась — громко, заливисто, от души. — Более чем! — воскликнула она, вытирая выступившую слезу. — Ох, Соколова, ты мне нравишься. Жаль, что ты не титан. С тобой было бы интересно работать. — Спасибо, — сухо ответила Иоанна. — Наверное. Вопросы продолжались. Некоторые были странными («Ты когда-нибудь ела титана?» — «Что? Нет!»), некоторые — откровенно пошлыми («У тебя были интимные отношения с кем-то после прибытия в наш мир?» — «Ханджи, ради всего святого, у меня не было времени даже поесть нормально, о каких отношениях ты говоришь?»). На каждый из них Иоанна отвечала с неизменным сарказмом, который, кажется, только раззадоривал Ханджи. Наконец первый раунд из тридцати семи вопросов (Ханджи всё же сократила список, пробормотав, что остальные «пока подождут») был завершён. Учёная, ни на секунду не останавливаясь, перешла к забору образцов. Кровь из пальца. Слюна в пробирку. Соскоб эпидермиса с предплечья. Прядь волос — Ханджи срезала её с той же бережной аккуратностью, с какой хирург делает надрез. Отпечатки пальцев — все десять, на листе бумаги, измазанном чем-то чёрным. Иоанна подчинялась машинально, уже почти засыпая под монотонное бормотание учёной. Ханджи действительно бубнила без остановки. О гипотезах, о свойствах титаньей плоти, о том, что Иоанна может быть «межпространственным мостом», о том, что её ДНК наверняка отличается от человеческой, о том, что она, Ханджи, обязательно выяснит правду, даже если на это уйдёт вся жизнь. Её голос, сначала раздражающий, постепенно стал привычным, почти убаюкивающим. Монотонный ритм слов, тепло от горелок, мягкость старого дивана, на который Иоанна так и не позволила себе лечь полностью (хотя очень хотелось), делали своё дело. Глаза начали слипаться. Иоанна боролась с дремотой, но силы были на исходе. Неделя ада, недосып, боль, стресс, утренний подъём в такую рань — всё это навалилось разом, придавило к дивану, заставило веки налиться свинцом. Голос Ханджи доносился как сквозь вату — что-то о «поперечных срезах тканей титанов», о «сравнительном анализе», о «необходимости повторных тестов». «У неё действительно приятный голос, — подумала Иоанна сквозь дремоту. — Когда она не орёт». И сама не заметила, как провалилась в сон. Сознание отключилось мягко, без рывка, словно она опустилась на дно тёплого, тёмного озера. Последнее, что она помнила — мерцание горелок, склонённую над микроскопом фигуру Ханджи и тихое, убаюкивающее бормотание: — ...а потом мы проверим реакцию на экстракт спинномозговой жидкости титана класса А-три... Соколова? Соколова, ты меня слушаешь?.. А, спишь. Ну и ладно. Спи. Тебе нужно... И тишина. Глубокая, спокойная, целительная тишина. Ханджи, заметив, что её подопытная уснула, на мгновение замолчала. Она посмотрела на Иоанну — на её бледное лицо с тёмными кругами под глазами, на синяки, виднеющиеся из-под рубашки, на спутанные, всё ещё влажные после душа волосы, — и что-то в её вечно оживлённом, маниакальном лице смягчилось. Она осторожно, почти нежно, набросила на спящую девушку свой собственный плащ, валявшийся на спинке стула, и вернулась к работе. — Вот ты какая, значит, — прошептала она, не отрывая взгляда от образцов крови Иоанны под микроскопом. — Невероятная. Удивительная. И совершенно, абсолютно измотанная. Что же ты такое, Соколова? И откуда ты пришла? Ответа не было. Только тихое, размеренное дыхание спящей, только треск горелок, только шорох карандаша по бумаге. Утро перетекало в день. Где-то за стенами штаба продолжались тренировки, совещания, обычная жизнь Разведкорпуса. А здесь, в маленьком островке хаоса, именуемом лабораторией, две женщины — одна из этого мира, другая из совершенно иного — нашли временное, хрупкое перемирие. И, возможно, начало чего-то большего. Сон был глубоким, тёмным, без сновидений — тот самый целительный сон, в который тело проваливается, когда истощение достигает критической отметки. Иоанна не слышала ни шагов за дверью, ни звона колб, которые Ханджи периодически роняла, ни даже