В объятиях чужой гравитации

Пробуждение было резким, как удар под дых. Глаза распахнулись в серой предрассветной мгле, и несколько секунд сознание отказывалось признавать реальность — где она, что это за потолок, почему так холодно, почему пахнет камнем и старым деревом, а не привычным московским смогом и кофе из кофемашины. Потом память услужливо подбросила образы вчерашнего дня: голубые цветы, рёв титанов, свист тросов, кровь на лице, стальные глаза капитана, рыжие волосы Петры, убегающей ему навстречу. И всё встало на свои места. Она в штабе Разведкорпуса. В мире «Атаки титанов». И это, похоже, надолго. Иоанна села на кровати, спустив босые ноги на холодный каменный пол. Одеяло, грубое и колючее, соскользнуло с плеч, и тело тут же покрылось мурашками — в комнате было зябко, предрассветный холод пробирался сквозь стены, сквозь тонкую ткань казённой ночной рубашки, которую вчера выдала Петра. За окном, выходящим на лес, ещё царила густая, почти осязаемая темнота, лишь на самом горизонте, за верхушками деревьев, небо начало сереть, обещая скорый рассвет. Ветви за стеклом покачивались от ветра, и их движение, едва различимое в полумраке, казалось зловещим, как руки утопленников, тянущиеся из могилы. Тело ныло. Каждая мышца, каждый сустав, каждая косточка напоминали о вчерашнем безумии — многочасовом бое, беге, падениях, ударах. Особенно болело плечо, в которое пришёлся блоком клинок Леви, и щека, где запеклась корка от пореза его кинжалом. Иоанна осторожно коснулась раны пальцами — кожа вокруг была горячей, воспалённой, но, кажется, без признаков заражения. Повезло. В этом мире без антибиотиков любая царапина могла стать смертельной. Спать больше не хотелось. Мозг, едва проснувшись, уже начал свою привычную работу — анализировать, прокручивать события, искать закономерности и угрозы. Вчерашний разговор с Эрвином, реакция солдат, тёплый взгляд Леви, обращённый к Петре, её сияющая улыбка. Всё это складывалось в тревожную, непонятную картину, и чем больше Иоанна думала об этом, тем сильнее становилось чувство, что она здесь лишняя. Чужая. Вклинившаяся в чужую историю, в чужие отношения, в чужую войну. Нужно было привести мысли в порядок. И смыть с себя остатки вчерашнего дня — не физическую грязь (от неё она избавилась в бане), а ту, невидимую, что липла к коже, как паутина. Холодная вода всегда помогала. В Москве, после особо тяжёлых тренировок или бессонных ночей, она часто стояла под ледяным душем, позволяя воде вымывать из сознания всё лишнее, оставляя только ясность и холодную, почти механическую собранность. Решение принято. Иоанна поднялась, нащупала в темноте выданную вчера форму — белую рубашку, брюки, куртку. Одеваться полностью не хотелось, поэтому она натянула только брюки и рубашку, оставив куртку и сапоги в комнате. Сунула ноги в грубые тапки, стоявшие у кровати, и выскользнула в коридор. Штаб спал. В прямом смысле слова. Длинные каменные коридоры, освещённые лишь редкими, догорающими факелами, были пустынны и безмолвны. Эхо её шагов — мягких, почти бесшумных в тапках — разносилось под высокими сводами, множилось, возвращалось искажённым. Пахло сыростью, старым камнем, золой от факелов и чем-то ещё — тем особым, неуловимым запахом, который бывает только в очень старых зданиях, повидавших много жизней и смертей. Запах времени. Запах истории, в которую она, сама того не желая, вписалась. Душевые располагались в подвальном этаже, рядом с баней, которую вчера показывала Петра. Иоанна запомнила дорогу — привычка ориентироваться в незнакомых местах, выработанная годами путешествий и переездов, не подвела. Лестница вниз, поворот налево, длинный коридор без окон, с голыми каменными стенами, на которых оседал конденсат. Холод здесь чувствовался острее, пробирал до костей, заставляя ёжиться и ускорять шаг. Дверь в душевую была тяжёлой, деревянной, с железными петлями, издавшими протяжный, жалобный скрип, когда она потянула её на