Точка невозврата

Зал ЛФК пах резиной и хлоркой. Шведские стенки, мячи, эспандеры, дорожка с поручнями — как для детей, только для взрослых. Я с трудом присела на скамейку, вытянула ногу. Шрам розовел под лампой. Каждый раз, как я смотрела на него, меня охватывало чувство беспомощности. А от этого хотелось отчаянно рыдать и злиться на саму себя. И каждый раз я нахожу силы прекратить и подняться. Не сегодня, конечно. Сегодня я не одна. Упав в свои мысли на какое-то время, меня перебили важные шаги человека в халате. Женя вошел в спортивный зал как к себе в кабинет, со своим планшетом и какой-никакой уверенностью. Вообще, я даже и не заметила, как мы перешли на «ты» — возможно, из-за того, что он навещал меня больше как «Женя», а не «Евгений Станиславович», мы стали ближе. Он никогда не упрекал меня в том, что я пересекаю его личные границы — а значит, волнение на эту тему и вовсе улетучивается. - Сонь, ну вот кто тебя просил так рано приходить, а? Дома не сиделось? - Прости, я перепутала часы... Я думала, что мы встречаемся в 11, а оказалось... - Оказалось в 12, Муравьёва! Обещай, что это будет первый и последний раз — я во второй раз бросать все свои дела не буду. Я состроила что-то вроде сожаления и искреннего извинения на лице, и, кажется, он остыл. Взял ручку, прошелся по мне глазами и что-то поотмечал у себя в бланках. - Покажи мне свой шрам, пожалуйста. Я неохотно через себя приоткрыла ногу и показала свою травму. Взгляд увела на него — все-таки я еще не успела оценить его сегодняшний вид. Пусть он особо и не отличался — чаще всего это что-то строгое, реже — толстовка и джинсы, когда происходят изменения на парах и он мчит сюда. Причем никогда не опаздывает. Сегодня был в толстовке, потому что я пришла раньше, чем нужно, и он, бросив все свои дела, примчал ко мне. Я чувствую какую-никакую вину, но все-таки приятно думать о том, что кто-то ради тебя готов на все. И, кажется, он не сильно на меня зол, так что и мне накручивать себя нет смысла. Я отвлеклась на вид из окна и задумалась. Мне кажется, я свое проплакала. Во мне осталась лишь злость. На себя, разумеется. А дальше — во мне пусто. Я не ощущаю ни грусти, ни радости от дней, которые проходят сейчас, ведь они одинаковы. Наверное, сейчас я хоть что-то чувствую, потому что... - Готова? - А если нет? - Сегодня просто попробуем встать с опорой на правую ногу. Не наступать, просто перенести часть веса. Сколько сможешь. Будет больно, но ты сможешь. Я перевела взгляд с окна уже в его глаза. Только вот... В них нет ни улыбки, ни «Сонечка, ты сможешь». Только холодный профессионализм. - Вставай. Держись за поручень. Я подстрахую. Поколебавшись, я встала. Костыли — в стороны, поручень — слева, Женя — справа. Правую ногу держала на весу. Казалось бы, на этом все и закончилось. - Опускай. Медленно. Переноси вес. - Жень, я не... - Опускай ногу. Я скрипнула зубами, но ногу-то опустила. И на автомате от ноющей боли я прикусила нижнюю губу, и по венам текло это непривычное и давящее ощущение. Я прикрыла глаза, будто это что-то изменит. Будто если я не вижу ее — перестану ощущать боль. И, кажется, с каждой секундой темноты мне становилось все хуже и хуже. Он стал отчитывать секунды. Раз. Гран-при России. Последняя группа. Два. Шестиминутная разминка в наушниках. Я теряюсь в мыслях. Три. Я выступаю первой. Остальные конкурентки покидают Юбилейный. Четыре. Чистый 3F & 3T и 3Lz. Делаю дорожку шагов, и выходит 3 уровень. Сейчас будет тройной аксель, и я отыграюсь по баллам. Пять. Хруст. Твою мать, хруст. Do you get deja vu, huh? Руку затрясло, и она соскользнула с опоры. Я начала падать, но тут подлетел он и не дал мне окончательно свалиться в пропасть. Как тогда. I know you get deja vu. Теперь меня окончательно всю трясет. Я ощутила дереализацию на себе — и это жутко. Ты ощущаешь себя в куполе. И ты бьешь стены купола, но все бесполезно. И ты бесполезна, Муравьёва. - Соня?! Соня, пожалуйста, услышь меня! Я открыла глаза. Не сразу — сначала моргнула, привыкая к свету, к его лицу, склонённому надо мной. Трясло всё — руки, колени, голос, который я не могла выдавить из себя. - Жень… — выдохнула она. — Я слышу. Я смотрю в его глаза и вижу того, кто нёс меня своими руками со льда. Того, кто впервые при мне выглядел действительно счастливым, что подняло настроение. Того, кто привёз костыли и ни разу не сказал «я же говорил». - Что с тобой случилось? - Мне кажется, я всё ещё там. На Юбилейном. На тройном акселе. Лечу и... падаю в пропасть. Но ты меня второй раз ловишь. Он взял её за руку — не как врач, как человек, который очень хочет поддержать другого. Руки его были теплыми, и моя дрожь постепенно утихала. - Соня. Он берёт меня за подбородок, заставляет поднять голову. - Посмотри на меня. Ты не на Гран-при. Ты в реабилитационном центре. Здесь нет льда. Нет судей. Есть только я и ты. Он ждёт, пока мои зрачки сфокусируются на его лице. - Ты упала. Я тебя поймал. Как тогда. Слышишь? Я киваю и, кажется, начинаю заглушать эмоции. - А теперь дыши. Со мной. Вдох... Выдох. Назови три предмета, которые видишь. Мой лёд стал таять. Он смотрел на меня тёплым взглядом всю последующую тренировку, и, кажется, я даже делаю успехи. К чему это приведет?