грохота упавшего стула, который учёная опрокинула, пытаясь дотянуться до верхней полки. Ничего. Только темнота. Только покой. Только редкое, забытое чувство, что можно никуда не бежать, ни с кем не сражаться, ничего не доказывать. Но постепенно сквозь эту темноту начали пробиваться звуки. Сначала — далёкие, неразборчивые, как шум прибоя в раковине. Потом — ближе, отчётливее. Голоса. Кто-то говорил. Нет, не говорил — спорил. Горячо, эмоционально, на повышенных тонах. Сознание возвращалось медленно, неохотно, цепляясь за остатки сна. Иоанна не открывала глаз — не было ни сил, ни желания. Она просто лежала, прислушиваясь, позволяя обрывкам фраз достигать её ушей и постепенно складываться в осмысленную картину. Первый голос принадлежал Ханджи — в этом не было никаких сомнений. Высокий, возбуждённый, с теми истеричными нотками, которые появлялись у неё, когда она была чем-то сильно взволнована. Сейчас она, кажется, кого-то отчитывала. Или ругала. Или и то, и другое одновременно. — ...ты вообще понимаешь, что ты наделал?! — донеслось до Иоанны. Голос Ханджи звучал приглушённо, будто она пыталась говорить тихо, но возмущение прорывалось наружу. — Посмотри на неё! Ты посмотри! Она же вся в синяках! Ты её чуть не угробил, идиот! Иоанна внутренне напряглась. Речь явно шла о ней. И, судя по тону Ханджи, адресат был очевиден. Второй голос подтвердил догадку. Тихий, раздражённый, с той особой холодной резкостью, которая была свойственна только одному человеку в этом штабе. — Четырёхглазая, не неси чушь, — произнёс Леви, и в его голосе сквозило плохо скрываемое раздражение. — Это была тренировка. Она солдат. Солдаты тренируются. Или ты предпочитаешь, чтобы она сдохла в первой же вылазке из-за того, что я её недоучил? — Тренировка?! — взвилась Ханджи. — Ты называешь это тренировкой? Я видела отчёты! Шесть утра, одиннадцать вечера, полный контакт, никаких поблажек! Ты её ломал, Леви! Ломал, а не тренировал! И я знаю, почему! — Заткнись, — голос Леви стал ещё тише, ещё опаснее. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Не знаю? — Ханджи фыркнула. — Да я всё знаю! Ты бесишься, потому что она тебя победила! Ты, непобедимый капитан Леви, сильнейший воин человечества, был уложен на лопатки девчонкой, которая до этого никогда не держала в руках УПМ! И теперь ты вымещаешь на ней свою уязвлённую гордость! Тишина. Тяжёлая, звенящая, наполненная невысказанными словами. Иоанна лежала, не открывая глаз, и чувствовала, как внутри что-то дрожит — то ли от напряжения, то ли от странного, горького удовлетворения. Ханджи говорила то, что она сама думала всю эту неделю. То, что она никогда не осмелилась бы сказать вслух. Леви молчал. Его молчание было красноречивее любых слов. А потом заговорил третий голос. И он был неожиданным. — Ханджи права, — произнёс он спокойно, ровно, с той особой интонацией, которая выдавала человека, привыкшего всё обдумывать и взвешивать. Голос Эрвина Смита. — Ты переусердствовал, Леви. Я просил тебя тренировать её. Не калечить. — Я не калечил, — процедил Леви сквозь зубы. — Она всё ещё жива. И она стала сильнее. Ты сам видел её показатели. — Показатели — это не всё, — возразил Эрвин. — Ты не заметил, потому что не хотел замечать. Она вымотана. Истощена. И это не только физическое истощение. Посмотри на неё. Ты видишь человека, готового к вылазке? Или ты видишь загнанного зверя, который вот-вот сорвётся? Снова тишина. Иоанна чувствовала, как горят щёки. Они говорили о ней так, будто её здесь не было. Будто она была предметом, экспонатом, проблемой, которую нужно решить. И в то же время... они защищали её. По крайней мере, Ханджи и Эрвин. А Леви... — Она сильная, — произнёс он наконец, и в его голосе проскользнула странная, несвойственная ему нота. — Сильнее, чем я думал. И это... бесит. — Бесит — не то слово, — хмыкнула Ханджи. — Ты злишься, что она не боится тебя. Что она отвечает. Что она смотрит на тебя так, будто ты ей не указ. И ещё кое-что... — Ханджи, — предупреждающе