себя. Внутри царила абсолютная, почти звенящая тишина, нарушаемая только мерным капаньем воды где-то в глубине помещения. Душевая представляла собой длинную, узкую комнату с каменным полом, имеющим небольшой уклон к центру, где находился сток. Вдоль стен тянулись деревянные лавки и крючки для одежды. В дальнем конце — несколько примитивных душевых рожков, из которых, если повернуть вентиль, должна была политься вода. Холодная. Горячей воды здесь, похоже, не предусматривалось — по крайней мере, не в такую рань. Иоанна сбросила тапки, стянула рубашку, оставшись в нижней сорочке, и подошла к одному из рожков. Рука легла на вентиль — холодный металл обжёг пальцы. Рывок — и ледяная вода обрушилась вниз, заставив тело сжаться, а дыхание — перехватить. Первые секунды были пыткой. Тысячи ледяных игл вонзились в кожу, мышцы свело судорогой, зубы застучали так, что, казалось, их стук слышен во всём штабе. Но Иоанна стояла, не двигаясь, позволяя воде делать своё дело. Холод вымывал из сознания остатки сна, страхи, сомнения, оставляя только звенящую, кристальную ясность. Мысли, до этого метавшиеся, как испуганные птицы, начали выстраиваться в ровные, чёткие ряды. Так. Что она имеет? Крышу над головой — временную. Форму и принадлежности — казённые. Статус — неопределённый, что-то среднее между гостьей, пленницей и потенциальным союзником. Эрвин Смит предложил партнёрство — значит, он видит в ней ценность. Какую? Её боевые навыки, очевидно. И, возможно, её знания о мире, которых у неё быть не должно. Он умеет ждать, умеет манипулировать, умеет использовать людей. Значит, будет пытаться выведать всё, что она знает. Леви Аккерман. Опасен. Непредсказуем. Вчера в бою он был безжалостен и силён, но она видела и другое — его взгляд, обращённый к Петре. Тёплый. Почти... человеческий. Значит, у него есть слабость. Привязанность. То, что можно использовать? Или то, что делает его ещё опаснее, потому что он будет защищать это до последней капли крови? Петра. Жива. Единственная выжившая из первого отряда. Предана Леви до фанатизма. Влюблена в него — это очевидно. И он, похоже, отвечает ей взаимностью, насколько вообще способен на это такой человек, как он. Их отношения — ещё одна переменная в уравнении. Как она вписывается в них? Никак. Она чужая. И должна держаться подальше от их личных дел. Вода продолжала литься, и холод постепенно переставал быть пыткой, превращаясь в привычный, почти комфортный фон. Иоанна закрыла глаза, подставляя лицо под ледяные струи. Вода стекала по волосам, по щекам, по шее, забирая с собой остатки напряжения. Сколько она так простояла — минуту, пять, десять? Время в этом состоянии потеряло значение. Главное — внутри воцарился порядок. Тот самый холодный, расчётливый порядок, который помогал выживать в самых безнадёжных ситуациях. Наконец она выключила воду, отжала волосы, набросила на плечи грубое полотенце, висевшее тут же, и, не одеваясь полностью (всё равно в коридорах никого), направилась к выходу. Босые ноги шлёпали по мокрому каменному полу, оставляя цепочку следов. Влажная рубашка прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб, но это не волновало — в такую рань здесь точно никого нет. Дверь душевой снова скрипнула, открываясь. Иоанна шагнула в коридор — и замерла. Прямо перед ней, в нескольких шагах, стоял Леви. Он был в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом, открывающим ключицы и часть груди, и в свободных тёмных штанах. Волосы, обычно зачёсанные назад или падающие на лицо прядями, сейчас были влажными, прилипшими ко лбу и вискам — он явно только что вышел из мужской половины душевой, которая, видимо, располагалась по соседству. В одной руке он держал свёрнутую форму, в другой — сапоги. Плечо, раненное вчера, было перебинтовано свежей, чистой повязкой, но двигал он им, хоть и осторожно, но вполне свободно — видимо, рана была не такой серьёзной, как казалось вчера. Или он просто не привык показывать слабость. Их взгляды встретились. Его — стальные, холодные, с утра, казалось, ещё более непроницаемые, чем обычно. Её — карие, глубокие, сейчас, после ледяной воды, ясные и сосредоточенные. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и в воздухе между ними повисло то самое напряжение, что возникает между двумя хищниками, случайно столкнувшимися на узкой тропе. Иоанна первая отвела взгляд — не из слабости, а потому что не видела смысла играть в гляделки. Она сделала шаг в сторону, намереваясь обойти его и вернуться в свою комнату. Ей не нужны были конфликты. По крайней мере, не сейчас, не в такую рань, когда тело ещё не отошло от ледяной воды, а мысли только-только обрели хрупкое равновесие. Леви двинулся одновременно с ней. Его рука — здоровая, левая — взметнулась и упёрлась в стену прямо перед её лицом, перегораживая путь. Иоанна инстинктивно отшатнулась, и спина упёрлась в холодный, влажный камень противоположной стены. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и теперь она оказалась зажатой между его телом и стеной. Не вплотную — между ними оставалось несколько дюймов, — но достаточно близко, чтобы чувствовать жар, исходящий от его кожи, запах мыла и чего-то ещё, едва уловимого, мужского, тревожащего. Его лицо оказалось совсем близко. Слишком близко. Иоанна видела каждую деталь: тонкие, жёсткие черты, острые скулы, тёмные брови, сейчас нахмуренные, прямой нос, плотно сжатые губы. И глаза — стальные, холодные, но в их глубине горело что-то новое. Не просто настороженность или враждебность — ярость. Холодная, контролируемая, но оттого не менее опасная ярость. И ещё что-то, чему она не могла подобрать названия. Что-то тёмное, почти... голодное? Нет, показалось. Не может быть. — Слушай сюда, — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, и в нём не было и тени той сдержанности, что вчера. Только презрение, сочащееся сквозь каждое слово, как яд. — Ты будешь держаться подальше от Петры. Не подходи к ней. Не разговаривай с ней. Даже не смотри в её сторону. Поняла? Слова упали, как удары хлыста. Иоанна почувствовала, как внутри что-то холодно шевельнулось — не страх, нет, скорее, ответная ярость, поднимающаяся из глубин, куда она её старательно загоняла. Значит, вот оно что. Защищает свою драгоценную Петру. Боится, что чужая, опасная тварь, непонятно откуда взявшаяся, может навредить его... кому? Подруге? Любовнице? Боевому товарищу? Какая, к чёрту, разница. Губы Иоанны растянулись в медленной, ленивой усмешке. Она не отводила взгляда от его глаз, и в её собственных, карих и глубоких, плясали опасные искры. — Боишься, капитан? — голос прозвучал тихо, почти интимно, и в нём звенела неприкрытая насмешка. — Боишься, что испорчу твою... протеже? Твою комнатную собачку, которая смотрит на тебя преданными глазами и виляет хвостом при каждом твоём появлении? Что-то промелькнуло в его глазах — вспышка, быстрая, как молния. Ярость. Чистая, неразбавленная ярость, на мгновение пробившая ледяную броню. Его рука, упиравшаяся в стену, сжалась в кулак, костяшки побелели. Другой рукой — раненой, но, видимо, не настолько, чтобы не действовать, — он вдруг схватил её за локоть. Сильно. Очень сильно. Пальцы, твёрдые, как стальные клещи, впились в кожу, сжимая до боли, до хруста в суставах, до ярких вспышек перед глазами. Иоанна не вскрикнула. Даже не поморщилась. Только усмешка стала шире, обнажая зубы. Боль была острой, отрезвляющей, почти приятной в своей честности. Лучше, чем его холодное презрение. Лучше, чем фальшивая вежливость. — Ещё раз, — процедил Леви, и его лицо оказалось ещё ближе. Теперь она чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, рваное, пахнущее чем-то терпким. — Ещё раз ты посмотришь на неё косо, и я сломаю тебе не только локоть. Ты меня поняла, тварь? "Тварь". Слово хлестнуло, как пощёчина. Но вместо обиды Иоанна почувствовала, как внутри поднимается волна мрачного, почти эйфорического веселья. Он