Инструкция по выживанию в люксе.

Расставшись с Ваней у развилки коридоров — предварительно выдав неугомонному маркетологу стратегически важное задание «найти бассейн и проверить на практике, способна ли его вода исцелить хандру, или же это лишь щедро сдобренная пафосом хлорка» — Сергей направился прямиком в восточное крыло, туда, где, по идее, должна была царить благословенная, но, как показала практика, совершенно обманчивая тишина. Его тело, всё ещё пропитанное тягучими маслами лемонграсса и приятно разнеженное умелыми руками тайских мастериц — или кто там у Баскова работал по совместительству с тибетскими монахами? — отчаянно требовало продолжения банкета в строго горизонтальном положении, однако совесть, этот упрямый рудиментарный орган, который так и не удалось изъять даже хирургическим путём, настойчиво зудела внутри, напоминая о том, что Александр Малиновский был в одиночестве брошен на амбразуру трудоголизма. Номер Саши встретил его не освежающей прохладой кондиционера, а спертым воздухом, в котором отчетливо витал терпкий запах элитного табака — курить в номерах было строжайше запрещено, но, очевидно, законы физики и даже внутренние правила санатория на Александра не распространялись — и какой-то душной, пыльной безысходности. Плотные бархатные шторы густого винного оттенка были задёрнуты наглухо, не пропуская в эту камеру ни единого лучика жизнерадостного майского солнца, которое так немилосердно бесило Малиновского. Единственным источником света в комнате служило мертвенно-бледное свечение экрана ноутбука, которое выхватывало из темноты измождённое лицо коммерческого директора. Саша, плотно закутавшись в белоснежный махровый халат с золотым вензелем «ЗЧ» на груди, сидел в глубоком кресле и с нескрываемым остервенением долбил по клавишам, словно пытаясь одним этим бесконечным набором текста пробить самое дно мирового финансового кризиса. — Ты похож на призрак оперы, который решил сменить квалификацию и уйти в бухгалтерию, — произнёс Сергей вместо приветствия, неспешно проходя вглубь номера и мягко опускаясь на край огромной, всё ещё неразобранной кровати, стараясь ни одним лишними движениями не нарушить удушливую атмосферу склепа. — Саш, мы в отпуске. Басков платит. Птицы поют. А ты сидишь в темноте и сводишь дебет с кредитом, как будто от этого зависит вращение Земли. Малиновский медленно, выдерживая выверенную театральную паузу, оторвал воспалённый взгляд от светящегося монитора и посмотрел на Сергея поверх тонкой оправы компьютерных очков — тем самым тяжёлым взглядом, в котором ядовито смешивались снисхождение, немой упрёк и та специфическая, до тошноты липкая забота, от которой перехватывает дыхание и нестерпимо хочется открыть окно, чтобы проветрить. — Кто-то же в нашем тандеме должен думать о будущем, Серёжа, пока ты развлекаешься с аниматорами, — его голос, севший от долгого молчания, звучал хрипло и подчёркнуто устало, вибрируя интонацией великого мученика, безропотно несущего свой тяжёлый крест ради неблагодарных детей. — Я проверяю смету по тендеру. Если мы упустим хоть одну запятую в договоре, твой «гениальный» маркетолог пустит нас по миру своими идеями, и тогда тебе придётся торговать не только своими мозгами, но ещё и телом, чтобы покрыть все долги. Сергей с силой стиснул челюсти, подавляя острое желание картинно закатить глаза, поскольку этот удушающий тон был знаком ему до зубной боли — это вновь заиграла классическая пластинка Саши, транслирующая заезженную мантру: «ты без меня пропадёшь, ты слишком легкомысленный, а я — твой единственный якорь и надёжный спасательный круг». Раньше, каких-то семь лет назад, эта манипуляция срабатывала безотказно, оседая где-то под рёбрами свинцовой тяжестью вины и навязанной благодарности, но сейчас, после опьяняющего глотка свободы имени Ивана Дмитриенко, подобное давление провоцировало лишь инстинктивную потребность немедленно покинуть помещение и выйти на свежий воздух. — Саш, выдохни, — твёрдо перебил он, плавно откидываясь на подушки и закидывая руки за голову, всем своим видом демонстрируя ту самую