Глаз бога и Игра с добром

      Свобода.       Ясные голубые небеса. Ветер нежный, треплет слегка-слегка. Ворошит волосы.       Всё это кажется нереальным. Одним из снов, которые мучили своей несбыточностью по ночам. Фантазией, которую он давно перестал считать возможной для себя.              Но вот он здесь. Без кандалов, без яркой оранжевой робы. С новыми документами. С новым именем и новой жизнью…       С новой ли?       Тот, кто когда-то звался Пугодом, медленно, механически вышел к трассе. Пропустил мимо себя уйму автомобилей, пока не остановился беззаботный добряк. Сев в машину, он услышал у шебутного забавного мужчины:       — До куда едете?       Он будто очнулся ото сна. Провёл ладонью по обшивке кресла под собой. И сжал губы, делая вдох тревоги, прежде чем сказать бесцветно:       — До города добросьте, дальше я сам…       Лесополоса за стеклом мучает взор красотой, которую он прежде не ценил.       Тогда была иллюзия свободы. Да, заперт своей же дурной головой, суровыми правилами родителей и распорядком дня… Но ведь свободен же? Никто по рукам и ногам не связал?       Да вот нет. Всегда был чем-то пленён.       А сейчас он чистый лист. Настолько чистый, что даже страшно.       Он думал, что будет рад свободе. Что будет скакать, будто олень, по каждой клумбе, пойдёт по магазинам, хоть и знает, что денег на них не будет.       Но он не хотел ничего. Не знал, что ему теперь делать.       И не до конца был уверен, что правильно поступает, направляясь туда, куда вознамерился прибыть.       Но он высадился в черте города и двинулся пешком. По длинным-длинным улицам, которые так изменились за минувшие годы. Закрылись знакомые заведения, появились новые. Реновация прошлась по захудалому старому фонду, сделав его хоть немного симпатичнее за счёт нового фасада. На ярмарке опять что-то происходило.       А в тихом сонном районе остался неизменный храм.       Пугод замер пред открытыми воротами на территорию, слыша даже отсюда, что там люди. Их немного, они разных возрастов и звучат весело.       И тут через открытые двери в храм выходят на крыльцо люди: дети, беззаботно перепрыгивающие ступеньки, сдержанные взрослые, старики, которые посмеиваются, маша кому-то на прощание.       И на свет солнца выходит молодой настоятель.       Глаза зелёные, мягко прищуренные. Волосы тёмные вьются, едва не касаясь плеч.       — Доброго пути! — сказал он вдогонку людям и осёкся. Глаза раскрылись шире на миг.       Пугод замешкался на миг, но уступил дорогу другим, застенчиво прижавшись к косяку ворот. И когда вновь поднял взгляд, то вновь увидел мягкий прищур с ласковой улыбкой на чужом лице. Настоятель беззвучно вышел на крыльцо.       — Давно не виделись, — меланхоличный тон пробрал до костей. — Заходи, будешь чай с клюквой?       — Б-буду, — подавился словами молодой мужчина, неохотно отрывая ботинки от каменной кладки.       Он прошёл в храм следом, оглядел бегло все орнаменты, все особенности, которые никак не изменились. Хотя бы они.       И статуя в зале. И благовония, загадочно дымящиеся. И коридорчик в бытовое и жилое помещения…       На кухне было душновато. Дымок шёл из носика чайника. И скоро они сидели напротив друг друга за маленьким шатким столиком. Пугод вцепился в свою горячую кружку. Санчез обнимал свои сложенные на столешнице локти.       — Как прошли те годы, что мы не виделись?       — Достаточно… Серо…? — пожал плечами Пугод, пока не прикасаясь к своему чаю. Лишь грея руки, которые даже не нуждались в тепле. — Ну, ты, наверное, помнишь, что в дурке мне не очень нравилось… А потом, когда убедились, что я не опасен ни для себя, ни для других… Ну, что с менталкой всё в порядке, тогда начались разборки, явки, пароли и так далее… Тут… Столько вещей сыграло свою роль… — он сжал пальцы сильнее на кружке. Перед его поблекшими глазами мелькали картинки тягомотных заседаний. — И мой возраст, и психологическое состояние, и недоверие общественности к заявлению о том, что кучей головорезов правил ни разу не сидевший школьник. В общем, смягчение на смягчении. Смена имени, ведь я был ещё несовершеннолетним. Отсидел. И сейчас я условно-досрочно освобождён за хорошее поведение… Придётся иногда отмечаться у участкового…       — А в тюрьме тебя на обижали? — терпеливо уточнил молодой мужчина напротив.       — Нет, — усмехнулся Пугод. — Со мной камеру делил один из близких последователей, да и многие меня знали, я был их лидером…! Но вот только они вскоре просто охладели ко мне, когда всё потихоньку узнали. Наверное, осталось уважение за то, что я умудрился их собрать и вооружить, ещё будучи подростком, но они видели, что я больше не хочу ничего этого продолжать. Что я… Сдался…?       — Ты не сдался, ты выбрал правильный путь. — Настоял Санчез, притягиваясь ближе лицом. — Но я рад, что за этот выбор тебе не пришлось пострадать.       — Не пришлось… И на том спасибо…       — Ты долго был не в курсе событий… Давай перескажу то, что случилось с нашими одноклассниками?       И он пересказал: кто женился, кто разродился. Кто куда пошёл, а кто всё бросил да стал бизнесменом.       Но Пугоду не было так интересно слушать про людей, которых не мог назвать друзьями.       Его волновало лишь одно.       — А ты? — мягко возник он посреди предложения, чай уже остыл достаточно, чтобы его пить, но он ни разу не пригубил, глядя в зелёные глаза, в которых промелькнуло короткое удивление, — как ты провёл это время?       Санчез улыбнулся.       — Я не знал, куда податься после школы и решил просто принять своё наследие. Теперь я настоятель храма. Я занимаюсь службами и просвещением людей. Жизнь не богатая, но другие клюквенники, мои прихожане, иногда от души еду дарят, и это сильно помогает.       — Тебе нравится этим заниматься? — спросил Пугод, уже и так всё видя по глазам и жестам.       — Конечно! Мне же только в радость спасать души, тем более без драк, а словами! — он сладостно так прищурился, смягчая терпкий вкус чая без сахара. Прежде чем вновь слегка опечалиться, опуская глаза к их локтям, сложенным на столешнице. — Но даже в суете дел я не мог не тосковать…       Сердце замерло на миг в груди Пугода. И он порывом, не размышляя ни мига, схватился за руки своего ненаглядного героя, сжал несильно, но цепко, вперёд подаваясь.       — Я не могу поверить, что это правда… Что мы здесь и… Ты не зол на меня… Как…? Я видел лица свидетелей в суде, я видел лица родственников пострадавших. И я вижу предельно ясно, что такие проступки непростительны. Я был таким повёрнутым придурком! Я залез в болото и боялся повернуть назад, потому что так потеряю мнимый контроль над своей жизнью! Я вообще не думал о других, о том, что будет потом!       Его высохший безжизненный голос стал сквозить отчаянием. Поднялся тон. Он сам поднялся тоже, едва не отпихнув стул.       — Ты был прав, сто раз отговаривая меня от того, что я творил, но я пёр как безмозглый баран! Я не заслуживаю здесь быть, быть на этом свете…!       И, пройдя пару шагов, он пал пред настоятелем на колени, уткнулся горько в его ноги лицом. Пальцы коряво вцепились в служебные одежды.       Ему было горячо, словно бы от стыда и гнева. Стыда за себя. Гнева на себя.       Он порядочно провёл годы в тюрьме, ни разу не прибегая к самоуничтожению… Но сейчас был бы рад, если бы божьей карой его растерзали голыми руками.       Однако эти голые руки легли ему на загривок и макушку, легонько поглаживая.       — Я понимаю, как ты чувствовал себя тогда… — вздохнул Санчез мягко. — Тебя подвели те, кто должны были дать безусловную любовь… Я же тоже годами ждал, что обо мне вспомнят. Пытался жить по инерции в надежде, что когда-нибудь всё станет нормальным. Но это бесконечное ожидание никогда не оправдывается. В какой-то момент приходится принять действительность. Это называется взросление. — Пугод открыл глаза, но увидел лишь черноту служебных одеяний. Пустоту, в которой он пребывал. — В какой-то момент надо просто уйти и пойти искать любовь там, где она есть. Где за неё не надо бороться, не надо добиваться…       Пугод сморгнул выступившую влагу. Он слепец.       Поднялся, вспомнил ясно, вспышкой перед глазами, которое из плеч пылало алым. Которое из них отдавалось стоном боли.       И прислонился к нему, целуя поверх одежды место старой раны.       Санчез застыл, недвижимый, пока на его плечо налегал фантомный вес. Непослушные волосы с медным отливом щекотнули голую шею.       А внутри всё оплавилось, потекло вязко вниз, щекоча изнутри. Волнительное чувство, от него мутится на секунду ясный взгляд… Однако…       — Не нужно, — тихо воспротивился он и сложил ладони на чужие плечи, не резко, но решительно отводя от себя. — Нет нужды больше передо мной извиняться за травмы. Я давно их пережил.       Его гость замял себе губы, но безмолвно повиновался, роняя вновь глаза, вставая на шаткие подлые ноги.       — Мне некуда идти. Родители отреклись от меня, когда поняли, что дело пахнет керосином. Сейчас они не захотят меня видеть на пороге… Могу ли я ещё воспользоваться наглостью и попросить здесь приюта?       — Конечно. — На лице у настоятеля не появилось и чёрточки лукавства.       Пугоду стало даже более тошно…