боится. По-настоящему боится за Петру, раз опускается до таких слов, до такой открытой агрессии. Значит, она действительно важна для него. Важнее, чем он хочет показать. И это... это можно использовать. Или просто наслаждаться тем, как его бесит её присутствие. — Поняла, капитан, — произнесла она нараспев, растягивая слова, как ириску. — Ты трогаешь Петру не только пальцем, да? И боишься, что я расскажу об этом всему штабу? Или что она увидит во мне угрозу вашему... уютному гнёздышку? Леви сжал её локоть ещё сильнее. Боль стала невыносимой, перед глазами поплыли тёмные пятна, но Иоанна заставила себя сохранять улыбку. Не дождётся. Не увидит её слабости. Никогда. — Заткнись, — выдохнул он, и в его голосе впервые прорезалось что-то, кроме холода и презрения. Что-то, похожее на... растерянность? Нет, вряд ли. Скорее, бешенство, которое он с трудом сдерживал. — Ты ничего не знаешь. Ни обо мне, ни о ней, ни о том, что здесь происходит. Ты — чужая. Ошибка. Аномалия. И если ты думаешь, что твои фокусы с УПМ и твоя показная бравада что-то значат, ты глубоко ошибаешься. Каждое слово било наотмашь, но Иоанна только шире улыбалась. Внутри всё клокотало — ярость, обида, странное, тёмное возбуждение, от которого кровь бежала быстрее, а сердце колотилось где-то у горла. Он стоял так близко, что она видела, как бьётся жилка на его шее, как вздымается и опускается грудь под тонкой тканью рубашки, как напряжены мышцы его руки, сжимающей её локоть. От него пахло мылом, кожей, чем-то терпким, мужским, и этот запах, смешанный с болью и яростью, пьянил сильнее любого алкоголя. — Бедный капитан, — протянула она, и голос прозвучал почти ласково, что было ещё более издевательски. — Словарный запас у тебя, как у уличного хулигана. «Тварь», «заткнись», «аномалия». И это всё, на что способен великий и ужасный Леви Аккерман? Мне скучно с тобой стоять, честное слово. Твои угрозы пресны, твои оскорбления банальны, а твоя поза... — она демонстративно скользнула взглядом по его телу, задержавшись на том, как рубашка обтягивает плечи и грудь, — ...поза у тебя, конечно, впечатляющая, но вести с тобой разговор — всё равно что жевать сухую корку. Ни вкуса, ни питательности. Она видела, как его глаза расширились на долю секунды — то ли от ярости, то ли от удивления её наглости. Желваки на скулах заходили ходуном. Дыхание стало ещё более рваным. Он явно не привык, чтобы с ним так разговаривали. Привык, что его боятся, уважают, ненавидят молча. Но не смеют отвечать, да ещё и с таким откровенным, почти флиртующим вызовом. — Ты... — начал он, но Иоанна не дала закончить. Свободной рукой — той, что не была захвачена его стальной хваткой, — она вдруг упёрлась ладонью в его грудь. Ткань рубашки была тёплой, влажной после душа, и под ней отчётливо прощупывались твёрдые мышцы. Она толкнула. Не сильно, но достаточно, чтобы он, не ожидавший такого, чуть отшатнулся, ослабив хватку на её локте. Этого мгновения хватило, чтобы вырваться, скользнуть в сторону, к двери душевой. — Мне пора, капитан, — бросила она через плечо, уже берясь за ручку двери. — Вода остывает. А тебе советую расширить словарный запас. Почитай книжку, что ли. Или попроси Петру — она, наверное, с радостью тебе почитает на ночь. Последние слова она произнесла с особой, ядовитой сладостью, и увидела, как его лицо исказилось от бешенства. Он шагнул к ней, но дверь душевой уже захлопнулась за её спиной, отрезая их друг от друга. Иоанна прислонилась спиной к холодному дереву двери, тяжело дыша. Сердце колотилось как бешеное, локоть горел огнём, на коже наверняка останутся синяки. Но на губах играла улыбка — торжествующая, хищная, полная мрачного удовлетворения. Она выиграла этот раунд. Заставила его выйти из себя. Показала, что не боится. И, чёрт возьми, это было... приятно. Опасно, глупо, но приятно. За дверью послышались удаляющиеся шаги — Леви уходил. Тяжёлые, быстрые, полные сдерживаемой ярости. Иоанна закрыла глаза, переводя дыхание. В висках стучало, локоть саднило, а где-то глубоко внутри, под слоями адреналина и злости, тлело что-то ещё. Что-то, о чём не хотелось думать. Что-то, связанное с его глазами, с его дыханием на её коже, с тем, как его тело ощущалось в дюйме от неё. «Чёрт», — пронеслось в голове. Она мотнула головой, отгоняя непрошеные мысли, и направилась обратно к душевым рожкам. Второй заход под ледяную воду был необходим. Очень, очень необходим.