непробиваемую расслабленность, которая так невыносимо раздражала партнёра. — Договор посмотрят юристы. Ваня знает, что делает, как бы парадоксально это ни звучало. А тебе нужно поесть. Ты завтракал только кофе и своей желчью, а это вредно для желудка. Малиновский презрительно фыркнул, захлопнул крышку ноутбука с резким щелчком, в одно мгновение погружая комнату в почти полную темноту, и порывисто встал, стягивая пояс махрового халата туже, словно надевая боевую броню перед решающим сражением. Он приблизился к кровати, на которой вольготно устроился Сергей, но не замер на почтительном расстоянии, а подошёл вплотную, угрожающе нависая над ним и бесцеремонно вторгаясь в личное пространство удушающим шлейфом своего тяжёлого парфюма, терпкие ноты которого не сумел смыть даже горячий душ. — Ты изменился, Серёж, — тихо произнёс Саша, и в его голосе проскользнули те самые, казалось бы, давно забытые нотки ядовитой интимности, от которых по позвоночнику Лазарева пробежал неприятный, колючий холодок. — Стал… слишком простым. Доступным. Позволяешь этому мальчишке вить из себя верёвки, носишь эти нелепые шорты, смеёшься над глупостями… Ты забыл, кто ты? Ты бренд. Ты уровень. А скатываешься в какой-то подростковый балаган. — Я не скатываюсь, я живу, — парировал Лазарев. Мышцы его живота рефлекторно напряглись от закипающего внутри тёмного раздражения, однако он титаническим усилием воли удержал ровный тон, не позволяя себе повысить голос. — И мне это, представь себе, нравится. — Нравится? — Саша хмыкнул, делая ещё один короткий, но агрессивный шаг вперёд, так что его обтянутые махровой тканью колени вплотную коснулись колен Сергея, физически зажимая его в ловушку между своими ногами и мягким матрасом. — Тебе нравится играть в папика? Тешить самолюбие тем, что молодой дурачок смотрит тебе в рот? Это пройдёт, Серёж. Эйфория закончится, блёстки осыплются, и ты останешься один на руинах своей репутации. И знаешь, кто будет рядом, чтобы собрать тебя по кускам? Саша медленно, с пугающим упорством наклонился ещё ниже, опираясь напряжёнными руками о пружинящую поверхность матраса по обе стороны от талии Сергея, тем самым заключая его в непроницаемое кольцо собственного тела. Лазарев, чувствуя, как под натиском чужого веса его собственная спина инстинктивно вжимается в мягкие подушки, ощутил себя загнанным в угол зверем, чьи пути к отступлению были методично перерезаны. Это было дежавю — липкое, токсичное, отдающее привкусом давно забытых обид, от которых сводило челюсть. Оно переносило его в далёкое прошлое, где Саша твёрдо верил в своё исключительное право наставничества, в незыблемую привилегию лепить, контролировать и безраздельно властвовать над чужой жизнью. — Я буду рядом, — прошептал Малиновский, не отрывая цепкого, выжидающего взгляда от глаз Сергея, прежде чем его глаза, словно по чьей-то невидимой команде, скользнули на приоткрытые, напряжённые губы партнёра. — Как был всегда. Мы же с тобой… мы — фундамент. Помнишь, как нам было хорошо, когда мы не пускали в наш круг никаких посторонних идиотов? Помнишь, как мы понимали друг друга без слов, без всех этих дешёвых спецэффектов? Рука Саши, до этого момента покоившаяся на матрасе, внезапно оторвалась от поверхности и медленно, с нарочитой тяжестью легла на шею Сергея. Этот жест, который много лет назад мог показаться актом искренней близости, сейчас ощущался как ледяной захват — пальцы чуть сжались, едва уловимо поглаживая сонную артерию, безмолвно напоминая о старом праве собственности. Сергей замер, на долю секунды парализованный этой наглостью, этой непоколебимой уверенностью Малиновского в том, что весь мир можно вернуть на круги своя, просто надавив на нужные, выученные временем кнопки. — Саш, убери руку, — ледяным, лишённым всяких эмоций тоном произнёс Лазарев, однако Малиновский, видимо, интерпретировал это не как приказ, а как очередную стадию игры, как предсказуемое сопротивление, которое требовалось немедленно сломить. — Да брось, — выдохнул Саша, подаваясь вперёд, сокращая дистанцию до критической черты, так, что Сергей