___

      Остаток дня прошёл как в бреду. Как в разводах от химозного киселя и тумане над рекой лесопарка.       Но всё же наступила долгожданная ночь. Час, в который можно на время забыться и, если повезёт, даже не увидеть снов.       Хозяин всё устроил: нашёл запасную постель и постелил на полу. Пугод скромно стоял в проходе, дожидаясь, когда всё для него обустроят. А Санчез, закончив с делом, коротко смерил взглядом свою кровать, и в следующий миг стащил матрас на пол, подле.       Гость наблюдал за этой сценой с изумлением. Но не смел сказать ни слова.       — Прошу к нашему шалашу, — бодро заявил настоятель и стал устраиваться на своём месте. Пугод стоял, словно пригвождённый, но, поняв, что делает ожиданием ситуацию лишь хуже, двинулся навстречу.       На нём была самая свободная и большая домашняя одежда Санчеза. Он устраивался на простынях, которые принадлежали ему. Он лёг с длинным выдохом рядом. Утонул в приятной мягкости лёгкого матраса и подушки.       И тут шорох, руки просовываются под затылок. И его прижимают к себе. Тесно. Близко…       Над ухом раздаётся такой же протяжный вздох. Чужой нос утыкается куда-то в непокорные волосы над виском.       И тишина.       Разве что слышно гудение холодильника через стенку. И дыхание. Всепоглощающее. Будто ничего в мире больше нет.       Пугод неуверенно сложил руку поверх ребёр, которые так близко к нему придвинулись.       Он смиренно закрыл глаза, надеясь на безмятежный сон.       Но знал, что не достоин ни его, ни объятий.