В объятиях чужой гравитации

Ворота Троста встретили колонну не торжественным молчанием и не радостными криками, а глухим, враждебным гулом, который нарастал по мере приближения к городским улицам. Стена, ещё недавно казавшаяся далёкой и почти нереальной, теперь нависала над головой, заслоняя небо своей серой, монолитной массой, и в её тени всё казалось меньше, ничтожнее, беззащитнее. Огромные створки ворот, окованные потемневшим от времени железом, медленно закрывались за спиной с тяжёлым, утробным скрежетом, от которого вибрировали кости и что-то глубоко в груди сжималось в тугой, тревожный ком. Этот звук был финальным аккордом — возвращение в "безопасность", за стены, в мир людей. Но безопасность ли это была? Или просто клетка побольше, окружённая каменными стенами вместо бескрайних полей с голубыми цветами? Колонна Разведкорпуса, растянувшаяся по главной улице, выглядела так, словно вернулась из преисподней. Израненные, измученные, покрытые грязью и засохшей кровью — своей и титанов, — солдаты брели, едва переставляя ноги. Носилки с тяжёлыми ранеными покачивались в такт шагам носильщиков, и с них то и дело доносились приглушённые стоны. УПМ, ещё недавно бывшее символом свободы и полёта, теперь висело на телах мёртвым грузом — баллоны опустели, клинки затупились или сломались, ремни натёрли кровавые мозоли. Лица солдат, даже самых молодых и неопытных, казались постаревшими на десяток лет — на них застыла та особая, отрешённая маска, которая появляется у людей, заглянувших за грань и вернувшихся обратно. А вдоль улиц стояли они. Жители Троста. Обычные горожане, чья жизнь протекала за этими стенами, в относительной безопасности, вдали от ужасов внешнего мира. Женщины в тёмных платьях и передниках, прижимающие к груди детей. Мужчины в рабочих робах, с мозолистыми руками и хмурыми, обветренными лицами. Старики, опирающиеся на палки, и старухи с поджатыми губами. Дети, которые выглядывали из-за материнских юбок, широко распахнутыми глазами глядя на проходящих солдат. Их взгляды были разными. Кто-то смотрел с привычным, усталым равнодушием — мол, опять Разведкорпус вернулся, опять потери, ничего нового. Кто-то — с плохо скрываемой враждебностью, с той особой, липкой ненавистью, которую обыватели испытывают к тем, кто рискует жизнью ради чего-то, чего они не понимают. "Дармоеды", — шептали некоторые, и этот шёпот, едва различимый в общем гуле, резал слух острее клинка. "Налоги только зря переводите". "Сколько ещё наших детей сгубите?" И лишь немногие — их было удручающе мало — смотрели с тревогой, с сочувствием, с той молчаливой благодарностью, которая не требовала слов. Иоанна шла в середине колонны, стараясь не встречаться взглядами с горожанами. Чёрный спортивный костюм, изорванный и окровавленный, привлекал ненужное внимание — он выделялся среди одинаковой формы Разведкорпуса, как бельмо на глазу. Люди пялились, перешёптывались, тыкали пальцами. Кто-то даже осенил себя каким-то защитным жестом, увидев её лицо с запёкшейся кровью на щеке и спутанными, грязными волосами. Чужая. Чужая во всём — в одежде, в лице, в повадках, в той опасной, хищной грации, которая теперь, после всего пережитого, стала частью её существа. Именно в этот момент, когда колонна поравнялась с небольшим перекрёстком, из толпы вырвалась женщина. Немолодая, с поседевшими волосами, выбившимися из-под тёмного платка, в простом, заштопанном платье. Её лицо, изрезанное морщинами, было бледным, а глаза — широко распахнутыми, полными того особого, животного ужаса, который предшествует самому страшному известию. Она бросилась к одному из офицеров — высокому, усатому мужчине с нашивками командира звена, который шёл чуть впереди, — и вцепилась в рукав его куртки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Где Илен? — её голос сорвался на крик, высокий, пронзительный, полный отчаяния. — Мой мальчик! Он был с