Щит из молний

«Легко нести ненависть, когда веришь в свою правоту. Попробуй нести любовь, зная, какую цену тебе пришлось заплатить за свою слепоту».

***

      Цзян Чэн потерял счёт времени с тех пор, как переступил порог Храма Предков. Его взгляд, прикованный к мемориальным дощечкам ушедших — матери, отца, сестры, — был пуст, как зияющая рана в груди. Фляга с вином, прижатая к боку, опустела наполовину. Каждый глоток обжигал горло яростным пламенем, но это жжение казалось лишь бледной тенью того неукротимого костра, что полыхал внутри него. События в Храме Гуаньинь перевернули его мир вверх дном. Всё, во что он некогда верил, обратилось в прах. Ярость, копившаяся годами, выгорела дотла, оставив после себя выжженную пустошь раскаяния и всепоглощающую бездну. Вэй Усянь — этот проклятый брат, которого он так неистово ненавидел, на которого взвалил всю вину, — предстал перед ним в ином свете. Стены Храма Гуаньинь изрыгнули горькую правду, обнажив его собственные слепые заблуждения, его глухую, ослепительную ярость. Цзян Чэн с размаху ударил кулаком по ледяному камню пола; кожа лопнула, кровь хлынула тёплым потоком сквозь пальцы. Боль была реальной, осязаемой — единственной, что могла на миг отогнать зияющую пустоту в его душе. Молитвы предкам теперь звучали как злобная насмешка. Неужели и они слепо верили в ложь? Видели его силу, его правоту, но молчаливо склонились перед обманом? Дощечки предков, казалось, издевались над ним: их гладкая, отполированная поверхность зеркально отражала его искажённое лицо, гримасу полного отчаяния. В них он видел не память о родных, а лишь безжалостное напоминание о своём крахе — о том, как не смог защитить их, не смог разглядеть истину, позволил ненависти затмить разум. Каждое имя, каждый иероглиф обратилось в обвинение, в эхо его собственной вины. Вины не только перед родными, но и перед названым братом. Дыхание Цзян Чэна сбилось. Он уставился на дощечку с именем матери, Юй Цзыюань. Её образ — обычно воплощение мощи и непреклонности — теперь окунулся в тяжёлую тень. В памяти всплыли её слова, пропитанные презрением к Вэй Ину, её бесконечные унижения, её слепая вера в его вину — того, кто не был её кровным сыном, но оставался частью семьи. И теперь Цзян Чэн осознал, сколь искажена была эта правда, сколь слепа её ненависть, и как он, следуя за ней, отравил свою душу ядом предрассудков. — Матушка… Ты тоже… ты тоже была слепа? — прошептал он; слова еле слышно шелестели в гробовой тишине храма. — Или видела правду, но желала лишь подтверждения своих страхов? Как я мог так заблуждаться… поверить твоим словам, отвергнуть искренность, что лучилась от Вэй Ина. Ты называла его слабым, а он оказался сильнее всех нас — ведь он нашёл в себе силы простить… Взгляд Цзян Чэна скользнул к табличке сестры, Цзян Яньли. В уголках его глаз, сжатых в горестную складку, заблестели крупные слёзы. — Сестра… если бы ты была здесь, смогла ли спасти Вэй У… Вэй Ина от меня? Все эти годы я ненавидел его, виня в твоей смерти… но как жестоко я ошибался! Чёрт! Это от нас его следовало спасать. Мы вечно обвиняли его во всех напастях Юньмэн Цзян, даже если он был ни при чём — матушка всё равно сыскала повод для наказания. Её ненависть к Вэй Ину перетекла в меня, как яд, и я изливал её на того, кто был ближе всех. Кто звал меня братом. Кто вставал на мою защиту, даже когда я этого не заслуживал. Я ненавидел его за силу, за свободу, за то, что он посмел пожертвовать собой ради других, оставив меня в одиночестве. Я цеплялся за эту ненависть, как утопающий за соломинку. Она давала мне право на жестокость. Оправдывала мою пустоту. Он зажмурился, стремясь изгнать образ улыбающейся сестры, но тот проступал ярче: её тёплый взгляд, полный всепрощения, которого он никогда не искал и теперь страшилась. Вэй Ин всегда был её любимцем — не потому, что она любила Цзян Чэна меньше, а потому, что Вэй Ину эта любовь нужна была больше, он был ранимей под маской безрассудства. А он, слепой ревнивец, принял щедрость её сердца за предательство. — Если б можно было повернуть время вспять, сестра… Смог бы я изменить нашу судьбу? Спасли бы мы тебя, Вэй Ина, родителей? Я такой никчёмный… Сестра, прости, что я такой паршивый дядя для Цзинь Лина… Тело Цзян Чэна предало его: колени подкосились, он осел на пол, прижимая к груди колени, словно пытаясь удержать осколки себя. Вокруг царил лишь холод камня и невыносимая тяжесть прозрения. Все его устремления, вся борьба за клан, за честь Юньмэн Цзян — всё зиждилось на ложном основании. Он гнался за миражом, обвиняя другого в том, что рождено его страхами и предубеждениями. Он поднял голову, вновь впиваясь взглядом в дощечки. Эти символы, некогда священные, обратились в безмолвных свидетелей его падения — падения, что он сам инициировал, ослеплённый гордыней и злобой. Какое право он имел зваться сектантским лидером, если не разглядел правду под пеленой собственной ярости? — Простите меня, — выдохнул он, голос надломился. — Простите, что не сберёг семью, не защитил. Простите, что дал ненависти восторжествовать. Я… я не знаю, как жить дальше. Сознание помутилось, он провалился в забытьё, не заметив, как сломанная дощечка с именем Вэй Ина, валявшаяся в углу храма, внезапно вспыхнула ослепительным сиянием.