почувствовал горьковатый, въедливый запах крепкого кофе, исходивший из его рта. — Я же вижу, ты смертельно устал от этого цирка. Тебе нужен взрослый, состоявшийся мужчина, а не этот клоун в кроксах. Давай просто… вспомним. Он, не дожидаясь ответа или хотя бы тени согласия, резко подался вперёд, накрывая губы Сергея своими — жёстко, требовательно, с каким-то отчаянным собственничеством, пытаясь этим напористым поцелуем стереть последние шесть месяцев, стереть самого Ваню, стереть всю его новую жизнь и затащить Лазарева обратно в тот душный, контролируемый мрак, из которого он так отчаянно выбирался. Реакция Сергея была мгновенной и рефлекторной, подобно резкому удару тока, прошившему всё тело от кончиков пальцев до самого затылка. В нём не нашлось ни капли запоздалой ностальгии, ни единого грамма сомнения, лишь яростная вспышка отторжения, заставившая мышцы сработать быстрее, чем разум успел осознать масштаб случившегося. С силой, в которую он вложил всё своё накопившееся раздражение, Лазарев упёрся ладонями в широкую грудь Малиновского и грубо, почти брезгливо оттолкнул его от себя. Саша, совершенно не ожидавший столь жёсткого отпора, пошатнулся, неловко взмахнул полами белоснежного халата и едва не завалился на пол, судорожно пытаясь восстановить равновесие. — Ты чё, бля?! — прорычал Сергей, буквально взмывая с кровати, пока его грудь тяжело и часто вздымалась от прилива адреналина. Он с ожесточением провёл тыльной стороной ладони по губам, пытаясь стереть, соскрести этот нежелательный привкус, словно одно лишь это движение могло избавить его от ощущения грязи, мгновенно осевшей на коже. — Совсем охуел?! Он застыл посреди полутёмного номера, охваченный праведным бешенством, с полыхающим взглядом, направленным в сторону партнёра. В эту секунду он меньше всего походил на дипломатичного, выверенного до мелочей генерального директора престижного маркетингового агентства — из-под лоска и дорогих шмоток вырвался тот самый дворовый пацан, который привык отвечать на нарушение границ ударом в челюсть. — Серёж… — голос Саши прозвучал жалко и растерянно, пока он лихорадочно оправлял халат, пытаясь вернуть себе остатки достоинства, в то время как в его глазах, непривычно широко распахнутых, плескалось густое недоумение вперемешку с горькой обидой. — Я просто подумал… — Хуёво подумал! Больше, блять, не думай, — рявкнул Лазарев, понимая, что его собственные пальцы начинают мелко дрожать от зашкаливающего уровня злости. — Тем более тем местом, которым ты сейчас думал! Мы партнёры, Саш. Бизнес-партнёры! И, возможно, друзья, если ты сейчас перестанешь вести себя как дешёвый мудак из мыльной оперы! Всё! Точка! Наше прошлое закончилось семь лет назад, и слава богу! Сергей сделал решительный шаг в сторону двери, стремясь как можно скорее покинуть этот склеп, где воздух казался отравленным, тяжёлым и пропитанным призраками того, что давно должно было истлеть. Лишь у самого выхода он на мгновение замер, оборачиваясь через плечо, и смерил Малиновского холодным, словно арктический лёд, взглядом. — И запомни: если ты ещё хоть раз попробуешь совершить что-то подобное или позволишь себе сказать хоть одно слово про Ваню в таком тоне — ты будешь искать себе нового партнёра. И для бизнеса, и для дружбы. Я понятно изъясняюсь? Малиновский застыл в темноте комнаты, униженный и раздавленный, но всё ещё неспособный скинуть с лица свою невыносимую маску оскорблённой добродетели, которая в свете последних событий выглядела особенно нелепо. Сергей, не дожидаясь ответа, резко развернулся и вышел прочь, с такой силой хлопнув дверью, что висевшая на ручке золочёная табличка «Не беспокоить» — которую Саша, разумеется, предусмотрительно выставил — жалобно и тонко звякнула о дверной косяк. Ему до боли в лёгких нужен был свежий воздух, пропитанный ароматом хвои. Ему нужен был яркий, слепящий свет, выжигающий тени прошлого. И ему был жизненно необходим один конкретный кудрявый парень в нелепых кроксах, чтобы одним своим присутствием смыть этот тошнотворный, вязкий налёт чужих, таких нежеланных прикосновений.

