В объятиях чужой гравитации

После того случая в лаборатории Ханджи действительно оставила Иоанну в покое. Видимо, последняя фраза про «спроси в следующий раз сама» возымела действие — учёная, обычно не знавшая границ ни в чём, на удивление быстро ретировалась из поля зрения. Анализы были сданы, образцы взяты, тесты пройдены, и теперь Ханджи с головой погрузилась в изучение полученных данных, лишь изредка мелькая в коридорах штаба с охапками бумаг и бормотанием под нос. Но это не означало, что жизнь Иоанны стала спокойной. Отнюдь. Штаб Разведкорпуса жил своей обычной, суетливой жизнью, и теперь, когда первая неделя ада миновала, а Иоанна более-менее вписалась в распорядок, у неё появилась возможность наблюдать. Наблюдать за людьми. За их привычками, странностями, взаимоотношениями. И чем больше она смотрела, тем больше вопросов у неё возникало. Первым в списке странностей шёл Майк Захариус. Высокий, мощный, с вечно невозмутимым выражением лица и привычкой, которая сначала показалась Иоанне шуткой, а потом — нет. Он нюхал людей. В буквальном смысле. Подходил к солдату, склонял голову, делал глубокий вдох — и отходил, ничего не объясняя. Одних он обнюхивал и молча удалялся. Других — обнюхивал и хмыкал. Третьих — обнюхивал и бросал короткое, загадочное «интересно», после чего терял к ним всякий интерес. Иоанну он обнюхивал при каждой удобной возможности. Первый раз это случилось в столовой. Она сидела за столом, ковыряя ложкой в тарелке с кашей, когда мимо проходил Майк. Он вдруг остановился, наклонился к ней — слишком близко, нарушая всякие личные границы, — и шумно втянул носом воздух. Прямо у её шеи. Иоанна замерла, не донеся ложку до рта. Её карие глаза медленно переместились в сторону нахала. — Захариус, — произнесла она ледяным тоном, — ты что, решил, что я твой личный цветочек? Или у тебя просто обонятельные галлюцинации? Майк выпрямился, посмотрел на неё сверху вниз с тем же невозмутимым выражением, с каким смотрел на всё, и изрёк: — Интересный запах. Не местный. Не из-за стен. Не из подземелья. — Спасибо, кэп Очевидность, — фыркнула Иоанна. — Я в курсе. Что-нибудь ещё? Майк, казалось, не заметил сарказма. Или просто проигнорировал. Он ещё раз шумно втянул воздух — на этот раз где-то в районе её волос — и, пробормотав «определённо не титан», удалился, оставив её с ложкой в руке и с выражением лица «что это, чёрт возьми, сейчас было». С тех пор это повторялось регулярно. Майк появлялся то в столовой, то в коридоре, то на плацу — всегда неожиданно, всегда со своим неизменным спокойствием, — обнюхивал её и уходил. Иногда он выдавал короткие, загадочные комментарии: «сегодня пахнет по-другому», «ты мылась тем же мылом, что и Петра?», «интересная реакция на страх». Иоанна каждый раз огрызалась, но Майк не обращал на её колкости никакого внимания. Он был, как ящерица — такой же невозмутимый, такой же медлительный в движениях, но быстрый, когда нужно, и, кажется, такой же хладнокровный. — Он что, всегда такой? — спросила она однажды у Жана, когда Майк в очередной раз обнюхал её за завтраком и молча удалился. — Всегда, — вздохнул Жан, отпивая чай. — Привыкай. Он тут главный по запахам. Говорят, может учуять титана за километр. И человека — за два. — Меня он чует за пять метров, — мрачно заметила Иоанна. — И суёт нос в мою шею на расстоянии ноль. — Ты ему нравишься, — хмыкнул Конни, набивая рот хлебом. — Он тех, кто не нравится, вообще не нюхает. — Спасибо, утешил, — буркнула Иоанна. Но если Майк был просто странным, то появление в штабе Райнера Брауна и Бертольда Гувера заставило её напрячься по-настоящему. Она увидела их в первый раз после возвращения Ханджи из экспедиции. Учёная привезла с собой не только образцы и данные, но и группу солдат, включая Армина Арлерта, Райнера, Бертольда и ещё пару человек. Они въехали во внутренний двор на повозках, гружённых клетками с какими-то мелкими титанами — трёхметровыми, четырёхметровыми, — которых поймали для опытов. Армин, худощавый