***

— Просыпайся, дитя, уже пора… Глаза Цзян Чэна распахнулись, но тут же зажмуриться от боли в висках. Приняв сидячие положение, он попытался оглядеться, не узнавая обстановку, он вскочил на ноги, Дзыдянь на пальце заискрился пурпурными молниями, говоря что готов к битве. — Успокойся, дитя, — произнес тихий, незнакомый голос. — Ты в безопасности. Можешь звать меня Баошань саньжэнь. Взгляд Цзян Чэна сфокусировался на женщине. Её лицо, обрамленное седыми волосами, излучало спокойствие и мудрость, незнакомую ему. Её одежда, простая, но благородная, свидетельствовала о глубокой духовности. Он инстинктивно понял, что перед ним не враг, но осторожность не покидала его. — Баошань саньжэнь? Вы же…не понимаю, как я здесь оказался, — голос ещё хриплый. Женщина мягко улыбнулась. — Ты был потерян, дитя. Потерян во тьме своего горя. Я привела тебя сюда, в безопасное место, чтобы ты мог обрести ясность. Цзян Чэн ошарашенно смотрел на женщину, чьё веющее спокойствие и сияние словно рассеивало тьму, окутывавшую его душу. Баошань саньжэнь — её имя звучало как шёпот древних истин, пробуждая в нём что-то забытое, но глубоко знакомое. Он попытался вспомнить, но лишь смутные образы, обрывки воспоминаний о Храме Предков, о боли и отчаянии, мелькали в сознании. — Тьма… Горе… — прошептал он, слова терялись в воздухе, словно пыль. — Я… я этого не помню. Я помню лишь… только боль. Баошань саньжэнь подошла ближе, её взгляд был полон сочувствия. — Боль — тяжелый груз, дитя. Она может ослепить, сделать так, что мир вокруг превратится в сплошную черноту. Но она не вечна. Важно лишь найти путь сквозь неё, к свету. Цзян Чэн сжал кулаки, ногти впились в ладони. — Свет? Какой свет? Я потерял всё. Родителе, сестру… моего брата. Я ненавидел его, а он… он был прав. А я… я не смог. — Ты смог, — мягко ответила Баошань саньжэнь, её голос был подобен успокаивающему потоку. — Ты смог осознать свою ошибку. Это уже огромный шаг, Цзян Чэн. Осознание — первый луч надежды, пробивающийся сквозь мрак. Она протянула руку, её прикосновение было тёплым и нежным, словно ласка матери. — Ты ещё молод, дитя. У тебя вся жизнь впереди. Ты можешь исправить ошибки, искупить вину. И главное — ты можешь научиться вновь любить. — Но как? Как мне исправить то, что уже произошло? Как мне искупить вину, я… — Дитя, то что я тебе скажу, ты должен выслушать внимательно. Тебе будет дан всего один шанс, чтобы исправить свои поступки, выбрать тот путь, который укажет сердце. Я верну тебя в прошлое, в день, когда ты должен встать на чью то сторону, на сторону, которая решит будущие, будет ли оно другое или же останется таким каким есть. Глаза Цзян Чэна расширились от шока и надежды. Возможность вернуться, изменить всё — это было больше, чем он осмеливался мечтать. — Вернуть меня в прошлое? Но почему я? Почему не Вэй Ина, он мог всё исправить, улучшить свою жизнь— Цзян Чэн, чувствуя, как сердце колотится в груди. Баошань саньжэнь покачала головой, и в её мудрых глазах мелькнула печаль. — Потому что именно твоя душа кричала о прощении так громко, что её услышали. Вэй Усянь прошёл свой путь и нёс своё бремя. Его судьба уже свершилась. Эта возможность дана тебе — не для того, чтобы прожить жизнь за него, а чтобы исцелить свои собственные раны и те, что нанёс ты. Твоя боль, твоё раскаяние — вот ключ.