***

Вынырнув из удушливой атмосферы восточного крыла, Сергей сделал такой жадный вдох, словно только что вынырнул с глубины Марианской впадины, где давление грозило расплющить не только тело, но и саму душу. Воздух в коридоре, пропитанный ароматами дорогих освежителей, казался обманчиво чистым, однако Лазареву всё ещё чудился маслянисто-тяжёлый запах Сашиного парфюма, смешанный с едкими нотками остывшего кофе. Он с каким-то исступлением продолжал водить по губам тыльной стороной ладони, едва не сдирая кожу, хотя рассудком понимал: физических следов не осталось. Грязь пустила корни где-то глубже — ощущение чего-то вязкого, глубоко неправильного и предательского осело на корне языка горечью. Он почти бежал в сторону открытого бассейна, не удостаивая взглядом ни слепящие золотые вензеля на дверях, ни бесчисленные портреты Баскова, застывшие в надменном самолюбовании. Его внутренний навигатор был настроен на одну-единственную точку, на единственный источник тепла в этом царстве позолоченного пафоса. Зона отдыха встретила его оглушительным всплеском воды, звоном бокалов и взрывами чистого, неподдельного хохота, который с лёгкостью перекрывал даже расслабленную лаунж-музыку, доносившуюся из скрытых в зелени колонок. Найти Ваню не составило труда: вокруг него, словно крошечные планеты вокруг ослепительного солнца, всегда собиралась стихийная толпа. В тени раскидистой пальмы — разумеется, высаженной в массивную позолоченную кадку — расположился столик, окружённый весьма колоритной компанией: уже знакомый генерал Пётр Ильич в цветастых плавках-шортах, дама в широкополой шляпе, утончённый сухопарый старичок с моноклем — серьёзно, с моноклем?! — и сам Иван Дмитриенко. Ваня, облачённый в свои купальные плавки с ананасами, сидел на пластиковом шезлонге, увлечённо жестикулируя. На его переносице красовались солнечные очки в форме ярко-розовых сердечек — откуда он их достал?! — мокрые кудри вились мелким бесом, а азарт, полыхавший в глазах, был таким яростным, словно он играл не в обычного подкидного дурака в стенах санатория, а в покер в казино «Рояль», где на кону стояла жизнь самого Джеймса Бонда. — Бито! — с победным кличем взревел Ваня, с размаху шлёпая картой по столу. — Пётр Ильич, ну кто же с козырной шестёрки ходит под погоны? Это ж грубейшая тактическая ошибка, товарищ генерал! — Это стратегия, сынок! — прогудел генерал, довольно крякнув и потирая ладони. — Отвлекающий манёвр! — Стратегия… — игриво протянула дама в шляпе, заботливо подливая Ване лимонад. — Ванечка, милый, скушай персик. Ты такой худенький, тебе нужны силы, чтобы нас, стариков, обыгрывать. — Спасибо, Анна Марковна! — Ваня ловко цапнул персик и тут же, не отрываясь от игры, подмигнул старичку с моноклем. — Аркадий Палыч, не мухлюйте! Я всё вижу, туз у вас в рукаве! У нас честная игра на желание! Кто проиграет — тот громко кукарекает с вышки! Сергей остановился в паре метров, замирая в тени, и принялся наблюдать за этой сценой. Ваня сиял. Он был абсолютно, кристально чист в своём искреннем упоении моментом. Он вписывался в любую компанию, дарил тепло всем вокруг — от капризных аристократок до суровых военных — становясь самой квинтэссенцией жизни. Это был его Ваня — его свет, его безумие и его лучшее приключение в жизни. А сам Сергей в этот момент ощущал себя носителем заразы — тяжёлой, тёмной и вязкой тайны, которую он принёс с собой из номера «Люкс Тишина». Ваня, словно уловив этот сгущающийся флёр тревоги, резко обернулся. Увидев Сергея, он не стал вскакивать или оглашать террасу