В объятиях чужой гравитации

Сумерки сгущались над разрушенной деревней, окрашивая серые камни в глубокие синие и фиолетовые тона. Воздух становился холоднее, пробирался под изорванную ткань спортивного костюма, заставляя кожу покрываться мурашками, а мышцы — непроизвольно дрожать. С вершины колокольни, где только что завершился разговор с Эрвином Смитом, мир внизу казался маленьким и беззащитным — россыпь тёмных фигур, суетящихся среди руин, отблески факелов, которые уже начали зажигать, отрывистые команды, стоны раненых. Всё это сливалось в единую, мрачную картину, достойную кисти какого-нибудь безумного художника, решившего запечатлеть последствия битвы, проигранной ещё до её начала. Спуск по винтовой лестнице дался тяжелее, чем ожидалось. Ноги, измученные многочасовым боем, дрожали на каждой ступеньке, грозя подогнуться в самый неподходящий момент. Приходилось опираться рукой о холодную каменную стену, оставляя на ней кровавые отпечатки — свои и чужие, уже перемешавшиеся в единую, липкую массу. Дыхание, всё ещё неровное, вырывалось из лёгких облачками пара, которые тут же растворялись в промозглом воздухе колокольни. Каждый шаг отдавался в мышцах тупой, ноющей болью — напоминанием о том, что тело, каким бы тренированным оно ни было, имеет свои пределы. Внизу, на первом этаже, царила особая, ни с чем не сравнимая атмосфера — смесь полевого госпиталя, временного лагеря и командного пункта. Десятки свечей и несколько масляных ламп, расставленных на выступах каменных стен и прямо на полу, создавали неровное, колеблющееся освещение, в котором лица людей казались вырезанными из грубого дерева — резкие тени, глубокие морщины, блестящие от пота и слёз глаза. Запахи — кровь, пот, лекарственные травы, грязь, дым факелов — смешивались в тяжёлую, удушливую смесь, от которой к горлу подступала тошнота. Раненые располагались вдоль стен, на импровизированных подстилках из плащей и одеял. Их было много — гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на поле боя сверху. Кто-то тихо стонал, прижимая к груди сломанную руку. Кто-то лежал без сознания, бледный, с закатившимися глазами, и только слабое, едва заметное дыхание говорило о том, что жизнь ещё теплится в этих измученных телах. Кто-то, наоборот, был в сознании, но смотрел в пустоту остановившимся взглядом — взглядом человека, который увидел слишком много и теперь не знает, как с этим жить дальше. В углу, под надзором пожилого солдата с нашивками медика, лежала Микаса. Её раненая нога была перевязана чистыми бинтами — видимо, кто-то успел оказать ей более квалифицированную помощь. Лицо девушки, обычно бесстрастное и сосредоточенное, сейчас было бледным, с заострившимися чертами, но глаза оставались ясными и цепкими. Она заметила движение на лестнице и повернула голову. Их взгляды встретились — карие и тёмные, почти чёрные. В глазах Микасы больше не было той открытой ярости, что горела там во время боя. Но и благодарности там не было. Скорее — сложная, многослойная смесь эмоций: настороженность, непонимание, вынужденное признание силы противника и, возможно, где-то глубоко, за всем этим, крошечная искра уважения. Она не отвела взгляд первой — просто смотрела, изучая, запоминая. Потом чуть заметно кивнула — коротко, скупо, по-военному — и отвернулась к Эрену, который сидел рядом, держа её за руку и что-то тихо говоря. Эрен. Вот уж кто не скрывал своих эмоций. Его зелёные глаза, широко распахнутые, горели смесью страха, гнева и отчаянной решимости. Он смотрел на неё — на ту, что ранила Микасу, а потом спасла её от титана, — и в этом взгляде читалась буря противоречий. Он хотел ненавидеть. Хотел видеть врага. Но факты упрямо твердили обратное: враг не стал бы рисковать жизнью, спасая его и Микасу. Враг не стал бы убивать титанов, защищая солдат Разведкорпуса. И это несоответствие рвало его