”Все началось 17 января...„

Всё началось семнадцатого января. В тот самый понедельник, когда зима за окном окончательно обезумела, засыпая город колючей крупой, а в кабинете математики было до одури тепло и душно от старых батарей. Алексей смотрел в светящийся прямоугольник ноутбука и чувствовал, как в висках пульсирует вязкая, непроглядная пустота. Мысли, обычно послушные и логичные, словно математические формулы, разбежались кто куда, оставив после себя только гулкую тишину. Он не мог заставить себя даже открыть электронный журнал. ‎ ‎Крутиков Алексей Александрович. Двадцать три года. Три года из них он уже успел проработать учителем точных наук, сражаясь с ветряными мельницами в лице десятого «Б». Природа наградила его черными, как вороново крыло, волосами, которые вечно падали на лоб, и глубокими голубыми глазами, цветом напоминающими февральский лед. Но сам Алексей видел в зеркале лишь набор недостатков: низкий рост, который не прибавлял авторитета перед старшеклассниками, и «слишком аккуратные» черты лица. Для их обладателя это был неоспоримый приговор, клеймо явного уродства. ‎ ‎В дверь постучали. Звук был бодрым и громким, слишком громким для этого сонного царства цифр и мела. ‎ ‎— Войдите, — откликнулся Алексей, даже не поднимая взгляда. Голос прозвучал глухо, как из бочки. ‎ ‎— Добрый денёк, Алексей Александрович! — раздался звонкий, искрящийся энергией голос, от которого, казалось, дрожали пробирки в соседнем кабинете химии. ‎ ‎Алексей поморщился, но в душе что-то предательски дрогнуло. ‎ ‎— Александр Алексеевич, — устало протянул физик, наконец поднимая глаза, — у вас талант. Вы всегда говорите с такой громкостью, будто на дворе не школа, а строевой плац. ‎ ‎— Ну уж извините, такая конституция! — рассмеялся вошедший, и от этого смеха, кажется, стало светлее. — Характер, знаете ли, из ушей лезет. ‎ ‎Ушаков Александр Алексеевич был его полной противоположностью. Тридцать три года. Учитель истории, обожающий рассказывать про дворцовые перевороты так, будто лично подсыпал мышьяк в бокалы монархам. Высокий, почти под два метра, с копной непослушных рыжих волос, в которых, казалось, запуталось само солнце, и глазами цвета теплого янтаря. Яркий, шумный, живой. Если говорить проще, то Александр Ушаков был ходячей, дышащей мечтой любой девушки… и, к своему собственному несчастью, не только девушки. ‎ ‎Алексей втрескался в этого рыжего викинга по самую макушку. Глупо, безнадежно и давно. Он, как человек, привыкший к точным расчетам, прекрасно понимал, что переменная «шанс на взаимность» в этом уравнении стремится к абсолютному нулю. Поэтому он молчал. Прятал взгляд и грыз себя по ночам. ‎ ‎Александр тем временем прищурился, разглядывая коллегу. Печальный взгляд голубых глаз, серое, уставшее лицо, сутулые плечи — картина маслом «Осенняя хандра в январе». ‎ ‎— Лёш, что-то случилось? Ты выглядишь так, будто тебя интеграл переехал. Уставший до чертиков. ‎ ‎— Всё нормально, — буркнул Алексей, отводя глаза к окну, за которым бесновалась метель. ‎ ‎Повисла тревожная, звенящая тишина. Два человека, две параллельные реальности. В голове Алексея стучала одна навязчивая мысль: «Какой же я урод. Смотреть на него и мечтать... смешно». ‎ ‎В голове Александра в этот момент крутилась мысль совсем иного толка. Он смотрел на эту тонкую, изящную шею, выглядывающую из-под воротника свитера, на эти вечно печальные губы, и думал: «Какой же он секси, когда такой потерянный. Хочу забрать его отсюда, завернуть в плед и никому не отдавать. Или сразу в кровать...». От собственных, далеко не педагогических мыслей, историк неожиданно для себя хмыкнул. ‎ ‎— Что смешного? — глухо отозвался Алексей, всё ещё пряча лицо. ‎ ‎— Да так... Ничего особенного, — Александр мотнул рыжей головой, прогоняя наваждение. — Лёш, у тебя рабочий день по расписанию уже как полчаса как закончился? Чего сидишь, как прикованный? Может, пройдемся? Заодно и проводил бы тебя. ‎ ‎Алексей вздрогнул. Сердце пропустило удар. ‎ ‎— Что?.. А... Нет. Не стоит, Александр Алексеевич. Тут недалеко, я сам... — залепетал он, пытаясь придумать отмазку, чтобы не идти рядом с этим ходячим соблазном. ‎ ‎Но договорить ему не дали. Александр в два своих огромных шага пересёк расстояние между столом и дверью, нависнув над физиком скалой. ‎ ‎— Отказы не принимаются! — объявил он тоном, не терпящим возражений, и, широко улыбнувшись, приобнял Алексея за плечи. Ладонь легла на костлявое плечо горячо и тяжело. Алексей дернулся, как от удара током, но вырываться не посмел. ‎ ‎--- ‎ ‎Они шли по заснеженной улице плечом к плечу. Морозный воздух пощипывал щеки, а закатное солнце, похожее на растекшийся апельсиновый джем, медленно тонуло за серыми панельными домами. Снег скрипел под ногами в такт мыслям Алексея: «Ну и какого черта этот рыжий индюк увязался? Я что, маленький? Сам могу дойти. Только бы не споткнуться, только бы