радостными воплями. Он просто расплылся в улыбке — мягкой, домашней, до того искренней и уютной, что у Сергея перехватило дыхание и возникло идиотское желание развернуться и сбежать. Ванины розовые очки-сердечки комично сползли на самый кончик носа. — О, тяжёлая артиллерия подтянулась! — весело объявил он своей разношёрстной компании. — Господа, подвиньтесь! К нам пришёл мой… — он на краткий миг запнулся, подыскивая слово для публики, — …мой Шеф! И вид у него такой, будто он съел лимон вместе с кожурой. Пожилые гости засуетились, предлагая стулья и освобождая место, но Сергей лишь коротко качнул головой. Он сделал несколько шагов и опустился на самый край Ваниного шезлонга, без тени стеснения обхватывая парня обеими руками поперёк груди и утыкаясь пылающим лбом в его мокрое, слегка солоноватое от бассейна плечо. — Привет, — глухо выдохнул он, зажмуриваясь, чтобы спрятаться от ослепительного блеска дня. Ваня замер. Карты, ещё секунду назад удерживающие его внимание, безвольно упали на стол. Он мгновенно считал состояние Сергея: исчезла привычная лёгкость, испарились подколки, уступив место тяжести и болезненному напряжению, которое явственно ощущалось в том, как судорожно сжимались пальцы Лазарева на его груди. Ваня накрыл ладони Сергея своими, бережно переплетая их пальцы, и чуть отклонился назад, всем телом прижимаясь к груди своего мужчины, становясь для него живым щитом и незримой опорой одновременно. — Привет, — тихо ответил он, полностью игнорируя заинтересованные, а местами и откровенно любопытные взгляды своих партнёров по игре. — Ты как? Саша тебя там покусал? Или заставил сводить баланс вручную, пока глаза не вытекли? Сергей молчал, жадно вдыхая смешанный аромат хлорки, сочного персика и прогретой южным солнцем кожи. Это был его личный антидот. Эта близость медленно вымывала из сознания тошнотворное ощущение предательства, но в голове, словно заезженная пластинка, продолжали крутиться мучительные вопросы. Сказать? «Вань, Саша пытался меня поцеловать. Он наговорил гадостей про тебя. Он всё ещё хочет вернуть то, что давно сгорело». Если он расскажет правду — Ваня взорвётся. Ваня, при всей своей внешней беззаботности, был парнем импульсивным и до болезненного ревнивым. Он немедленно пойдёт бить морду. Или устроит грандиозный скандал. Или, что хуже, расстроится, начнёт сомневаться в себе, сравнивая себя с бывшим, с которым у Сергея остались годы общего прошлого и спрессованной истории. Это мгновенно испортит их рабочий отпуск. Не сказать? Это считается ложью? Нет, технически это лишь досадное умолчание. Измена? Господи, конечно нет — Сергей оттолкнул его, он чувствовал лишь отвращение. Но этот поцелуй… он был. И влажное, давящее ощущение чужих губ на своих жгло совесть. — Серёж? — в голосе Вани прозвучала тонкая тревога. Он медленно повернул голову, пытаясь заглянуть Лазареву в лицо, спрятанное в изгибе его плеча. Сергей поднял голову и, когда их взгляды встретились — он увидел в голубых глазах Вани такую обезоруживающую ясность, лишённую и тени яда, что внутри него всё перевернулось. Он принял решение. Саша — это токсичное прошлое, запертое где-то в душном номере, где воздух пропитан лишь запахом табака и несбыточных иллюзий. Ваня — это яркое, горящее жизнью настоящее, и Сергей ни за что на свете не позволит теням ушедших лет испортить этот солнечный день. Малиновский просто не заслуживал того, чтобы из-за него хоть на секунду погасла улыбка на этих губах. — Нет, не покусал, — мягко ответил Сергей, чуть крепче сжимая его в объятиях и оставляя