блондин с умными, проницательными голубыми глазами, сразу пошёл докладывать Эрвину. А Райнер и Бертольд остались разгружать снаряжение. Иоанна стояла в тени колоннады и наблюдала. Бронированный и Колоссальный титаны. Убийцы тысяч людей. Предатели, которые разрушили Стену Марию. В каноне — враги. В этой версии... кто они? Она прищурилась, вглядываясь в их лица. Райнер — высокий, мощный, с суровыми, но усталыми чертами, двигался тяжело, будто каждый шаг давался ему с трудом. Бертольд — ещё более высокий, худощавый, с нервным, дёрганым выражением лица, постоянно озирался по сторонам, будто боялся, что кто-то разоблачит его в любую секунду. В этой версии они всё ещё Бронированный и Колоссальный? Этот вопрос не давал Иоанне покоя. Она помнила, как всё было в манге: их предательство, их внутренние терзания, их попытку похитить Эрена. Но здесь Леви был высоким, Петра была жива, а Микаса была близка с Кристой, а не с Имир. Всё было по-другому. Могло ли то, что она знала о Райнере и Бертольде, быть правдой в этом мире? Или здесь они действительно просто солдаты? Просто товарищи по оружию? Нужно было наблюдать. Осторожно. Не привлекая внимания. — Ты чего застыла? — голос Жана вывел её из размышлений. Он подошёл неслышно, встав рядом и проследив за её взглядом. — А, новенькие. Приехали с Ханджи. Райнер и Бертольд. Хорошие парни. Райнер — как скала, на него можно положиться. Бертольд — тихий, но странный немного. Вечно нервничает. — А третий? — спросила Иоанна, кивнув в сторону Армина, который уже возвращался из штаба с каким-то поручением. — Армин? — Жан усмехнулся. — Мозг операции. Стратег. Если бы не его план в Тросте, мы бы все там полегли. Эрен и Микаса его с детства знают. Они неразлучны. Иоанна кивнула, продолжая наблюдать. Армин, значит, уже проявил себя в Тросте. Значит, события канона идут своим чередом, но с какими-то отклонениями. Интересно. Очень интересно. А ещё в штабе была Имир. Высокая, угловатая, с острыми чертами лица и вечно насмешливым выражением глаз. Она держалась особняком, почти ни с кем не общалась, кроме... Кристы? Нет, вот тут-то и была странность. В каноне Имир и Криста были почти неразлучны. Их история, их связь, их трагедия — всё это составляло одну из ключевых линий. Но здесь, в этой версии реальности, всё было иначе. Криста была неразлучна с Микасой. Они сидели вместе в столовой, тренировались в паре, разговаривали о чём-то своём, тихо, почти интимно. А Имир держалась в стороне, и когда её взгляд падал на Кристу, в нём не было той знакомой по манге нежности и боли. Только... равнодушие? Или хорошо скрываемая тоска? — Криста и Микаса близки? — спросила Иоанна у Конни, когда они вместе шли на тренировку. Конни пожал плечами. — Ну да. Они сдружились после Троста. Криста помогла Микасе, когда та была ранена. Ну, знаешь, женская дружба и всё такое. А что? — Ничего, — ответила Иоанна, но внутри неё крутились шестерёнки. Ещё одно отличие. Микаса и Криста. Не Имир и Криста. Что это меняло? И главное — почему? — Ты слишком много думаешь, — заметил Конни, пихая её локтем. — Расслабься. У нас тут титаны, помнишь? Некогда размышлять о чужих дружбах. — Титаны — это просто, — отмахнулась Иоанна. — Титанов можно убить. Люди сложнее. — Ого, — Конни хмыкнул. — Философия от Соколовой. Записывайте, пока она в настроении. Иоанна закатила глаза, но уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке. Конни, как и Жан, умел её развеселить. Это было ценно. Очень ценно в этом мире, где каждый день мог стать последним. Леви, разумеется, продолжал её гонять. Неделя ада официально закончилась, но тренировки никуда не делись — просто стали чуть менее изнурительными. Или ей это только казалось, потому что тело начало привыкать. Подъём по-прежнему был в шесть утра, но теперь Иоанна уже не чувствовала себя развалиной после первых кругов вокруг штаба. Леви всё так же стоял на плацу, прямой и неподвижный, и смотрел на неё своими стальными глазами. Но что-то изменилось. Не в нём — в ней. Она