начал Леви, но она не остановилась. — Ты ревнуешь! — выпалила она. — Ревнуешь, что она привлекает внимание. Что на неё смотрят. Что Жан и Конни крутятся вокруг неё. Что она совершенно, понимаешь, совершенно очевидно привлекательна, и ты не знаешь, что с этим делать! Иоанна почувствовала, как внутри всё сжимается. Ревнует? Леви? К ней? Это было абсурдно. Невозможно. Смешно. Он ненавидит её. Он пытался сломать её. Какая уж тут ревность. — Четырёхглазая, — голос Леви был тихим, как шипение змеи перед броском, — ещё одно слово, и я... — И ты что? — перебил его Эрвин. — Устроишь ещё один спарринг? Доведёшь её до лазарета? Или до могилы? Леви не ответил. Тишина стала почти осязаемой, густой, как кисель. А потом Ханджи, кажется, решила добить. Её голос прозвучал уже спокойнее, но в нём слышалось то самое научное любопытство, которое она не могла контролировать. — Кстати, о привлекательности. Я провела базовые замеры, пока она спала. Её параметры... впечатляют. Особенно грудная клетка. Пропорции идеальны. Я бы сказала, совершенны. И да, Леви, я видела, как ты на неё смотришь. Не надо делать такое лицо, ты на неё смотришь иначе, чем на других. Я не знаю, что это — ненависть, влечение или и то, и другое вместе, — но это очевидно. Даже Эрвин заметил. — Ханджи! — в голосе Эрвина послышалось что-то похожее на... смущение? Нет, не может быть. Но последняя фраза Ханджи, та самая — про параметры, про грудную клетку, про совершенство, — ударила в сознание Иоанны, как ледяной душ. Она говорила о её теле. О её груди. С Леви. И с Эрвином. Пока она спала. Глаза распахнулись. Мир ворвался в сознание яркой, болезненной вспышкой. Сводчатый потолок лаборатории, заваленный бумагами стол, колбы, горелки, и три фигуры, застывшие в разных позах: Ханджи — у стеллажа, с пробиркой в руке; Леви — у окна, с перекошенным от ярости и чего-то ещё лицом; Эрвин — чуть поодаль, скрестивший руки на груди, с выражением человека, который наблюдает за экспериментом, вышедшим из-под контроля. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. Три пары глаз уставились на неё — проснувшуюся, приподнявшуюся на локтях на старом диване, с прилипшими к щекам прядями волос, с глазами, в которых смешались остатки сна и растущее, холодное осознание. Иоанна медленно перевела взгляд с одного лица на другое. Ханджи выглядела так, будто её застукали за воровством конфет. Уголок её рта дёргался, а глаза за стёклами очков бегали, как у пойманного с поличным преступника. Эрвин сохранял невозмутимость, но на его скулах проступил лёгкий, едва заметный румянец — первый раз, когда Иоанна видела его хоть сколько-нибудь смущённым. Леви... Леви стоял, окаменев, и его стальные глаза смотрели на неё с такой сложной смесью эмоций, что разобрать их было невозможно: ярость, стыд, раздражение, что-то ещё, глубоко запрятанное. Иоанна облизала пересохшие губы. Голос, когда она заговорила, прозвучал хрипло, сорванно, но с той особой, опасной мягкостью, которая предвещала бурю. — Ханджи... Учёная вздрогнула, будто от удара током. Пробирка в её руке дёрнулась, и несколько капель пролились на пол. — М-м-м?.. — промычала она, и в этом нечленораздельном звуке было больше признания вины, чем в любых оправданиях. Иоанна села полностью, спустив ноги с дивана. Плащ Ханджи, которым она была укрыта, соскользнул на пол. Голова всё ещё кружилась, рёбра ныли, но сейчас это было неважно. Сейчас важно было только одно: дать этим троим понять, что она всё слышала. Всё. Особенно последнюю фразу. — Ты обсуждала мою грудь с капитаном Леви и командором Смитом, — произнесла она ровным, лишённым интонаций голосом. — Пока я спала. Это правда? Ханджи открыла рот, закрыла, снова открыла. Издала какой-то булькающий звук. Потом посмотрела на Леви, ища поддержки. Тот стоял с выражением лица человека, который предпочёл бы провалиться сквозь землю. Потом на Эрвина. Командор, предатель, смотрел в стену с таким сосредоточенным видом, будто изучал карту боевых действий. Помощи ждать