невесомый поцелуй на виске, прямо там, где под тонкой кожей едва заметно билась жилка. — Просто… там было слишком душно. И темно. А здесь — ты, здесь солнце и персики. — Саше определённо нужно проветриться! — авторитетно заявил генерал Пётр Ильич, ловко тасуя колоду карт с таким грохотом, будто затевал артиллерийский обстрел. — Сидит там, в своём углу, как побитый сыч. Выпей лучше, Сергей, нашей местной чачи. Она отпускает все тревоги моментально! — Чачи — чуть позже, — улыбнулся Сергей, наконец выпрямляясь, но так и не решившись полностью разомкнуть кольцо своих рук вокруг Вани. — А пока… Вань, раздай на меня. Я хочу выиграть. Мне сегодня жизненно необходимо хоть кого-то победить. Ваня посмотрел на него своим фирменным рентгеновским взглядом, просвечивая насквозь. Он мгновенно осознал, что их встреча с Сашей была гораздо сложнее, чем просто дежурный разговор, что в ней остались острые углы и горечь, о которой Сергей пока молчит. Но вместе с тем он понял главное: Лазарев сейчас здесь, с ним, и в данный момент его единственная задача — просто быть опорой, просто быть рядом. — Окей, Шеф, — Ваня озорно ухмыльнулся, ловко подбирая перетасованные генералом карты с зелёного сукна. — Но только учти: Анна Марковна мухлюет с профессионализмом иллюзиониста, а генерал бесстыдно блефует. Ставки здесь очень высоки. — Я в игре, — твёрдо кивнул Сергей, наконец-то выпуская Ваню из рук и садясь рядом, понимая, что ледяной холод внутри наконец-то уступает место привычному теплу. Он сидел плечом к плечу со своим невозможным, шумным, самым лучшим парнем, впитывая в себя стук карт, приглушённый смех и случайные прикосновения, пытаясь убедить себя, что тот грязный поцелуй в номере — лишь досадная ошибка, не имеющая значения. Всего лишь эпизод. И уж точно не повод для того, чтобы разрушить этот хрупкий мир, который они выстраивали с такой тщательностью. Однако где-то на самой периферии сознания, словно заноза, скреблась навязчивая мысль: тайны имеют одну крайне неприятную особенность — они почти всегда всплывают на поверхность. Особенно такие грязные и липкие тайны. И особенно тогда, когда ты вынужден жить в одном санатории с человеком, который их создал. Остаток дня проплыл перед глазами в знойном солнечном мареве, окутанном флёром ленивого сюрреализма. У бассейна воцарилась идиллия, граничащая с абсурдом: Пётр Ильич, окончательно разомлевший от всепоглощающей жары и азартной игры, на полном серьёзе обсуждал с Ваней план тактической операции под кодовым названием «Пенный шторм», подразумевающей использование пожарных гидрантов и всего шампуня, доступного в номерах. Дама в широкополой шляпе с материнской нежностью кормила парня виноградом, а сам Ваня, сияя в своих нелепых очках-сердечках, выглядел как настоящее божество праздности, венчающее собой этот курортный хаос. Сергей физически присутствовал среди них: он дежурно кивал, поддерживал беседу и даже пару раз удачно подбрасывал карту в масть, но мысленно он всё ещё оставался заперт в душном полумраке номера «Люкс Тишина», ежесекундно ощущая фантомное прикосновение чужих губ и тошнотворную горечь предательства. Каждый раз, когда Ваня касался его — случайно задевая плечом, кладя ладонь на колено или одаряя своей невероятно светлой улыбкой — Сергея прошивало болезненным током. Ему казалось, что он обманывает парня уже самим фактом своего молчания, что его кожа стала липкой от невидимой грязи, и он больше не имеет права находиться в этом ослепительном свете, пока внутри него, словно ядовитый паразит, продолжает расти эта тень.