больше не боялась его. Больше не злилась — ну, не так, как раньше. Она просто... подкалывала его. При каждом удобном случае. И ей это чертовски нравилось. Особенно приятно было делать это при всех. Вот, например, сегодня. Утренняя тренировка на плацу. Полный сбор отряда. Жан, Конни, Петра, ещё несколько солдат выстроились в шеренгу. Леви, как обычно, расхаживал перед ними, объясняя задачу — отработка перестроения в воздухе, что-то про расход газа и углы захода. Иоанна стояла в строю, изображая внимательного солдата. Но когда Леви прошёл мимо неё, поправляя ремень УПМ на плече, она негромко, но так, чтобы услышал весь строй, произнесла: — Капитан, у вас шнурок развязался. Леви резко остановился. Опустил взгляд на свои сапоги. Идеально зашнурованные, кстати говоря. Строй затаил дыхание. — Шнурок в порядке, — процедил он, медленно поднимая глаза. Иоанна посмотрела на его сапоги с преувеличенным изумлением. — Надо же. Показалось. Простите, капитан. Я просто забочусь о вашей безопасности. Вдруг споткнётесь. Жан за её спиной издал сдавленный звук, подозрительно похожий на смешок. Конни закашлялся, прикрывая рот рукой. Леви перевёл на них тяжёлый взгляд, и смешки тут же стихли. Потом он уставился на Иоанну — прямо в глаза, с тем самым выражением «я тебя уничтожу, но не здесь и не сейчас». — Соколова, — произнёс он тихо, но с такой интонацией, что у остальных пробежали мурашки по спине. — Если ты закончила проверять мои шнурки, может, покажешь, как нужно выполнять перестроение? Всем наглядный пример. — С удовольствием, капитан, — отозвалась Иоанна с ангельской улыбкой. В её глазах плясали опасные искры. Она вышла из строя, активировала УПМ и взмыла в воздух. Траектория была идеальной — чёткой, выверенной, с минимальным расходом газа. Перестроение на лету, разворот, смена троса, посадка. Всё безупречно. Солдаты зааплодировали бы, если бы не боялись гнева капитана. Леви стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё снизу вверх (Иоанна намеренно приземлилась чуть поодаль, чтобы ему пришлось поднять голову). Выражение его лица было бесстрастным, но она уже научилась читать его микрожесты — подёргивание уголка губ, напряжение желваков на скулах, едва заметное сужение глаз. Он был зол. Но не так, как раньше. Теперь в его злости было что-то ещё. Что-то, похожее на... признание? — Удовлетворительно, — бросил он наконец. — В строй. — Благодарю, капитан, — Иоанна чуть склонила голову в издевательском поклоне. — Я старалась. В строю снова послышался сдавленный смех. На этот раз к нему присоединилась даже Петра — та самая, которая теперь каждое утро и каждый вечер носила капитану чай с ромашкой. Иоанна заметила это ещё пару дней назад. Сначала одну кружку. Потом вторую. Потом третью, четвёртую, пятую. Леви потреблял чай в промышленных масштабах, а Петра с упорством, достойным лучшего применения, таскала ему всё новые и новые порции. Ромашковый чай. Успокоительный. — Ему это не помогает, — заметила Иоанна как-то Жану в столовой, наблюдая, как Петра в очередной раз спешит к капитану с дымящейся кружкой. — А ты думаешь, он вообще успокоится? — хмыкнул Жан. — Он же Аккерман. Они, по-моему, не умеют расслабляться. — Ну, Петра, видимо, считает иначе, — Иоанна отпила из своей кружки (обычная вода, увы, чай ей не полагался — она была на особом положении). — Смотри, это уже седьмая кружка за день. Седьмая, Жан. Если так пойдёт, он скоро начнёт ходить в туалет ромашкой. Жан поперхнулся. — Чёрт, Соколова, я чуть чаем не захлебнулся! Конни, сидевший тут же, заржал в голос. Иоанна только невинно улыбнулась и продолжила есть. Но сегодня, после утренней тренировки и сцены со шнурками, Иоанна решила, что настало время для небольшого разговора с Петрой. Она столкнулась с ней в коридоре, когда рыжеволосая девушка снова несла поднос с чайником и кружкой в сторону кабинета Леви. Седьмая кружка. День только перевалил за полдень. — Петра, — окликнула её Иоанна. Та обернулась, и на её лице мелькнуло настороженное