было неоткуда. — Ну... — начала Ханджи, и её голос сорвался на фальцет. — Понимаешь, это было в контексте научного обсуждения... — Научного обсуждения, — повторила Иоанна. Медленно. Страшно медленно. — Ты обсуждала мои сиськи с двумя мужиками, пока я была без сознания. И назвала это научным обсуждением. — Это НАУЧНОЕ обсуждение! — взвилась Ханджи, но тут же осеклась под взглядом Иоанны. — Ну, почти научное. В каком-то смысле. Я просто констатировала факты... — Факты, — снова повторила Иоанна, и её губы растянулись в улыбке. Улыбка эта не предвещала ничего хорошего. — И какие ещё факты ты констатировала, пока я спала? Объём талии? Размер бёдер? Или, может, ты измерила что-то ещё, о чём мне стоит знать? Ханджи замотала головой так яростно, что очки чуть не слетели с переносицы. — Нет-нет-нет! Ничего такого! Только базовые замеры! Честное слово! — Ага, — Иоанна кивнула, и её улыбка стала ещё шире. — Базовые замеры. Конечно. Она перевела взгляд на Леви. Тот стоял, сжав челюсти, и в его глазах бушевала буря. Он явно хотел провалиться сквозь землю, испепелить Ханджи взглядом, а заодно и Эрвина за то, что тот не остановил этот балаган. Но больше всего, кажется, он хотел оказаться где угодно, только не здесь. — А ты, капитан? — голос Иоанны стал мягче, но от этого — ещё опаснее. — Тебе понравились мои параметры? Совершенны, да? Леви побледнел. Потом покраснел. Его лицо, обычно бесстрастное, как мраморное изваяние, сейчас отражало такую гамму эмоций, что Иоанна почти наслаждалась зрелищем. Почти. — Я не участвовал в этом... обсуждении, — процедил он сквозь зубы. — Четырёхглазая несла чушь. Как обычно. — Но ты слушал, — заметила Иоанна. — И не ушёл. Значит, интересно было. Леви не ответил. Только его скулы заострились ещё сильнее, а костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели. Эрвин, всё это время сохранявший молчание, наконец решил вмешаться. Он откашлялся — сухо, официально — и сделал шаг вперёд. — Соколова, — произнёс он, и его голос звучал как всегда ровно, но в нём проскальзывали нотки, которых Иоанна раньше не слышала, — я приношу извинения за это... недоразумение. Ханджи иногда увлекается. Это не должно было произойти. — Недоразумение, — Иоанна посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Красивое слово. Ты тоже участвовал в этом «недоразумении», командор? Эрвин выдержал её взгляд. Его голубые глаза оставались спокойными, но где-то в их глубине мелькнуло что-то похожее на... сожаление? Или признание? — Я здесь, чтобы обсудить твоё состояние и готовность к службе, — сказал он, уходя от ответа с ловкостью опытного политика. — Остальное было... случайностью. — Случайностью, — повторила Иоанна, смакуя слово. — В этом штабе всё — случайность. Случайные победы, случайные тренировки, случайные обсуждения моей анатомии. У вас тут прямо царство случайностей. Она поднялась с дивана. Движение далось с трудом, рёбра протестующе заныли, но она заставила себя стоять прямо. Затем посмотрела на Ханджи — та всё ещё держала пробирку, из которой продолжало капать, и вид у неё был как у напроказившего щенка. — Я надеюсь, мои «базовые замеры» останутся в тайне, — произнесла Иоанна. — Иначе в следующий раз, когда я усну в этой лаборатории, ты обнаружишь, что твои образцы титаньей плоти заспиртованы не в том растворе, в котором нужно. Ты поняла меня? Ханджи кивнула — быстро, мелко, как болванчик. — Поняла! Абсолютно! Никаких разглашений! Тайна пациента и всё такое! — Я не твой пациент, — отрезала Иоанна. — Но да, именно так. Она повернулась к двери, собираясь уйти. Но у самого порога задержалась и бросила через плечо, не оборачиваясь: — И да, Ханджи. Если тебе так интересна моя анатомия — спроси в следующий раз сама. А не обсуждай это с посторонними, пока я сплю. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, оставив троих в лаборатории — в тишине, нарушаемой только капаньем пролитого реактива и тихим, сдавленным смешком Ханджи, который та, кажется, не смогла сдержать.