вами! Где он?! Офицер остановился. Его лицо, и без того мрачное, стало ещё более каменным. Он посмотрел на женщину — и в этом взгляде не было ни раздражения, ни жалости, только усталое, привычное принятие того, что сейчас произойдёт. Он медленно, очень медленно, сунул руку за пазуху и извлёк оттуда небольшой свёрток — кусок ткани, в который было завёрнуто что-то маленькое и плоское. Протянул женщине. Она взяла свёрток дрожащими руками, развернула. И замерла. На ткани лежала нашивка. Крылья Свободы — эмблема Разведкорпуса, перекрещённые синее и белое крылья. Потемневшая от засохшей крови, с обожжёнными краями. Всё, что осталось от её сына. Женщина не закричала. Не упала в обморок. Она просто стояла, сжимая нашивку в побелевших пальцах, и смотрела на неё остановившимся, пустым взглядом. Из её глаз текли слёзы — медленно, беззвучно, оставляя влажные дорожки на морщинистых щеках. Губы шевелились, но слов не было — только беззвучное, страшное в своей немоте горе. Толпа вокруг притихла. Даже те, кто только что шептал проклятия в адрес Разведкорпуса, замолчали, отводя глаза. Потому что это — это было то, что объединяло всех. Горе матери, потерявшей ребёнка. Горе, которое не нуждалось в переводе, в объяснениях, в оправданиях. Просто боль. Чистая, незамутнённая, всепоглощающая боль. Офицер что-то тихо сказал женщине — слов было не разобрать, да они и не имели значения. Потом мягко, но настойчиво высвободил свой рукав из её ослабевших пальцев и пошёл дальше, оставив её стоять посреди улицы с нашивкой в руках. Колонна двинулась следом, огибая застывшую фигуру, как вода огибает камень. Внутри что-то оборвалось. Не жалость — нет, жалость была бы слишком простым, слишком поверхностным чувством. Что-то более глубокое, более тёмное. Осознание того, что этот мир — не картинка из манги, не увлекательная история, за которой можно следить с безопасного расстояния. Здесь умирали по-настоящему. Здесь матери теряли сыновей. Здесь каждая нашивка, возвращённая семье, была чьей-то оборванной жизнью, чьими-то несбывшимися мечтами, чьей-то невысказанной любовью. И она, Иоанна Соколова, теперь была частью этого мира. Частью этой машины смерти, которая перемалывала людей и выплёвывала окровавленные нашивки. Дальнейший путь до штаба прошёл как в тумане. Улицы Троста сменяли друг друга — серые, однообразные, с облупившейся штукатуркой и тёмными провалами окон. Люди всё так же стояли вдоль дороги, но их лица теперь сливались в одно размытое пятно — Иоанна больше не смотрела на них. Взгляд был прикован к земле под ногами, к стоптанным кроссовкам, которые уже почти разваливались, к булыжникам мостовой, истёртым тысячами ног. Мысли крутились вокруг одного: та женщина, её Илен, его нашивка. Сколько ещё таких нашивок будет вручено сегодня? Сколько ещё матерей, жён, сестёр получат эти кровавые свидетельства? Штаб Разведкорпуса оказался массивным, мрачным зданием, расположенным на окраине Троста, почти у самой Стены. Высокие каменные стены, узкие окна-бойницы, тяжёлые дубовые двери, обитые железом — всё здесь кричало о том, что это место — крепость, бастион, последний оплот тех, кто рисковал выходить за пределы человеческого мира. Внутренний двор был вымощен тем же серым булыжником, что и улицы, но здесь он был чище, ухоженнее — видимо, за этим следили. Вдоль стен располагались хозяйственные постройки, конюшни, склады. И повсюду — люди. Солдаты в форме Разведкорпуса, снующие туда-сюда, занятые своими делами. Кто-то таскал ящики с провизией, кто-то чистил УПМ, кто-то просто стоял группками, тихо переговариваясь. Когда колонна вошла во двор, работа на мгновение замерла. Головы повернулись, глаза устремились к вернувшимся — оценивающие, подсчитывающие, ищущие знакомые лица. И находящие не всех. Тихие возгласы, сдавленные ругательства, чей-то всхлип — звуки, которые сопровождают каждое возвращение Разведкорпуса из