выражение. Она всё ещё не до конца доверяла Иоанне — ну, или, возможно, видела в ней угрозу своему положению рядом с капитаном. Однако открытой враждебности не проявляла, и это уже было хорошо. — Да? Иоанна облокотилась плечом о стену, скрестив руки на груди. Кивнула на поднос. — Это уже седьмая кружка. Седьмая, Петра. Петра чуть покраснела. — Капитан... он нервничает. Ему нужно расслабиться. — Ромашка, — протянула Иоанна, и в её голосе прорезались знакомые саркастичные нотки. — Классика. Но, знаешь, я тут подумала... Может, ему нужно другое успокоительное? Петра замерла. Её щёки, только что тронутые лёгким румянцем, вспыхнули ярче. Она явно не знала, как реагировать — то ли возмутиться, то ли рассмеяться. — Что... что ты имеешь в виду? — спросила она, и голос её дрогнул. Иоанна пожала плечами с самым невинным видом. — Ну, не знаю. Может, валерьянку? Коньяк? Хорошую драку? Или, может, — она понизила голос до заговорщицкого шёпота, — просто кто-то должен ему сказать, что он не обязан быть идеальным двадцать четыре часа в сутки? Петра смотрела на неё широко распахнутыми глазами. В них смешались смущение, растерянность и что-то ещё — возможно, благодарность. Она не привыкла, чтобы с ней так открыто говорили о... об этом. О том, что очевидно всем вокруг, но о чём никто не решается сказать вслух. — Он не слушает, — тихо призналась Петра, опуская взгляд. — Когда я говорю ему, что нужно отдохнуть, он просто... отмахивается. Или приказывает идти тренироваться. — Логично, — кивнула Иоанна. — Тогда, может, вместо чая принести ему что-то другое? Ну, например, боксёрскую грушу. Пусть вымещает агрессию на ней, а не на мне. Петра не выдержала и фыркнула, прикрывая рот ладошкой. — Ты... ты невыносима. — Я знаю, — легко согласилась Иоанна. — Но ты всё равно неси чай. Полезно. Может, хоть к вечеру подействует. На седьмой-то кружке. Петра покачала головой, всё ещё улыбаясь, и пошла дальше по коридору. Иоанна проводила её взглядом и хмыкнула. Интересно, передаст ли она капитану этот разговор? Скорее всего, нет. Петра была предана Леви, но вряд ли хотела его злить ещё больше. Вечером того же дня, сидя в столовой с Жаном и Конни, Иоанна продолжала анализировать окружающих. Армин, Райнер и Бертольд сидели за отдельным столом с группой других солдат. Армин что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками — наверняка очередная тактическая идея. Райнер слушал внимательно, кивая, а Бертольд, как всегда, молчал, ковыряя ложкой в тарелке. Рядом с ними устроилась Ханджи — она наконец вылезла из лаборатории, — и что-то втолковывала Моблиту, своему ассистенту, который смотрел на неё с выражением «пожалуйста, дайте мне выходной». В другом конце зала сидела Имир — одна, с книгой, делая вид, что читает. Но Иоанна заметила, как её взгляд время от времени скользил к столу, за которым Микаса и Криста о чём-то тихо переговаривались. Их головы почти соприкасались, и улыбка, игравшая на губах Кристы, была мягкой, тёплой, совсем не такой, какую она дарила кому-либо ещё. А Микаса... Микаса смотрела на неё с выражением, которое Иоанна не ожидала увидеть на лице суровой Аккерман. Нежность. Защита. Что-то большее. «Вот, значит, как, — подумала Иоанна, отпивая воду. — В этой версии у Микасы есть кто-то ещё. Не только Эрен. Интересно, знает ли Эрен? И как он к этому относится?» Она перевела взгляд на Эрена, который сидел за соседним столом и о чём-то спорил с Жаном. Тот, кажется, не замечал ничего вокруг, увлечённый тактическими схемами, которые чертил прямо на столе крошками хлеба. В его зелёных глазах горел тот самый огонь, который Иоанна помнила по манге, — ярость, решимость, желание уничтожить всех титанов до единого. Но, похоже, к личной жизни Микасы он был слеп. Или просто не хотел замечать. А Леви... Леви сидел во главе стола, прямой и молчаливый, и пил свой ромашковый чай. Восьмую кружку за день, если Иоанна правильно посчитала. Его стальные глаза были устремлены в одну точку где-то на противоположной