изнутри, заставляя хмуриться и сжимать кулаки. Другие солдаты реагировали по-разному. Кто-то, заметив её появление, поспешно отводил глаза, делая вид, что занят своими делами. Кто-то, наоборот, смотрел открыто, с плохо скрываемым страхом — страхом перед существом, которое в одиночку расправилось с Аккерманами и двумя десятками титанов. Кто-то — их было немного, но они были — смотрел с благодарностью. Той самой, невысказанной, но ощутимой благодарностью, которая возникает у людей, обязанных жизнью незнакомцу. Особенно запомнился молодой солдат — тот самый светловолосый парнишка с веснушками, которого она вырвала из лап титана. Он сидел у стены, прижимая к груди перевязанную руку, и, когда она проходила мимо, вдруг вскочил, несмотря на боль, и вытянулся по стойке «смирно». Его глаза — голубые, полные слёз и какого-то почти религиозного благоговения — смотрели на неё так, будто он увидел ангела, сошедшего с небес. — С-спасибо, — выдохнул он, запинаясь. — Вы спасли мне жизнь. Я... я никогда этого не забуду. Его голос дрожал, а на щеках, покрытых грязью и царапинами, проступил румянец. Он был совсем юн — лет шестнадцать, не больше. Мальчишка, который, возможно, ещё вчера мечтал о подвигах и славе, а сегодня впервые увидел смерть так близко, что она коснулась его своим ледяным дыханием. Слова застряли в горле. Что можно ответить на такое? «Не за что»? «Это моя работа»? «Ты бы сделал то же самое»? Всё это было бы ложью. Она не знала, зачем спасла его. Не знала, зачем спасла кого-либо из них. Просто... так вышло. Так велел инстинкт. Или что-то иное, чему пока не было названия. Короткий кивок — единственное, на что хватило сил. Парнишка, кажется, понял. Он снова сел, прижимая раненую руку, но его взгляд ещё долго следил за ней, полный той особой, щенячьей преданности, которая возникает у спасённых по отношению к спасителю. Эрвин Смит стоял у выхода из колокольни, разговаривая с Леви. Вернее, говорил в основном Эрвин — тихо, чётко, отрывисто, — а Леви слушал, изредка кивая или бросая короткие реплики. Его раненая рука всё ещё висела плетью, плечо было перебинтовано, но держался он так, будто ничего не произошло. Только бледность, проступившая на обычно бесстрастном лице, да лёгкая испарина на лбу выдавали, чего ему стоило это напускное спокойствие. Заметив приближающуюся фигуру, оба замолчали. Эрвин повернулся, его голубые глаза скользнули по ней оценивающе — он словно проверял, не передумала ли она, не сбежит ли прямо сейчас. Леви же просто смотрел. Молча. Неподвижно. Его стальные глаза, холодные и глубокие, встретились с карими, и в этом взгляде, длящемся всего пару секунд, промелькнуло слишком многое, чтобы успеть разобрать. — Выступаем через десять минут, — произнёс Эрвин, нарушая тишину. — До Стены около трёх часов пешего хода. Нужно успеть до темноты — ночью здесь небезопасно. — Раненые? — голос прозвучал хрипло, сорванно. — Те, кто может идти, пойдут сами. Тяжёлых понесём на носилках. Я уже отдал распоряжения. Он помолчал, потом добавил, чуть понизив голос: — Ты можешь идти в середине колонны, с Леви. Или в арьергарде. Как предпочтёшь. Предложение было не просто жестом вежливости. Эрвин давал понять, что не считает её пленницей, которую нужно конвоировать. Она сама выбирала своё место в строю. И это... это было неожиданно приятно. Хотя, конечно, он мог просто проверять её реакцию, изучать, как она поведёт себя в ситуации выбора. — В середине, — ответ последовал без раздумий. — Рядом с ранеными. Если появятся титаны, я хочу быть там, где нужнее всего. Эрвин кивнул, будто ожидал именно такого ответа. Леви никак не отреагировал — только его глаза чуть сузились, но значение этого жеста осталось неясным. Десять минут пролетели как одно мгновение. Солдаты, подгоняемые командами, собирали нехитрый скарб, помогали раненым подняться, формировали колонну. Носилки — грубо сколоченные из досок разобранных домов, с натянутыми на них плащами — заняли своё место в центре. На них лежали те, кто не мог идти: молодой парень с раздробленной ногой (титан наступил), девушка с пробитой грудной клеткой (обломок камня во время разрушения дома), пожилой солдат без сознания (сильный удар головой). Их лица были бледны, дыхание — слабым, и не было никакой уверенности, что они доживут до Стены. Колонна тронулась. Впереди — авангард из наиболее опытных бойцов, включая Эрвина. В середине — раненые, медики и она, Иоанна Соколова, чужая в этом мире, в этой форме, в этой войне. Позади — арьергард под командованием Леви, который, несмотря на ранение, отказался идти в центре («Не нуждаюсь в няньках», — бросил он коротко, когда кто-то предложил ему место среди раненых). Дорога, вернее, то, что от неё осталось, вилась между руинами деревни, потом выходила на открытую местность — ту самую поляну с голубыми цветами, которая казалась теперь бесконечной. Цветы, примятые ногами титанов и солдат, поникли, потеряли свою яркость, и в сумерках их голубизна казалась болезненной, неестественной. Ветер, гуляющий над равниной, приносил запахи — уже не сладковатый аромат цветов, а горький запах гари, смешанный с холодной свежестью приближающейся ночи. Идти было трудно. Ноги, израненные и уставшие, едва слушались, каждый шаг отдавался болью в стопах и икрах. Кроссовки, ещё утром бывшие удобной спортивной обувью, теперь промокли насквозь, натёрли мозоли, а высокие белые носки, измазанные грязью и кровью, сползли, открывая ссадины на щиколотках. Спортивный костюм, порванный в нескольких местах, почти не грел, и холодный ветер пробирал до костей, заставляя мышцы дрожать, а зубы — непроизвольно стучать. Но она шла. Шла, стиснув зубы, игнорируя боль и усталость. Потому что останавливаться было нельзя. Потому что позади были раненые, которые держались из последних сил. Потому что где-то там, в арьергарде, шёл Леви с простреленным плечом и не позволял себе даже поморщиться. Потому что в этом мире слабость означала смерть. И она, Иоанна Соколова, не собиралась умирать. По крайней мере, не сегодня. Вокруг, в колонне, царило молчание. Не то гнетущее, враждебное молчание, которое бывает, когда люди не хотят разговаривать друг с другом. Скорее — усталое, вымученное молчание людей, переживших слишком много и теперь экономящих силы даже на словах. Изредка его нарушали тихие стоны раненых, отрывистые команды, передаваемые по цепочке, да шорох шагов по влажной траве. Солдаты, шагающие рядом, поглядывали на неё украдкой. Их взгляды были разными: кто-то смотрел с опаской, кто-то — с любопытством, кто-то — с плохо скрываемой враждебностью. Особенно выделялась группа молодых парней, идущих чуть впереди. Они то и дело оборачивались, бросая быстрые, колючие взгляды, и перешёптывались между собой. До слуха долетали обрывки фраз: «...чужая...», «...опасная...», «...командор сказал...», «...видел, как она дралась?..». В их голосах смешивались страх и агрессия — та особая смесь, которая часто рождается у людей, столкнувшихся с чем-то, что они не могут понять или контролировать. Один из них — высокий, широкоплечий, с грубыми чертами лица и коротким ёжиком тёмных волос — отделился от группы и, поравнявшись с ней, некоторое время шёл молча, сверля взглядом. Потом, видимо, набравшись смелости, процедил сквозь зубы: — Думаешь, если спасла пару наших, мы тебе доверять будем? Не надейся. Такие, как ты, опасны. Непонятно, откуда взялась, непонятно, чего хочешь. Может, ты шпионка. Может, засланная. Он сплюнул на землю, демонстрируя презрение. Его глаза, маленькие и злые, буравили её, ожидая реакции — страха, гнева, оправданий. Чего угодно, что подтвердило бы его подозрения или дало повод для открытого конфликта. Ответа не последовало. Даже взгляда в его сторону. Только