экспедиции за стены. Звуки, к которым здесь, наверное, уже привыкли. Но привыкнуть к смерти невозможно — можно лишь научиться жить с ней. Эрвин Смит отдал несколько коротких приказов, и колонна начала рассыпаться. Раненых понесли в лазарет — отдельное крыло здания, куда тут же устремились медики в белых, хоть и не слишком чистых халатах. Остальные разбредались кто куда — в казармы, в столовую, в оружейную. Усталость, накопившаяся за эти бесконечные часы, брала своё — люди двигались медленно, механически, словно сомнамбулы. К Иоанне подошёл невысокий, коренастый мужчина с седыми висками и цепким, оценивающим взглядом. Представился заместителем по хозяйственной части. Говорил он коротко, отрывисто, явно не расположенный к долгим беседам. Сообщил, что для неё выделена отдельная комната в восточном крыле, на втором этаже. Что форма и необходимые принадлежности уже доставлены. Что через час её будет ждать... Петра. Имя прозвучало знакомо, но потребовалось несколько секунд, чтобы память услужливо подбросила нужный образ. Петра Рал. Одна из бойцов отряда Леви. В каноне — рыжеволосая девушка с открытой улыбкой и преданными глазами. В каноне — погибшая от рук Женской особи, раздавленная о дерево, как и весь первый отряд специальных операций. Сердце пропустило удар. Петра. Живая. Здесь. Значит, действительно всё идёт не так, как в манге. Леви — высокий. Петра — жива. Что ещё изменилось в этом мире? Какие ещё события пошли по другому пути? И главное — почему? Комната оказалась именно такой, какую и следовало ожидать от военного штаба: маленькая, аскетичная, функциональная. Узкая кровать с металлической рамой, застеленная серым, грубым одеялом и одной-единственной подушкой. Простой деревянный стол у окна, на нём — масляная лампа и стопка чистой бумаги. Шкаф для одежды — высокий, узкий, с зеркалом на внутренней стороне дверцы. Большое окно, занимающее почти всю внешнюю стену, выходило на лес — тот самый, что темнел за пределами Троста, между городом и внешней стеной. Ветви деревьев, ещё не полностью сбросивших листву, покачивались за стеклом, и в их движении было что-то успокаивающее, почти медитативное. На кровати лежала стопка одежды. Форма Разведкорпуса. Новенькая, с иголочки — светло-коричневая куртка с эмблемой Крыльев Свободы на груди, белые брюки, высокие сапоги. Рядом — комплект нижнего белья, простого, хлопкового, казённого. И даже небольшая шкатулка с туалетными принадлежностями: мыло, зубной порошок, расчёска, чистое полотенце. Всё новое, всё казённое, всё пахнущее чем-то неуловимо чужим — складом, казённым домом, армией. Иоанна опустилась на край кровати. Матрас поддался, принимая форму тела, и в этом простом, обыденном действии было что-то невыразимо успокаивающее. Сидеть. Просто сидеть на кровати, в тихой комнате, где нет титанов, нет криков, нет крови. Где можно наконец выдохнуть и позволить мышцам, измученным многочасовым напряжением, хоть немного расслабиться. Взгляд скользнул по комнате, выхватывая детали. Чисто. Очень чисто — ни пылинки, ни соринки. Видимо, здесь недавно убирали. Или просто помещение давно пустовало, ожидая нового обитателя. Стены — голый серый камень, но не холодный, а какой-то... обжитой, что ли. С окна открывался вид на лес, и это было неожиданным подарком. В Москве из окна её квартиры был вид на соседнюю многоэтажку и парковку. Здесь — на живые деревья, на кусочек природы, не тронутой человеком. Мысли снова вернулись к Петре. Жива. Единственная выжившая из первого отряда Леви. Женская особь уничтожила остальных — это соответствовало канону, но то, что Петра выжила... Что это меняло? Как это повлияло на неё, на Леви, на весь Разведкорпус? И какие ещё сюрпризы ждут впереди? В дверь постучали — коротко, по-деловому. Не дожидаясь ответа, створка приоткрылась, и в комнату заглянула девушка. Петра Рал. Именно такая, какой её помнила память — рыжеватые