стене, но иногда — она ловила это — его взгляд скользил по залу. По солдатам. По Петре, которая сидела рядом, чуть ближе, чем позволяли приличия. И по ней, Иоанне. Их взгляды встретились. Всего на секунду. Но в этой секунде промелькнуло что-то, от чего сердце пропустило удар. Не ненависть. Не презрение. Что-то более сложное, запутанное, чему она не могла подобрать название. Иоанна первой отвела взгляд, возвращаясь к своей тарелке. Рядом Конни рассказывал очередную нелепую байку, а Жан вставлял ехидные комментарии. Она слушала вполуха, кивая, смеясь в нужных местах, но мысли её были далеко. Мир «Атаки титанов». Мир, полный тайн, предательств и непредсказуемых поворотов. Мир, в котором даже те, кого она считала знакомыми по манге, оказывались не теми, кем казались. Райнер и Бертольд — враги или друзья? Криста и Микаса — что между ними? Имир — почему она одна? И Леви... Особенно Леви, чей взгляд она чувствовала спиной даже сейчас, когда сидела к нему вполоборота. «Ладно, — сказала она себе, отодвигая пустую тарелку. — Буду наблюдать. У меня нет другого выбора». Иона поднялась из-за стола, кивнув Жану и Конни, и направилась к выходу. Проходя мимо стола Ханджи, она заметила, что учёная снова что-то чертит в своём блокноте, бормоча под нос: «...если предположить, что межпространственный переход возможен, то параметры должны быть...» Иоанна ускорила шаг. Хватит с неё на сегодня научных дискуссий. В коридоре её догнал Жан. — Ты какая-то задумчивая сегодня, — заметил он, пристраиваясь рядом. — Опять о капитане думаешь? — О титанах, — солгала Иоанна. — О том, что их слишком много, а нас слишком мало. Жан кивнул, принимая ответ. Но в его глазах мелькнуло сомнение. — Знаешь, — сказал он тихо, — если тебе нужно поговорить... о чём угодно... я рядом. Иоанна остановилась и посмотрела на него. Высокий, семнадцатилетний, с вечно недовольным лицом и добрым сердцем, которое он прятал за колкостями. Он был хорошим парнем. Настоящим. — Спасибо, Жан, — ответила она искренне. — Я знаю. И это... много для меня значит. Он улыбнулся — коротко, смущённо, и пошёл обратно в столовую. А Иоанна продолжила путь в свою комнату, где её ждала кровать, тишина и, возможно, ещё один сон без сновидений. Но прежде чем уснуть, она долго смотрела в окно на лес, за которым темнела Стена, и думала. Думала о том, что узнала за этот день. О странностях этого мира. О людях, которые его населяли. О капитане, чей взгляд она до сих пор чувствовала на своей коже. Завтра будет новый день. Новая тренировка. Новые подколы. Новые наблюдения. Может быть, даже новые ответы. А пока — спать. Холод. Резкий, обжигающий, пронизывающий до костей. Именно он вырвал Иоанну из глубокого, тяжёлого сна без сновидений. Глаза распахнулись мгновенно — и в тот же миг лёгкие захлебнулись ледяной водой, которая обрушилась сверху, заливая лицо, волосы, подушку, одеяло. Вода была повсюду — на кровати, на полу, на ней самой. Тонкая ночная рубашка, единственное, что было надето, промокла насквозь в долю секунды, прилипая к телу, как вторая кожа, не оставляя простора воображению. Рядом с кроватью стоял Леви. С пустым ведром в руке. С мрачным, бесстрастным выражением лица. Его стальные глаза смотрели на неё сверху вниз, холодные и безжалостные, как зимнее небо перед бураном. Губы были плотно сжаты в тонкую линию, но желваки на скулах ходили ходуном — он был зол. Очень зол. И, возможно, не только зол. — Соколова! — рявкнул он, и его голос резанул по ушам, как удар хлыста. — Ты, как солдат, дерьмо! Построение было пять минут назад! Ты проспала! Третий раз за месяц! Иоанна лежала, не двигаясь, переваривая произошедшее. Холодная вода стекала по лицу, по шее, по плечам, забираясь под ворот рубашки. Мокрая подушка чавкнула, когда она чуть приподняла голову. За окном только-только брезжил рассвет — серый, унылый, бесконечно далёкий от нормального утра. Она действительно проспала построение. Впервые за долгое время. После вчерашней бессонной ночи, после размышлений