# Глава 15. Игра в молчание Второй заход под ледяную воду оказался именно тем, что требовалось измученному телу и взбудораженному разуму. Иоханна стояла под тугими струями, уперевшись ладонями в холодный камень стены, и смотрела, как вода стекает по коже, унося с собой остатки того странного, липкого напряжения, что осталось после стычки с капитаном. Локоть, который он сжимал со всей своей недюжинной силой, уже начал наливаться болезненной синевой — к вечеру там будет роскошный синяк, — но боль была почти приятной. Напоминание о том, что она жива. Что она может постоять за себя. Что даже легендарный Леви Аккерман не сумел её запугать. Мысли, однако, отказывались успокаиваться окончательно. Они крутились вокруг его лица — такого близкого, что можно было пересчитать ресницы, — вокруг его дыхания на коже, вокруг той непонятной, тёмной искры, что промелькнула в стальных глазах, когда она толкнула его в грудь и ускользнула за дверь. Что это было? Ярость? Удивление? Или что-то ещё, более опасное, более... личное? «Хватит», — приказала себе Иоанна, выключая воду. Нечего думать о капитане. Он — враг. Или, в лучшем случае, временный союзник, который при первой же возможности воткнёт ей нож в спину. И его отношения с Петрой — не её дело. Пусть себе любят друг друга, женятся, плодят маленьких Аккерманов с рыжими волосами. Ей-то что с того? Она растёрла тело грубым полотенцем, натянула рубашку и брюки, сунула ноги в тапки и вышла из душевой. Коридор уже не был таким пустынным — где-то вдалеке слышались шаги, приглушённые голоса. Штаб просыпался, начинался новый день. Иоанна поспешила к себе, не желая больше ни с кем сталкиваться — по крайней мере, до завтрака. У двери её комнаты стоял Томас. Тот самый молодой солдат с открытым лицом и добрыми глазами, что вчера принёс ей еду на привале. Он явно ждал уже некоторое время — переминался с ноги на ногу, крутил в пальцах край рукава. Завидев её, он вытянулся, будто по стойке «смирно», и выпалил, слегка запинаясь: — Доброе утро! Командор Смит просил передать, чтобы вы зашли к нему через полчаса. В его кабинет. Он сказал, это важно. Иоанна остановилась, скользнув по нему взглядом. Томас был из тех редких людей, которые не боялись её и не смотрели с подозрением. Его лицо выражало только искреннее желание помочь и, возможно, лёгкое смущение — он явно не привык общаться с загадочными незнакомками, которые в одиночку крошат титанов. — Спасибо, Томас, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без холода. — Передай командору, что я буду. Он кивнул, улыбнулся — открыто, по-доброму — и поспешил прочь по коридору, оставив её одну. Иоанна проводила его взглядом и вошла в комнату, закрыв за собой дверь. Полчаса. У неё есть полчаса, чтобы привести себя в порядок, одеться как подобает и подготовиться к разговору с Эрвином Смитом. Комната встретила её всё той же аскетичной простотой: кровать, стол, шкаф, окно в лес. На кровати, аккуратно сложенная, лежала форма — куртка, брюки, ремни. Та самая, что вчера выдали. Иоанна сбросила влажную рубашку и начала одеваться, двигаясь быстро, но тщательно. Каждая пряжка, каждый ремешок должны быть на своём месте. Она не собиралась давать Эрвину повод думать, что она неряшлива или небрежна. Внешний вид — это оружие, такое же, как клинки. Белые брюки сели идеально, подчеркнув длинные ноги и узкие бёдра. Куртка облегла плечи и грудь, не стесняя движений. Сапоги, вчера казавшиеся чуть великоватыми, с дополнительной портянкой стали вполне