волосы, забранные в аккуратный хвост, открытое, располагающее лицо, большие глаза цвета янтаря. Только вот улыбки, той самой, что запомнилась по аниме, на её лице не было. Вместо неё — усталая, вымученная полуулыбка, которая больше походила на гримасу. И в глазах — тень. Глубокая, застарелая тень, которая появляется у людей, переживших то, что не должен переживать никто. — Привет, — произнесла она, и голос у неё оказался мягким, но с хрипотцой. — Я Петра. Командор Смит сказал, что я должна... ввести тебя в курс дела. Показать штаб, рассказать, что к чему. Ну и... просто быть рядом, наверное. Она замялась, будто не зная, что ещё сказать. Потом добавила, чуть понизив голос: — Я слышала, что произошло. В деревне. Как ты сражалась. И как спасла наших. Спасибо. Слова прозвучали искренне, но с каким-то надрывом. Будто ей было трудно их произносить. Будто благодарность давалась ей с большим трудом. Иоанна молча кивнула, принимая благодарность. Говорить что-то в ответ не было сил. Петра, кажется, поняла. Она сделала шаг в комнату, прикрыла за собой дверь и прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Её взгляд скользнул по стопке формы на кровати, по окну, по голым стенам. — Комната ничего, — произнесла она задумчиво. — У меня такая же, только окно во двор. Здесь вид лучше. Пауза. Потом она вдруг сказала, и её голос дрогнул: — Я единственная выжила. Из всего отряда. Женская особь... она убила их всех. Гюнтера, Эльда, Оруо. Всех. А я... я просто осталась жива. Не знаю, почему. Может, повезло. Может, она просто не заметила меня среди тел. Она замолчала, прикусив губу. В её глазах блестели слёзы, но она сдерживала их усилием воли. Видно было, что эта рана ещё свежа, что каждое воспоминание о погибших товарищах причиняет ей невыносимую боль. Иоанна слушала, не перебивая. Что можно сказать в такой ситуации? "Мне жаль"? "Я понимаю"? Всё это было бы пустыми словами, которые не могли ни облегчить боль, ни вернуть погибших. Поэтому она просто молчала, давая Петре выговориться. Иногда это единственное, что можно сделать для человека, пережившего потерю. — Капитан Леви... — продолжила Петра после долгой паузы, и её голос изменился. В нём появилась теплота, какая-то особая, трепетная интонация. — Он... он вытащил меня оттуда. Сам. Рискуя жизнью. Сказал, что не позволит умереть ещё одному члену своего отряда. Она замолчала, и на её губах появилась та самая улыбка — нежная, чуть смущённая, полная обожания. Улыбка, которая говорила больше, чем любые слова. Внутри что-то неприятно кольнуло. Ревность? Нет, не ревность — скорее, странное, необъяснимое чувство, похожее на... разочарование? Она сама не понимала, почему её это задело. Леви был чужим человеком, врагом, который ещё несколько часов назад пытался её убить. Какое ей дело до того, с кем он и какие у него отношения с Петрой? Но картинка, возникшая перед глазами — Петра, выбегающая встречать капитана, её сияющие глаза, его, возможно, смягчившийся взгляд, — вызывала неприятный холодок где-то в груди. Неужели здесь они вместе? В каноне между ними не было романтических отношений — по крайней мере, явных. Но этот мир уже доказал, что он отличается от канона. И если Леви — высокий, а Петра — жива, то почему бы им не быть вместе? Эта мысль засела занозой, и вытащить её не получалось. Петра, не замечая внутренней борьбы своей собеседницы, продолжала: — Ладно, чего это я. Ты, наверное, устала и хочешь помыться. Пошли, покажу, где у нас баня. И столовую заодно. А по пути расскажу, что здесь и как. Она отлепилась от стены и направилась к двери, жестом приглашая следовать за ней. Иоанна поднялась с кровати, чувствуя, как протестуют мышцы. Тело требовало отдыха, но перспектива горячей воды и чистоты была слишком соблазнительной, чтобы откладывать. Штаб Разведкорпуса изнутри оказался огромным, запутанным лабиринтом коридоров, лестниц и переходов. Высокие