о Райнере, Бертольде, Имир, Кристе и всех странностях этого мира, тело просто отключилось, не спросив разрешения. И вот результат. Капитан с ведром. Ледяная вода. И она, мокрая до нитки, в постели, которая теперь больше напоминала болото. Медленно, очень медленно, Иоанна села. Движение было плавным, текучим, лишённым всякой суеты. Она не стряхивала воду с лица, не пыталась прикрыться, не суетилась в поисках одеяла. Просто поднялась, спустила босые ноги на холодный каменный пол и встала. Тонкая рубашка прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб — спортивные плечи, тонкую талию, высокую грудь. От холода соски напряглись, проступив сквозь мокрую ткань отчётливо и вызывающе. Капли воды стекали по шее в ложбинку между ключицами, спускались ниже, впитываясь в и без того мокрую ткань. Она заметила, как его взгляд на долю секунды скользнул вниз. Как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Как пальцы, сжимавшие ручку ведра, побелели от напряжения. «Смотрит, — пронеслось в голове ледяное, ясное осознание. — Смотрит, хотя думает, что это незаметно. Интересно, капитан, и что же ты там видишь?» Но вслух она этого не сказала. Вместо этого Иоанна медленно, очень медленно подняла глаза и встретилась с его стальным взглядом. В её карих глазах, ещё затуманенных остатками сна, разгоралось опасное, мрачное пламя. Злость. Чистая, концентрированная злость, которая не нуждалась в крике, чтобы быть услышанной. — Ты, — произнесла она тихо, и голос её был хриплым со сна, но в нём звенела сталь, — совсем с ума сошёл, капитан? Врываться в мою комнату на рассвете? Обливать меня водой? Леви не дрогнул. Только подбородок чуть вздёрнулся — привычный жест превосходства. — Ты проспала построение, — отчеканил он. — Я твой командир и имею право... — Ты не имеешь права вламываться в мою комнату! — перебила она, делая шаг вперёд. Мокрая рубашка хлюпнула, капли упали на каменный пол. — Ты не имеешь права обливать меня водой, как провинившуюся собаку! И уж тем более ты не имеешь права глазеть на меня, когда я в таком виде! Леви чуть сузил глаза. Его голос стал тише, но от этого — опаснее: — Я твой капитан. Иоанна посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом. С ног до головы. С головы до ног. На его мокрое от пота лицо (видимо, он уже успел пробежаться перед построением), на перебинтованное плечо, на сжатые кулаки. А потом рассмеялась. Громко, заливисто, с оттенком искреннего, почти истерического веселья. — Капитан? — переспросила она сквозь смех. — И что с того? Ты мне не муж, капитан. Не любовник. Не отец. Не брат. Ты — просто человек, который командует мной на поле боя. Но здесь, — она обвела рукой комнату, — здесь не поле боя. Здесь моё личное пространство. И ты в него вторгся. Без спроса. Без стука. Без приглашения. Она шагнула ещё ближе. Теперь между ними оставалось не больше полуметра. Мокрая рубашка прилипла к телу ещё сильнее, и Иоанна видела, как глаза Леви помимо его воли снова скользнули вниз, по изгибу шеи, по ключицам, по влажной ткани, которая больше ничего не скрывала. — И более того, — продолжила она тише, почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике, — я могла быть здесь не одна. Леви замер. Его лицо, только что бывшее маской холодного презрения, на мгновение дрогнуло. В стальных глазах промелькнуло что-то новое — не ярость, нет. Что-то более тёмное. Что-то, похожее на... ревность? — В каком смысле — не одна? — процедил он сквозь зубы. Иоанна усмехнулась уголком губ. Попался. — В прямом, капитан. Я взрослая женщина. У меня может быть личная жизнь. И если бы ты вошёл сюда без стука и застал меня с кем-то... Это было бы неловко. Для всех. Особенно для тебя. Леви молчал. Его челюсти были сжаты так сильно, что, казалось, ещё немного — и зубы начнут крошиться. Ведро в его руке мелко подрагивало. — У тебя кто-то есть? — спросил он наконец, и голос его был странным — глухим, сдавленным, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Жан? Конни? Кто? Иоанна чуть склонила голову набок, изучая его реакцию с тем самым холодным, отстранённым любопытством, с каким Ханджи изучала образцы титанов под микроскопом. — А тебе-то что, капитан? — спросила она почти ласково. — Ты же просто мой командир. Или... — она выдержала паузу, — ...