удобными. Иоанна подошла к зеркалу на внутренней стороне дверцы шкафа и критически осмотрела себя. Длинные шоколадные волосы, ещё влажные после душа, она забрала в высокий хвост — строго, по-военному, но несколько выбившихся прядей у лица смягчали образ. Порез на щеке покрылся тонкой корочкой и уже не выглядел так устрашающе. Глаза, глубокие и карие, смотрели из зеркала с тем же холодным, оценивающим выражением, что и всегда. «Ничего так, — подумала она с долей мрачного удовлетворения. — Для человека, который вчера упал с неба в поле голубых цветов, вполне презентабельно». Ровно через полчаса она стояла перед массивной дубовой дверью с табличкой «Командор Разведкорпуса Эрвин Смит». Сердце билось ровно, дыхание было спокойным. Она не боялась этой встречи — скорее, испытывала холодное, почти спортивное любопытство. Что он хочет? О чём будет спрашивать? Какую игру затеял на этот раз? Не стучась, Иоанна взялась за ручку и вошла. Кабинет Эрвина Смита был под стать своему хозяину — большой, светлый, функциональный, но с тем особым отпечатком личности, который чувствуется в каждой детали. Высокие окна выходили во внутренний двор, заливая комнату серым утренним светом. Стены были заставлены стеллажами с книгами, свитками, картами. Массивный дубовый стол, за которым сидел командор, был завален бумагами, но в этом хаосе угадывалась система — Эрвин явно знал, где что лежит. Пахло кожей, старыми книгами, чернилами и тем особым, неуловимым запахом власти, который, казалось, пропитал эти стены. Сам Эрвин сидел за столом, откинувшись на спинку высокого кресла. Он был один — никаких адъютантов, никаких свидетелей. Его светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, форма сидела безупречно, а голубые глаза смотрели на вошедшую с тем самым холодным, оценивающим интересом, который она уже успела изучить. Он не улыбнулся, не поприветствовал — просто смотрел, ожидая. Иоанна, не спрашивая разрешения, пересекла комнату и опустилась в кресло напротив его стола. Села, закинув ногу на ногу, и устремила взгляд прямо в его голубые глаза. Её лицо не выражало ничего — ни подобострастия, ни вызова, ни страха. Просто спокойное, почти скучающее ожидание. Игра началась. Эрвин молчал. Иоанна молчала тоже. Тишина в кабинете стала осязаемой, плотной, как кисель. Слышно было только, как тикают где-то часы — старинные, с маятником, — да как за окном перекликаются проснувшиеся птицы. Командор смотрел на неё, не мигая, и в его взгляде читалось терпеливое, почти хищное выжидание. Он явно использовал старый, проверенный приём: большинство людей не выносят тишины, начинают нервничать, заполнять паузу словами, часто говорят лишнее. На этом строились многие допросы. Но Иоанна не была большинством людей. Она знала этот приём. Более того, она сама не раз использовала его — в переговорах, в спорах, в жизненных ситуациях, где молчание было оружием. И сейчас она смотрела на Эрвина Смита с тем же скучающим выражением, с каким смотрят на затянувшуюся рекламу перед началом фильма. Пусть ждёт. Пусть хоть до вечера сидит. Ей некуда спешить. Минута. Две. Три. Тишина звенела, давила на уши, но ни один мускул на лице Иоанны не дрогнул. Она даже позволила себе чуть расслабиться, откинувшись на спинку кресла, и лениво скользнула взглядом по кабинету — по книгам, по картам, по чернильнице на столе. Ей действительно было скучно. Ну, или она мастерски это изображала. Первым не выдержал Эрвин. — Как вы устроились? — спросил он наконец, и его голос прозвучал ровно, без тени раздражения, хотя она знала: внутри он наверняка зол, что его трюк не сработал. — Комната удобная? Форма подошла? Вопросы были бытовыми, нейтральными, почти заботливыми. Разведка боем. Он прощупывал почву, пытался понять, как она отреагирует на вежливость, на участие. Иоанна чуть склонила голову набок, и уголок её губ дрогнул в лёгкой, почти незаметной усмешке. — Комната прекрасная, командор, — ответила она, и в голосе