каменные своды, факелы на стенах, отбрасывающие пляшущие тени, гулкое эхо шагов — всё это создавало атмосферу древнего замка, населённого призраками прошлого. По пути им встречались солдаты — одни спешили по делам, другие стояли группками, тихо переговариваясь. Завидев Петру, некоторые кивали, здоровались — видно было, что её здесь знают и уважают. Но когда их взгляды падали на Иоанну, выражение лиц менялось. Настороженность. Любопытство. Страх. Отчуждение. Они сторонились её. Не в открытую — никто не шипел вслед, не плевал под ноги. Просто отводили глаза, увеличивали дистанцию, переходили на другую сторону коридора. Словно она была прокажённой. Или диким зверем, который может укусить в любой момент. Петра, заметив это, попыталась сгладить неловкость: — Не обращай внимания. Они просто... не привыкли. Слухи расходятся быстро, и все уже знают, что ты сделала. И с титанами, и с... нашими. Люди не знают, как на это реагировать. Бояться — боятся, но и уважают. Пройдёт время, привыкнут. Слова были правильными, но легче от них не становилось. Быть чужой среди чужих — к этому Иоанна, в общем-то, была готова. Но быть чужой среди тех, с кем, возможно, придётся сражаться бок о бок, делить кров и пищу, доверять свою жизнь... Это было тяжело. Очень тяжело. Баня располагалась в подвальном этаже — большое помещение с каменными полами, деревянными лавками и несколькими большими чанами с горячей водой. Пар поднимался к потолку, окутывая всё белёсой дымкой, и в этом влажном, горячем мареве звуки становились приглушёнными, а очертания предметов — размытыми. Петра показала, где взять чистое полотенце, мыло и щёлок для стирки, и оставила одну, сказав, что подождёт снаружи. Горячая вода была блаженством. Почти болезненным, обжигающим, но блаженством. Она смывала грязь, пот, кровь — свою и чужую, — унося с собой хотя бы часть той тяжести, что накопилась за эти бесконечные часы. Иоанна стояла под струёй воды, чувствуя, как расслабляются мышцы, как отпускает напряжение, как по телу разливается тепло. Закрыла глаза и позволила себе просто быть. Не думать. Не анализировать. Просто чувствовать. Когда она вышла из бани, завёрнутая в грубое, но чистое полотенце, Петра уже ждала с комплектом формы. Помогла застегнуть все ремни и пряжки — их было много, и с непривычки легко запутаться. Форма села хорошо, почти идеально — видимо, размер подобрали на глаз, и довольно точно. Белая ткань брюк приятно холодила кожу, куртка облегала плечи и грудь, не сковывая движений. Сапоги оказались чуть великоваты, но это было терпимо. В зеркале на внутренней стороне дверцы шкафа отразилась незнакомка. Высокая, стройная, с длинными шоколадными волосами, теперь чистыми и рассыпавшимися по плечам. В форме Разведкорпуса она выглядела... по-другому. Более... своей? Или, наоборот, ещё более чужой, потому что форма подчёркивала её европейские черты, бледную кожу, глубокие карие глаза, которые смотрели с этой чужой, опасной глубиной. Петра, заметив её взгляд, улыбнулась — на этот раз более искренне: — Тебе идёт. Честно. Как будто всегда здесь служила. В её голосе не было лести — просто констатация факта. И от этого становилось немного легче. Они вышли из комнаты и снова двинулись по коридорам. Петра показывала расположение ключевых помещений: столовая (огромный зал с длинными деревянными столами и скамьями), оружейная (пропахшая металлом и маслом), тренировочный зал (с матами и деревянными манекенами), библиотека (небольшая комната, заставленная стеллажами с книгами и свитками), кабинет Эрвина Смита (массивная дубовая дверь с табличкой). Люди всё так же сторонились, но теперь, в чистой форме, с уложенными волосами, Иоанна чувствовала себя чуть увереннее. В какой-то момент, проходя мимо одного из окон, выходящих во внутренний двор, Петра вдруг оживилась, подалась вперёд, и на её лице расцвела та самая улыбка — светлая, полная