размеренный шаг, только холодное, отстранённое выражение лица. Пусть говорит. Пусть выплёскивает свою злобу. Такие люди всегда были, есть и будут — те, кто видит угрозу во всём непонятном, кто предпочитает ненавидеть, а не пытаться понять. Тратить на них силы и эмоции — непозволительная роскошь. Солдат, не дождавшись реакции, хмыкнул, пробормотал что-то неразборчивое и вернулся к своим товарищам. Но его слова задели. Не сильно — так, царапнули где-то глубоко внутри, оставив неприятный осадок. Она действительно была чужой. Действительно непонятной. Действительно опасной. И он, по-своему, был прав, не доверяя ей. Вот только... его правда не делала ситуацию легче. Колонна продолжала движение. Поляна с голубыми цветами постепенно сменялась более редкой растительностью, почва становилась твёрже, каменистее. Впереди, на горизонте, всё отчётливее проступала Стена. Огромная, циклопическая, она возвышалась над равниной, как творение не человеческих, а каких-то древних, забытых богов. Даже с расстояния в несколько километров её масштаб подавлял, заставлял чувствовать себя ничтожной песчинкой перед лицом этой серой, монолитной громады. В сумерках Стена казалась почти чёрной, и только на самом верху, где ещё касались лучи заходящего солнца, её край отливал багрянцем. Она смотрела на Стену и думала. Думала о том, что скрывается за ней. О людях, которые живут там, не зная ужасов внешнего мира. О Разведкорпусе, который регулярно выходит за эти стены, чтобы сражаться и умирать. О Эрвине Смите, чьи планы простираются далеко за пределы видимого горизонта. О Леви Аккермане, чьи стальные глаза хранят столько невысказанного. И, конечно, о себе. О том, как она здесь оказалась. О том, есть ли путь назад. О том, хочет ли она вообще возвращаться в свой прежний мир — мир фитнес-центров, московских пробок и смутной, необъяснимой тоски, которая всегда жила в груди. Ответов не было. Только холодный ветер, только боль в измученных мышцах, только мерный шаг по каменистой земле. Через час пути колонна сделала короткий привал. Эрвин объявил десятиминутный отдых — нужно было перевязать раненых, перераспределить груз, дать людям перевести дух. Солдаты опускались прямо на землю, не заботясь о грязи и холоде. Кто-то доставал фляги с водой, кто-то — скупые пайки, кто-то просто закрывал глаза, пытаясь хоть ненадолго забыться. Она отошла чуть в сторону, к одинокому валуну, возвышающемуся над равниной, и села, прислонившись спиной к холодному камню. Ноги гудели, мышцы дрожали от перенапряжения, и сидеть было почти так же больно, как идти. Но это была другая боль — тупая, ноющая, почти приятная в своей предсказуемости. Боль, которая говорила: ты жива, ты двигаешься, ты всё ещё борешься. Взгляд скользнул по лагерю. Солдаты, рассредоточенные по небольшой площадке, занимались своими делами. Кто-то помогал медикам менять повязки, кто-то проверял снаряжение, кто-то тихо переговаривался. Микаса, сидящая на плаще, расстеленном прямо на земле, позволяла Эрену менять повязку на своей ноге. Её лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимающие край плаща, побелели от напряжения — боль была сильной. Эрен что-то говорил ей — тихо, успокаивающе, — и его голос, доносящийся обрывками, звучал почти нежно. Где-то на периферии зрения мелькнула высокая фигура. Леви. Он обходил лагерь, проверяя посты, отдавая короткие приказы. Его движения были скупыми, экономными, но в них чувствовалась та особая, хищная грация, которая не покидала его даже после ранения и многочасового боя. Он не смотрел в её сторону — по крайней мере, не явно. Но что-то в его осанке, в том, как он держал голову, подсказывало: он знает, где она. Знает и... ждёт? Или просто контролирует потенциальную угрозу? Размышления прервал звук шагов. Не тяжёлых, не угрожающих — просто шагов человека, приближающегося без враждебных