***

Вечер опустился на санаторий мягкой, бархатной прохладой, принося с собой долгожданное облегчение от майского зноя. Они вернулись в свой номер, разгорячённые солнцем и наполненные густым ароматом хлорки и персиков. Ваня сразу же скинул кроксы, с хрустом позвонков потянулся, и плашмя плюхнулся на алое покрывало, безвольно раскинув руки. — Жизнь удалась, Шеф! — промурлыкал он в бездонный потолок. — Генерал обещал достать петарды. Басков, кажется, окончательно смирился с тем фактом, что мы — его карма. А ты… — он резко повернул голову, вглядываясь в Сергея, который замер посреди комнаты, даже не потрудившись включить свет. — А ты всё ещё грузишься. Серёж, ну честно, выключай режим «Бэтмен на крыше». Всё же хорошо? Сергей смотрел на него — на эти растрёпанные кудри, на доверчивые глаза, в которых не было ни капли сомнений. В этот момент он отчётливо понял, что его дневное решение промолчать было фатальной ошибкой. Он не сможет спать спокойно. Не сможет обнимать его ночью, прекрасно зная, что между ними висит эта недосказанность. Ваня заслуживал правды, даже если она превратит их красный рай в пепелище. Лазарев сделал глубокий, рваный вдох, словно перед прыжком в жерло вулкана. — Вань, — его голос прозвучал глухо, надломлено и пугающе серьёзно. — Мне надо тебе кое-что сказать. Ваня мгновенно принял вертикальное положение, скрестив ноги на кровати. Улыбка сползла с его лица, сменившись настороженной внимательностью. — Звучит как начало самого паршивого фильма в моей жизни, — тихо проговорил он. — Ты разбил мою утку? — Нет, — Сергей подошёл ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки, словно боясь коснуться его и тем самым окончательно разрушить их хрупкий мир. Он стоял перед ним, как перед судом. — Это про Сашу. Ваня напрягся всем телом, словно ожидая удара. — Малиновский? Он что, уволил меня, пока мы играли в карты? — Он… — Сергей сжал кулаки так, что ногти болезненно впились в ладони. — Я же ходил к нему днём. Проведать. И он… он начал нести полную чушь про наше прошлое. Про то, что мы — фундамент, а ты — временное развлечение. Вань, он… он окончательно слетел с катушек. Он полез целоваться. Слова упали в тишину номера, как тяжёлые камни в глубокую воду, оставляя после себя лишь круги отчаяния. Дальше Сергей заговорил сбивчиво, почти захлёбываясь словами и нещадно проглатывая окончания, словно в отчаянной попытке как можно быстрее выплеснуть эту ядовитую правду, пока она окончательно не разъела его изнутри. Он до дрожи боялся увидеть, как в голубых глазах напротив вспыхнет острая боль или, что ещё хуже, отчуждённое разочарование. — Я оттолкнул его, Вань. Мгновенно, на одних рефлексах, даже не успев осознать, что происходит. Клянусь тебе, мне было противно… Я едва сдержался, чтобы не ударить его прямо там. Я кричал, что между нами всё кончено, что я люблю тебя, что он не имеет права даже дышать в мою сторону… Сергей внезапно замолк, его дыхание сбилось, а голос, сорвавшись на хрип, окончательно застрял в перехваченном волнением горле. Он замер в ожидании неминуемой бури, гадая, взорвётся ли Ваня праведным гневом или молча уйдёт собирать свой ярко-жёлтый чемодан, навсегда закрывая за собой дверь. Однако Ваня продолжал хранить странное молчание, не отрывая немигающего взгляда от лица Сергея секунду, другую, третью… в этой тишине было слышно только то, как за окном мерно шумит фонтан. А затем парень просто коротко, почти весело фыркнул и медленно поднялся с кровати — его движения были мягкими и лишёнными всякой агрессии. Он подошёл вплотную и почти невесомо обхватил лицо Лазарева своими тёплыми ладонями, заставляя того наконец-то встретиться с ним взглядом. — Так вот почему ты весь день ходил с таким лицом, будто тебе сказали, что доллар рухнул, а утки больше не в тренде? — спросил он, и в его голосе было столько мягкой теплоты, перемешанной с лёгкой иронией, что у мужчины предательски защипало в глазах, вынуждая его часто-часто моргать и поднимать взгляд к потолку. Лазарев едва заметно кивнул, накрывая ладони Вани своими и прижимая их к щекам, словно ища защиты. — Вань, это грязно. Это… просто фу. Ты не заслужил того, чтобы твои отношения пачкали… вот этим. Я чувствовал себя предателем просто потому, что позволил этому случиться. — Глупый ты у меня, Шеф, — нежно перебил его Ваня. Он чуть подался вперёд, приподнимаясь на цыпочки, и коротко, почти