обожания. — О, капитан вернулся! — воскликнула она и, не дожидаясь ответа, бросилась к выходу во двор. Иоанна осталась у окна, наблюдая. Внизу, во дворе, появился Леви. Он только что откуда-то пришёл — возможно, из лазарета, где ему наконец обработали раненое плечо, потому что рукав его куртки был аккуратно разрезан, а под ним виднелась чистая повязка. Высокий, прямой, с неизменным бесстрастным выражением лица, он шёл через двор, и солдаты расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Петра выбежала ему навстречу — её рыжие волосы развевались на ветру, глаза сияли. Она подбежала к нему, что-то сказала, слегка запыхавшись. Леви остановился, посмотрел на неё — и в его стальных глазах, обычно холодных и непроницаемых, на мгновение мелькнуло что-то тёплое. Что-то, от чего сердце пропустило удар там, наверху, у окна. Он что-то ответил — коротко, скупо, как всегда. Но Петра засмеялась — легко, искренне, и в этом смехе было столько нежности, столько... любви? Да, пожалуй, любви. Она смотрела на него так, как смотрят на того, кто значит больше, чем жизнь. А он... он смотрел на неё не так, как на остальных. Чуть мягче. Чуть теплее. Чуть более... человечно. Внутри что-то сжалось. Не ревность — нет, какая может быть ревность к человеку, которого знаешь меньше суток? Скорее — странное, горькое чувство одиночества. Чувство, что у всех здесь есть своё место, свои связи, свои привязанности. А у неё — ничего. Только пустая комната с видом на лес, казённая форма да воспоминания о мире, которого, возможно, больше нет. Она отвернулась от окна и пошла дальше по коридору, не дожидаясь Петру. Нужно было изучить штаб, запомнить расположение помещений, понять, как здесь всё устроено. Занять мозг делом, чтобы не думать о том, что только что увидела. Штаб жил своей жизнью. Солдаты сновали туда-сюда, кто-то таскал ящики, кто-то чистил оружие, кто-то просто стоял у стен, тихо переговариваясь. Их лица — разные, но в каждом читалась своя история. Шрамы, усталость, решимость. Молодые и старые, опытные и новички. Иоанна вглядывалась в них, пытаясь узнать — вдруг мелькнёт знакомое по манге лицо? Но живые люди отличались от нарисованных. Они были объёмнее, реальнее, сложнее. У них были морщинки в уголках глаз, неровные зубы, веснушки, шрамы — всё то, что делало их живыми, а не персонажами истории. В одном из коридоров она столкнулась с Томасом — тем самым солдатом, что дал ей еду на привале. Он улыбнулся, приветливо кивнул и спросил, как она устроилась. Его доброжелательность была как глоток свежего воздуха в этой атмосфере настороженности и отчуждения. Они перекинулись парой слов — ничего значительного, просто вежливости, — и разошлись. Но после этого разговора на душе стало чуть легче. Не все здесь враги. Не все видят в ней чудовище. Вечером, когда за окном совсем стемнело и в комнате зажглась одинокая масляная лампа, Иоанна сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в темноту за стеклом. Лес за окном казался чёрным, непроглядным, полным тайн и опасностей. Где-то там, за деревьями, была Стена. А за Стеной — мир титанов, из которого она чудом выбралась живой. Мысли крутились вокруг одного: что дальше? Эрвин Смит предложил партнёрство — временное, ограниченное, но всё же партнёрство. Она согласилась. Теперь она часть Разведкорпуса — чужая, опасная, непонятная, но часть. Что это значит для неё? Как долго продлится это шаткое перемирие? И главное — сможет ли она найти в этом мире то, что ищет? Дом? Цель? Смысл? Ответов не было. Только тишина, только треск масла в лампе, только далёкие звуки засыпающего штаба. И где-то глубоко внутри — странное, тревожное чувство, что всё это только начало. Что самые большие испытания ещё впереди. И что встреча с Леви Аккерманом, его холодные стальные глаза и тёплый взгляд, обращённый к Петре, — это тоже только начало чего-то, что ещё предстоит понять и пережить.