проскользнула едва уловимая ирония. — Вид на лес особенно вдохновляет. А форма... — она демонстративно одёрнула край куртки, — сидит как влитая. Ваши портные знают своё дело. Или вы лично подбирали размер? Эрвин проигнорировал колкость. Его лицо осталось бесстрастным, но в глубине голубых глаз что-то мелькнуло — то ли признание её остроумия, то ли раздражение от того, что она не ведётся на его уловки. — Питание в столовой по расписанию, — продолжил он, будто не заметив сарказма. — Если что-то понадобится из вещей или снаряжения, обращайтесь к заместителю по хозяйственной части. Я распорядился, чтобы вам выдавали всё необходимое. — Тронута, — сухо обронила Иоанна. — Прямо курорт. Только титанов не хватает для полного счастья. Эрвин чуть прищурился, но снова не поддался на провокацию. Он сложил руки на столе, переплёл пальцы и посмотрел на неё тем особым, тяжёлым взглядом, который означал, что вступление закончено и сейчас начнётся главное. — Я принял решение о вашем распределении, — произнёс он. — Вы будете приписаны к отряду специальных операций под командованием капитана Леви. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Внутри у Иоанны что-то ёкнуло — не страх, скорее, мрачное, почти веселое осознание неизбежности. Судьба, карма, злой рок — называйте как хотите. Из всех возможных вариантов Эрвин выбрал именно тот, который гарантировал максимальное количество проблем. Либо она убьёт Леви, либо Леви убьёт её. Третьего, учитывая их утреннюю стычку, не дано. Интересно, знал ли командор об этой стычке? Вряд ли — дело было слишком ранним, свидетелей не было. Но Эрвин Смит был не из тех, кто принимает решения, не собрав всю доступную информацию. Может, он что-то подозревал? Может, намеренно сталкивал их, чтобы посмотреть, что из этого выйдет? Или просто считал, что два сильнейших бойца должны быть в одном отряде, и плевать на личные отношения? Иоанна медленно подняла бровь, и на её губах заиграла та самая усмешка, которая обычно предвещала язвительный комментарий. — А что, более адекватного офицера в Разведкорпусе нет? — поинтересовалась она с деланным недоумением. — Я, конечно, понимаю, что капитан Леви — звезда, легенда, икона стиля... но, может, есть кто-то, кто не смотрит на меня как на грязь под своими сапогами? Кто-то, с кем можно работать, а не играть в гляделки до первой крови? Эрвин выдержал паузу, и его губы чуть дрогнули — то ли в усмешке, то ли в раздражении. — Капитан Леви — лучший, — сказал он просто. — Лучший боец, лучший командир, лучший специалист по уничтожению титанов. Если вы хотите выжить и принести пользу, вы должны быть в его отряде. Это не обсуждается. — Лучший? — Иоанна растянула слово, смакуя его. — Разве? Она ухмыльнулась — открыто, почти нагло, — и позволила себе многозначительную паузу. В конце концов, вчера она доказала, что как минимум не уступает капитану в бою. И он это знает. И Эрвин знает. И эта усмешка была прямым напоминанием: «Лучший» — понятие относительное. Эрвин не отреагировал на провокацию. Только его глаза стали чуть холоднее, а пальцы, сплетённые на столе, чуть сжались. Он явно не привык, чтобы его решения оспаривали, да ещё и с таким откровенным сарказмом. Во время их разговора Иоанна заметила кое-что ещё. Её взгляд, скользивший по лицу командора, по его рукам, по бумагам на столе, несколько раз перехватывал его собственный взгляд. И этот взгляд то и дело опускался ниже её лица. На грудь. На то, как куртка облегает фигуру, подчёркивая изгибы. Это было едва заметно — на долю секунды, не больше, — но повторялось снова и снова. Эрвин Смит, великий тактик, человек, чей разум был острее клинка, не мог отвести глаз от её декольте. В очередной раз, когда его голубые глаза скользнули вниз, Иоанна поймала его взгляд и демонстративно приподняла бровь. Её губы изогнулись в медленной, понимающей усмешке. — Форма плохо на мне сидит, командор? — спросила она, и в голосе звенела неприкрытая