Но будь осторожен: изменение нити судьбы — тяжкое бремя. Ты не сможешь изменить всё, и не всё следует менять. Ищи не просто иной исход, но иное понимание. Она подняла руку, и пространство вокруг них заколебалось, будто поверхность воды. — Я отправлю тебя в день, когда Цзинь Цзысюань позволил себе не лестно высказаться о вашей сестре, этот день станет переломным. Ты отправишься в Облачные глубины, где вы проходили обучение, надеюсь ты сможешь обрести счастье. Мир вокруг поплыл и рассыпался на вспышки света. Цзян Чэн почувствовал, как его сознание проваливается в бездонный водоворот, затягиваемое вспять стремительным потоком времени. Последним, что он услышал, был спокойный голос Баошань саньжэнь: «Помни о сердце». Его сознание врезалось в реальность с ощущением тошнотворного толчка. В ушах стоял оглушительный гул, но это был не гул толпы — это была кровь, яростно пульсирующая в висках. Перед глазами плыли красные пятна. Он очнулся в том самом классе, где проходили уроки Лань Циженя, в Облачных глубинах. Воздух был прохладным и разреженным, пахло кедром и сыростью камня. И он слышал. Этот голос. Напыщенный, язвительный, полный глумливого превосходства. -… плевать, я хотел на твою драгоценную шицзе. А раз ты так о ней заботишься, то попроси её руки. Это был голос Цзинь Цзысюаня. Тот самый момент. Тот самый день. Тот самый ядовитый навет, с которого всё покатилось под откос. Вэй Ин уже вскочил со своего места, лицо искажено яростью, кулаки сжаты. Все замерли в шоке, а Лань Цижэнь уже готовился пресечь драку. В воздухе висела та напряжённая, звенящая тишина перед взрывом.Раньше Цзян Чэн, подхваченный волной собственного гнева, лишь подливал масла в огонь. Теперь он видел больше. Он видел в этой вспышке начало долгой цепи страданий. « — Нет…не позволю… » Он двинулся вперёд, опережая Вэй Ина. Его шаг был твёрдым, не таким порывистым, как у брата, но неотвратимым. Он встал между Цзинь Цзысюанем и Вэй Ином, спиной к названому брату, лицом — к обидчику. — Цзинь Цзысюань, — голос Цзян Чэна прозвучал неожиданно тихо, но с такой стальной весомостью, что насмешливый говорок в классе мгновенно стих. Он поднялся, медленно, сознательно занимая пространство. Его движение было не порывистым, а обдуманным, как шаг полководца, а ведь правда, ведь ни кто не знал, что он много лет возглавлял орден Юньмэн Цзян. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал? Ты говоришь о нашей старшей сестре, госпоже Цзян Яньли, наследной деве клана Юньмэн Цзян. — Каждое слово падало, как увесистый камень. — Ты оскорбляешь не просто девушку. Ты плюёшь на честь целого клана, на весь орден Юньмэн Цзян. — Извинись, — сказал Цзян Чэн, и это не было просьбой. Это был ультиматум, произнесённый ровным, не терпящим возражений тоном. Его взгляд, полный презрения и немого предупреждения, впился в Цзинь Цзысюаня. — Извинись сейчас, перед всеми, или я лично составлю официальную жалобу твоему отцу, господину Цзинь Гуаншаню, и потребую твоего немедленного отзыва из Облачных глубин за клевету и поведение, недостойное молодого господина великого клана. В классе повисла гробовая тишина. Все, включая Вэй Усяня, смотрели на Цзян Чэна с изумлением. Это был не тот взрывной, несдержанный Цзян Чэн, которого они знали. Это был кто-то другой: хладнокровный, опасный и непреклонный. Цзинь Цзысюань побледнел. Насмешка сползла с его лица, сменившись замешательством и страхом. Перспектива официального скандала и гнева отца, который и так был им недоволен, явно не входила в его планы. Вэй Усянь замер, ошеломлённый. Ярость в нём ещё бурлила, но она упёрлась в неожиданную стену — спокойную, твёрдую силу Цзян Чэна. Он смотрел на своего шиди, как на незнакомца, и в его сердце, поверх обиды за сестру, шевельнулось смутное, необъяснимое облегчение. Цзян Чэн не просто лез в драку. Он защищал. Разумно, беспощадно эффективно. И в этом защите было что-то, отчего сжималось горло. Цзян Чэн же, не отводя взгляда от побелевшего Цзысюаня, чувствовал, как в груди разливается странное, непривычное ощущение. Это была не эйфория. Это была тяжёлая, трезвая уверенность. Он сделал первый шаг. Не кулаком, а словом. Не слепой яростью, а расчётом. Это был иной путь. И пока Цзинь Цзысюань, запинаясь, бормотал что-то невнятное, похожее на извинение, Цзян Чэн ловил взгляд Вэй Усяня.

Может ли это означать, что он уже начал менять судьбу?