намерений. Она подняла голову и встретилась взглядом с молодым солдатом — не с тем веснушчатым парнишкой, которого спасла, а с другим, постарше, лет двадцати, с открытым, располагающим лицом и добрыми карими глазами. Он нёс в руках что-то, завёрнутое в тряпицу, и небольшой мех с водой. — Простите, что беспокою, — начал он, и его голос звучал мягко, почти извиняющеся. — Меня зовут Томас. Я... я видел, как вы сражались. И как спасли Клауса — того парня, что запутался в тросах. Он мой друг. Я хотел сказать спасибо. Он протянул ей свёрток. — Это немного. Сухари и вяленое мясо. И вода. Вы, наверное, голодны. И замёрзли. В его глазах не было страха или подозрения. Только искренняя благодарность и что-то ещё — возможно, простое человеческое сочувствие. Он видел перед собой не опасную незнакомку, не потенциального врага, а уставшую, израненную женщину, которая сражалась бок о бок с ними и спасла жизни его товарищей. Рука сама потянулась к свёртку. Пальцы, окоченевшие от холода, коснулись грубой ткани, ощутили тепло, исходящее от еды — видимо, Томас держал её за пазухой, чтобы не остыла. Это простое проявление заботы, такое неуместное посреди всего этого кошмара, вызвало странное, давно забытое чувство. Ком в горле. Жжение в глазах. — Спасибо, Томас, — голос прозвучал глухо, почти шёпотом. Он улыбнулся — открыто, по-доброму — и, коротко кивнув, отошёл, оставив её наедине с неожиданным подарком. Она смотрела ему вслед, и где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и недоверия, что-то дрогнуло. Может быть, не все здесь враги. Может быть, не все видят в ней чудовище. Может быть, в этом мире, полном ужасов, есть место для простой человеческой благодарности. Еда оказалась на удивление вкусной. Сухари были грубыми, жёсткими, но в них чувствовался хлеб — настоящий, живой, согревающий. Вяленое мясо, солёное и жёсткое, требовало усилий при жевании, но его вкус, простой и насыщенный, наполнял тело теплом и энергией. Вода из меха была холодной, чистой, и каждый глоток казался благословением. Привал закончился быстрее, чем хотелось бы. Эрвин подал сигнал, и колонна снова пришла в движение. Теперь, после короткого отдыха и скудной еды, идти стало чуть легче. Мышцы, разогретые движением, меньше болели, а холод уже не казался таким пронизывающим. Или это просто организм, смирившись с неизбежным, перестал посылать сигналы о дискомфорте. Стена приближалась. Теперь уже можно было разглядеть детали: гигантские каменные блоки, из которых она была сложена, тёмные пятна на поверхности — следы времени и, возможно, попаданий чего-то тяжёлого, — и узкую полоску ворот где-то далеко впереди. До них оставалось ещё около часа хода, но сам факт, что цель близка, придавал сил. Именно в этот момент рядом возник Леви. Он появился бесшумно, словно соткался из теней, и пошёл рядом, подстраиваясь под её шаг. Его присутствие ощущалось как физическое давление — тяжёлое, властное, но не враждебное. Скорее... настороженное. Он не смотрел на неё — его взгляд был устремлён вперёд, на дорогу, на колонну, на Стену. Но она знала: он видит её. Видит каждое движение, каждый вздох, каждую тень эмоции на лице. Несколько минут они шли молча. Это молчание не было неловким — скорее, оно было наполнено тем особым напряжением, которое возникает между двумя хищниками, вынужденными делить одну территорию. Каждый ждал, что другой сделает первый шаг. Заговорит. Нападёт. Или просто уйдёт. Первым не выдержал Леви. — Твоя техника боя, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом, — не похожа на то, чему учат в учебных корпусах. И на то, что используют в подземных городах. Где ты тренировалась? Вопрос был прямым, без обиняков. Он не пытался быть вежливым или дипломатичным — просто спрашивал то, что хотел знать. И ожидал честного ответа. Или, по крайней мере, такого, который можно будет