насмешка. — Может, портные ошиблись с размером? Вы так пристально её изучаете, что я начинаю комплексовать. Эрвин поднял взгляд, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на неё всё с тем же холодным, оценивающим выражением, будто и не было этих мимолётных, красноречивых взглядов. Будто она только что не поймала его с поличным. — Форма сидит идеально, — произнёс он ровно. — Я просто оцениваю вашу готовность к службе. Внешний вид — часть дисциплины. — О, несомненно, — протянула Иоанна, и в её голосе было столько яда, что им можно было травить титанов. — Дисциплина. Конечно. Я уж было подумала, что вам просто нравится вид. Эрвин снова проигнорировал колкость. Он взял со стола какой-то документ, пробежал по нему глазами, хотя Иоанна была уверена, что он просто тянет время, собираясь с мыслями. Наконец он отложил бумагу и снова посмотрел на неё — на этот раз прямо в глаза, без всяких блужданий. — Через несколько дней в штаб прибудет Ханджи Зое, — сообщил он. — Наш главный научный специалист по изучению титанов. Она хотела бы... провести некоторые исследования с вашим участием. Анализы, тесты, возможно, экспериментальные наблюдения. Разумеется, только если вы не против. Иоанна чуть склонила голову набок, обдумывая услышанное. Ханджи Зое. Безумный учёный, одержимый титанами, с вечно горящими глазами и полным отсутствием инстинкта самосохранения. В каноне — один из самых колоритных и полезных персонажей. Здесь — кто знает? Но анализы... почему бы и нет? Может, они помогут понять, как она здесь оказалась. Может, найдут что-то необычное в её крови, в её ДНК. А может, просто удовлетворят своё любопытство. В любом случае, отказываться глупо — это вызовет ещё больше подозрений. — Ради бога, — произнесла она с лёгкой, почти беззаботной усмешкой. — Если мои слюни сделают кого-то счастливее — пусть забирают. Мне не жалко. Только пусть Ханджи не увлекается и не пытается вскрыть мне череп, чтобы посмотреть, как устроен мозг. Я к нему, знаете ли, привязана. Эрвин чуть прищурился, и в его глазах промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее... уважение? Признание того, что она не боится, не лебезит, не пытается казаться лучше, чем есть. Он кивнул — коротко, по-деловому. — Я передам Ханджи, что вы согласны. Она будет... рада. — Не сомневаюсь, — хмыкнула Иоанна. — Обожаю радовать людей. Особенно учёных с горящими глазами и скальпелем в руках. Она поднялась с кресла, давая понять, что разговор окончен. Эрвин тоже встал — жест вежливости, который ничего не значил, но был соблюдён. — Если возникнут вопросы или... трудности, — произнёс он, и в его голосе впервые проскользнула какая-то неопределённая интонация, — обращайтесь ко мне. Напрямую. Я постараюсь помочь. — О, я запомню, командор, — ответила Иоанна, направляясь к двери. Уже взявшись за ручку, она обернулась через плечо и добавила с лёгкой, почти кокетливой улыбкой: — И да, форма действительно сидит хорошо. Рада, что вы заметили. Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, и в коридоре позволила себе глубокий, почти судорожный вдох. Сердце колотилось быстрее, чем следовало бы. Не от страха — от напряжения. От этой странной, двусмысленной игры, в которую они только что играли. Эрвин Смит был опасен. Не только как тактик, не только как командир, посылающий людей на смерть. Он был опасен как мужчина — умный, харизматичный, умеющий скрывать свои истинные чувства за маской ледяного спокойствия. И то, как он смотрел на неё... это могло быть простым мужским интересом, а могло быть частью какой-то более сложной игры. В любом случае, следовало держать ухо востро. А впереди ждала встреча с отрядом Леви. И, вероятно, новая стычка с капитаном. Иоанна усмехнулась своим мыслям, поправила ремень УПМ и зашагала по коридору. День только начинался, а она уже успела поучаствовать в словесной дуэли с Аккерманом и в игре в гляделки с Командором. Интересно, что ещё приготовил для неё этот безумный мир?