не упасть лицом в грязь перед ним...» ‎ ‎Мысль материализовалась мгновенно. Нога Алексея зацепилась за коварный, припорошенный снегом бордюрный камень. Мир перевернулся, и физик со всего маху грохнулся лицом в пушистый, обжигающе-холодный сугроб. ‎ ‎Пока он отплевывался, отфыркивался и пытался проморгаться, Александр уже присел рядом на корточки. Тяжелая рука дружески похлопала по спине, стряхивая снег с воротника. ‎ ‎— Лёш, ты цел? Нигде не торчит ничего? — в голосе историка слышалось неподдельное беспокойство, смешанное с плохо скрываемым смехом. ‎ ‎— Нет, только колено... Похоже, ногу подвернул. Больно, встать даже не могу, — процедил Алексей, чувствуя, как щеки заливает краска стыда, смешанная с болью. ‎ ‎Ответом ему была тишина, а затем мир снова качнулся. Не успел физик и глазом моргнуть, как сильные руки подхватили его под колени и спину, отрывая от земли. Александр поднял его легко, словно пушинку, прижав к своей широкой груди. От неожиданности Алексей только и смог, что судорожно вцепиться в воротник его пальто. ‎ ‎— Да ты что творишь?! Я же не обе ноги сломал, мог бы просто плечо подставить, и я бы дохромал! — зашипел он, сгорая от унижения и восторга одновременно. ‎ ‎— Ш-ш-ш! — Александр гневно шикнул на него, нахмурив рыжие брови. — Молчи. Ты и так снега наелся, ещё ангину заработаешь. Будешь хрипеть мне на пару про Ньютона. Я этого не переживу. ‎ ‎С этими словами историк, даже не запыхавшись, зашагал в сторону дома пострадавшего. Дорогу он помнил наизусть. Ещё с университетских времен, когда они, два будущих педагога, часто зависали в маленькой холостяцкой квартирке Алексея, которая находилась в двух шагах от педагогического института. Кто бы мог подумать, что этот маршрут он будет повторять, неся хозяина квартиры на руках. ‎ ‎В битком набитом автобусе на них пялились все. Алексей, красный, как рак, зарылся лицом в шарф Александра, вдыхая запах его одеколона и морозной свежести. Ему было невыносимо стыдно ехать на руках, словно какая-то девица. Но, если быть честным до конца, обоим это нравилось до неприличия. ‎ ‎--- ‎ ‎Спустя какое-то время голубоглазый учитель уже лежал в своей кровати, укутанный в теплый клетчатый плед, пахнущий домом. Нога, туго перетянутая эластичным бинтом, покоилась на подушке. ‎ ‎— Ну, как ты? Жить будешь? — сочувственно спросил Александр, присаживаясь на край кровати. Старая пружинная сетка жалобно скрипнула под его весом. Алексей лишь отвернулся к стене, не в силах вымолвить ни слова. ‎ ‎— Ладно, молчун, — вздохнул Александр. — Я пока чай заварю. Покрепче. Тебе сейчас витамины и тепло нужны. ‎ ‎Сказав это, он вдруг наклонился и, легко коснувшись губами горячего лба Алексея, оставил на нем быстрый, целомудренный поцелуй. Чмок — и нет. Затем спокойно, как ни в чем не бывало, поднялся и вышел в коридор по направлению к кухне. ‎ ‎Стоп. ‎ ‎Что? ‎ ‎Алексей замер, боясь вздохнуть. В висках зашумело. Он что сделал? Чмокнул? В лоб?! Мир пошатнулся. Это был поворот не просто неожиданный, это был разрыв шаблона. ‎ ‎Как только широкая спина историка скрылась за дверным проемом, тело Алексея бросило в жар. Сначала в лицо, потом волна прокатилась по груди и рукам. То ли от температуры, то ли от того, что сердце сейчас выпрыгнет из горла. В комнате стало невыносимо душно, звуки смазались. Он попытался сесть, но перед глазами поплыли черные круги, и через мгновение Алексей провалился в липкую, жаркую темноту. ‎ ‎Очнулся он от тихого, заботливого мужского голоса. Голос Александра звучал над ухом, словно успокаивающая колыбельная. ‎ ‎— Ну вот, всё-таки свалился, — бормотал историк, держа в руке ртутную палочку градусника и поднося её к свету настольной лампы. — Тридцать восемь и пять. Кошмар. И как я тебя в таком состоянии одного оставлю? ‎ ‎— Саш... — Алексей с трудом разлепил пересохшие губы. Голос был сиплым и чужим. — Пожалуйста... останься со мной. ‎ ‎Он не хотел этого говорить. Слова вырвались сами, сдавленные болезнью и многолетним одиночеством. И как только они прозвучали, по щекам, обжигая кожу, сами собой покатились горячие, совершенно неуместные слезы. ‎ ‎Александр замер. Увидев слезы на бледном лице своего вечно колючего и отстраненного друга, он отставил градусник в сторону, приблизился и, сев на кровать, осторожно, но крепко обнял больного, прижимая его голову к своему плечу. ‎ ‎— Тише ты... тише, Лёш, — шептал он, медленно поглаживая его по напряженной спине. — Куда я уйду? Я никуда и не собирался. Кто же о тебе, таком бестолковом, заботиться-то будет, если не я? ‎ ‎Так они и остались в тот вечер. Две одинокие, потерянные души в маленькой квартире на окраине заснеженного города. За окнами выла вьюга, но здесь, в полумраке комнаты, было уютно и тихо. Только они вдвоем. И никто больше им не был нужен. ‎ ‎Конец первой главы. ‎ (исправлено ии, переделано в художественный стиль убрав подробные описания насилия) ‎