целомудренно клюнул Сергея в губы — этот поцелуй был предельно простым, но в нём крылось абсолютное прощение и та самая безусловная поддержка, в которой Лазарев сейчас нуждался больше всего на свете. Ваня немного отстранился, заглядывая в глаза мужчины с какой-то неожиданной, почти пугающей взрослой мудростью. — Он долго держался, — хмыкнул парень, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — Я, честно говоря, сам с собой поспорил на шоколадку, что он попытается тебя вернуть ну где-то через месяц нашей работы. А он вон как затянул, аж на пять. Крепкий орешек. Сергей посмотрел на него совершенно ошарашенно, даже не замечая, что его брови невольно ползут вверх. — Ты… ты что?.. Ты… знал, что он такое выкинет?! — Я предполагал, — Ваня беззаботно пожал плечами, не спеша убирать руки с лица Сергея. — Серёж, ну ты сам на него посмотри. Он же классический, прям эталонный арбузер! Такие люди не переваривают, когда их бывшие жертвы вырываются из-под контроля и начинают жить свою лучшую жизнь. Ты ж сейчас цветёшь, ты смеёшься, ты наконец-то носишь шорты и выглядишь счастливым. А он… он сидит в своём тёмном углу и чахнет от собственной желчи. Естественно, его бомбит! Ему просто хочется вернуть свою любимую игрушку обратно на полку, чтобы она там снова пылилась под его присмотром. Ваня, не торопясь, провёл большими пальцами по скулам Сергея, бережно разглаживая складки напряжения, словно стирая саму память о неприятном инциденте. — Серёж, я ждал, что этот сноб рано или поздно что-нибудь выкинет, — с пугающей уверенностью произнёс он. — Это же самая настоящая агония. Последняя попытка доказать самому себе, что он всё ещё имеет над тобой хоть какую-то власть. Сергей замер, впитывая эти слова, и ледяной ком, сковывавший грудь последние несколько часов, начал стремительно таять, превращаясь в живительную влагу. Ваня не ревновал. Ваня не закатывал сцен и не утопал в уязвлённом самолюбии. Он видел ситуацию на порядок глубже, чётче и мудрее самого Сергея, который до сих пор чувствовал себя виноватым в поступках другого человека. — Просто забей и расслабься, — Ваня взглянул ему прямо в душу, и в этом взгляде было больше силы, чем во всех корпоративных стратегиях мира. — Ты ведь не поддался? Нет. Ты не остался там пускать слюни на прошлое — ты сбежал ко мне. Ко мне, к генералу и к уткам — это и есть твой выбор. Ты выбрал жизнь, а не этот древний склеп. А то, что Саша поцеловал закрытую дверь… ну, это его проблемы. Пусть теперь хоть до посинения грызёт свой локоть и пишет депрессивные статусы в «Одноклассниках». Сергей выдохнул — долго, с присвистом, будто сбрасывая с натруженных плеч неподъёмную тонну груза — и с силой притянул Ваню к себе, стискивая в объятиях так крепко, что у парня едва не хрустнули рёбра. — Ты невозможный, — прошептал Лазарев, зарываясь носом в его непокорную кудрявую макушку. — Я думал, что ты убьёшь меня… или его. — Его я, может, и убью, — кровожадно, но с ноткой игривости пообещал Ваня, крепко обнимая Сергея в ответ. — Если он ещё раз подойдёт к тебе ближе, чем на метр, я лично подмешаю ему в смузи порцию слабительного. Или засуну слайм прямо ему в туфли. Но на тебя злиться? За то, что ты слишком офигенный, и твои бывшие просто не в силах от тебя отлипнуть? Ваня приподнял голову и посмотрел на него снизу вверх, и в его глазах отражалась такая уверенность, что Сергей на мгновение лишился дара речи. — Я просто знаю, что я лучше, — просто и честно добавил он. — И ты это знаешь не хуже меня. А Саша… Саша — это просто Саша. Скучный, душный и навсегда застрявший в прошлом. А мы с тобой — мы в будущем. Сергей улыбнулся. Впервые за весь этот длинный вечер улыбка вышла искренней, лёгкой и по-настоящему свободной. — В будущем, — повторил он, смакуя это слово. — С золотыми утками, мыльными пузырями и вечным хаосом. — И сексом! — мгновенно напомнил Ваня, меняя тональность момента с философской на откровенно провокационную. — Мы, кстати, так и не закончили тему джакузи. Я всё ещё хочу проверить, плавает ли золотая утка. Лазарев искренне рассмеялся, наконец-то чувствуя, как мир вокруг снова становится цветным и правильным. — Плавает, — заверил он, с лёгкостью подхватывая своего мудрого, невероятного, пусть и слегка сумасшедшего парня под бёдра. — Идём проверять. Прямо сейчас. Только сначала запрём дверь на все обороты, чтобы никакие призраки прошлого не просочились.