проверить. Усмешка тронула губы — усталая, горькая. — В месте, которого нет на твоих картах, капитан. В мире, который, возможно, существует только в моей голове. Выбирай ответ, который тебе больше нравится. Леви чуть повернул голову, и его стальные глаза на мгновение встретились с карими. В них не было насмешки или раздражения — только холодный, оценивающий интерес. — Не хочешь отвечать — не отвечай, — сказал он спокойно. — Но учти: рано или поздно тебе придётся рассказать. Если не мне, то Смиту. А он умеет ждать. И умеет находить ответы. — Угрожаешь, капитан? — Констатирую факт. Они снова замолчали. Шаги по каменистой земле, шорох одежды, далёкие стоны раненых — вот и все звуки, сопровождавшие их путь. Леви, казалось, не собирался продолжать разговор. Но что-то в его позе, в том, как он держался, говорило: он ждёт. Ждёт, что она скажет что-то ещё. Или спросит. — Почему ты не боишься меня? — вопрос вырвался сам, почти против воли. — Твои люди боятся. Вон тот, в авангарде, чуть ли не крестится, когда я прохожу мимо. А ты... ты смотришь так, будто я — просто ещё одна проблема, которую нужно решить. Леви чуть замедлил шаг, будто обдумывая ответ. Потом пожал здоровым плечом — движение вышло скупым, почти незаметным. — Я видел много странного и страшного в своей жизни, — произнёс он наконец. — Титаны, которые пожирают людей. Предатели, которые убивают своих. Друзья, которые умирают у тебя на руках. После этого бояться человека, даже такого... необычного, как ты, — пустая трата сил. Он помолчал, потом добавил, и в его голосе прорезалась едва заметная насмешка: — К тому же, если бы ты хотела меня убить, у тебя была возможность. Несколько раз. Но ты этого не сделала. Значит, либо я тебе зачем-то нужен, либо... ты не так проста, как кажешься. Его слова задели. Не сильно — так, царапнули где-то внутри, заставив сердце биться чуть быстрее. Он был прав. Возможностей убить его было несколько. И она ими не воспользовалась. Почему? Ответа не было. Или, вернее, ответ был, но такой, в который не хотелось верить. Такой, который пугал больше, чем любые титаны. — Может, я просто не люблю убивать людей без необходимости, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может, я вижу разницу между врагом и... противником. — Противником, — повторил Леви, пробуя слово на вкус. — Звучит почти как комплимент. — Не обольщайся, капитан. Это не комплимент. Это констатация факта. Он хмыкнул — коротко, сухо, но в этом звуке ей почудилось что-то, отдалённо напоминающее... одобрение? Или просто признание того, что она умеет держать удар не только в физическом, но и в словесном бою. Они снова замолчали. Но теперь это молчание было другим. Менее напряжённым. Более... комфортным? Словно два человека, изначально видевшие друг в друге только угрозу, начали постепенно признавать, что за этой угрозой может скрываться нечто большее. Не друг. Не союзник. Но, возможно, и не враг. Дорога тем временем подходила к концу. Стена нависала над ними, огромная и подавляющая, заслоняя полнеба. У её подножия, там, где находились ворота, уже можно было разглядеть движение — крошечные фигурки людей, факелы, отблески металла. Гарнизон, охраняющий вход. Их ждали. И, судя по тому, как засуетились солдаты в авангарде, ждали не просто так. Леви, заметив это, ускорил шаг, направляясь к голове колонны. Но перед тем, как уйти, он бросил через плечо: — Не отставай. И... будь готова. За стенами тебя встретят не так... дружелюбно, как здесь. Он ушёл, оставив её одну посреди колонны, наедине с мыслями и предчувствием чего-то неизбежного. Чего-то, что изменит всё. Стена приближалась. Ворота, огромные, окованные железом, медленно открывались, впуская колонну измученных, но живых солдат. За ними был новый мир. Новые испытания. Новые встречи. И где-то там, впереди, ждало то, ради чего, возможно, она и оказалась здесь.