или нет? Леви резко выдохнул. Ещё раз. Потом поставил ведро на пол — с глухим стуком, который эхом разнёсся по маленькой комнате. Когда он снова заговорил, его голос был почти спокойным. Почти. — Одевайся, Соколова. У тебя три минуты до построения. — Я не закончила, — возразила она, не двигаясь с места. — А я закончил, — отрезал он и развернулся к двери. — Боишься, капитан? — бросила она ему в спину. — Боишься, что я права? Что ты перешёл черту, которую не должен был переходить? Что твоё «я твой капитан» не даёт тебе права врываться ко мне в комнату, обливать меня водой и раздевать глазами? Он замер у двери. Его спина, обтянутая форменной курткой, была прямой, как натянутая струна. Пальцы, лежащие на дверной ручке, побелели. — Я не раздевал тебя глазами, — произнёс он глухо. — Врёшь, — спокойно ответила Иоанна. — Ещё как раздевал. Я видела. И ты сам это знаешь. Так что в следующий раз, когда решишь наказать меня за опоздание, — будь добр, постучи. Потому что если ты ещё раз ворвёшься сюда без предупреждения, я точно сделаю так, что ты пожалеешь. Может, действительно приглашу кого-нибудь на ночь. Жана, например. Или Конни. Или обоих сразу. Посмотрим, как ты тогда будешь проводить свои утренние обливания. Леви резко обернулся. Его глаза — стальные, холодные, яростные — встретились с её карими, в которых плясали искры мрачного торжества. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова, видимо, застряли в горле. Он просто стоял и смотрел на неё — мокрую, дерзкую, совершенно не сломленную, — и в этом взгляде было столько всего намешано, что разобрать по отдельности не представлялось возможным. — Ты невыносима, — выдавил он наконец. — Я знаю, — легко согласилась Иоанна. — Это мой дар. И моё проклятие. Так мы договорились? Ты стучишь. Я не просыпаю построение. И никто не видит того, чего видеть не должен. Леви ничего не ответил. Просто развернулся, рванул дверь на себя и вышел, оставив её одну в мокрой, холодной комнате. Иоанна проводила его взглядом, полным мрачного удовлетворения, и только когда эхо его шагов стихло в коридоре, позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось как бешеное. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от переизбытка адреналина после этой опасной, балансирующей на грани игры. Мокрая рубашка по-прежнему прилипала к телу, холодная и неприятная, и она наконец стянула её через голову, оставшись обнажённой посреди комнаты. «Чёрт возьми, Соколова, — подумала она с горькой усмешкой, наклоняясь за сухой формой. — Ты только что устроила разнос капитану Разведкорпуса, стоя перед ним в мокрой рубашке, и намекнула, что могла бы провести ночь с Жаном и Конни. Одновременно. Что с тобой не так?» Ответа не было. Только тишина, только холод, только постепенно затихающая дрожь в кончиках пальцев. Через три минуты Иоанна стояла в строю — в идеально выглаженной форме, с влажными, кое-как собранными в хвост волосами. Жан косился на неё с сочувствием — он явно слышал крики из-за двери. Конни подмигнул, мол, «держись, подруга, бывало и хуже». Петра стояла чуть поодаль, и её взгляд был... странным. Задумчивым. Изучающим. Будто она что-то подозревала. Будто она видела или слышала больше, чем следовало. Леви стоял перед строем — прямой, холодный, непроницаемый. Его голос, когда он отдавал команды, был ровным, бесстрастным, лишённым каких-либо эмоций. Он ни разу не посмотрел на неё. Ни разу. Но Иоанна знала: он помнит. Помнит каждое слово. Каждый взгляд. Каждую чёртову каплю воды, стекавшую по её коже. И эта мысль, раздражающая и будоражащая одновременно, не покидала её всю тренировку. Огонь, в который она играла, становился всё жарче. И никто не знал, кто сгорит в нём первым.