Инструкция по выживанию в люксе.

Четверг встретил их ослепительным солнцем, которое для Александра Малиновского светило слишком ярко, слишком жизнерадостно и, откровенно говоря, издевательски. На парковке у бизнес-центра в Москва-Сити стояли трое. Глядя на них, можно было подумать, что они направляются на три абсолютно разных мероприятия, никак не связанных между собой ни логикой, ни здравым смыслом. Сергей Лазарев выглядел как модель с обложки мужского журнала в рубрике «Как путешествовать первым классом и не выглядеть при этом надменно». На нём были лёгкие бежевые брюки, безупречно отутюженное белое поло и тёмные очки, скрывающие решимость идти до конца. Рядом с ним стоял его чемодан — лаконичный, матовый, чёрный, в котором, как мы помним, каждая вещь была сложена по цветам и отпарена ещё до упаковки. Сергей, скрестив руки на груди, сканировал горизонт, периодически бросая контролирующие взгляды на своего спутника, словно опасаясь, что тот растворится в воздухе. Иван Дмитриенко, стоящий справа, выглядел как ребёнок, которого мама — в лице Сергея — насильно нарядила на утренник, но он всё равно умудрился по дороге испачкаться в малиновом варенье. Попытка Лазарева сделать из него человека прошла успешно лишь отчасти. Да, на Ване были приличные шорты-бермуды и простая футболка без вызывающих надписей. Но на голове у него красовалась панамка. Ярко-жёлтая, вызывающе жизнерадостная панамка с вышитым смайликом. А на шее, придавая всему образу оттенок сюрреализма, болталась огромная надувная подушка для самолёта в виде гигантской розовой креветки. Ваня не просто стоял — он вибрировал от нетерпения. — Шеф, ну где он? — ныл он, подпрыгивая на месте, отчего креветка на его шее комично подрагивала. — Басков сказал «трансфер». Я надеюсь, это будет карета? Или слон? Ну, Коля же не может прислать просто такси, это было бы оскорблением его величия! Александр Малиновский, стоящий чуть поодаль, выглядел как человек, который шёл на собственные похороны, но по дороге заблудился. Он был в костюме. В шерстяном. Тёмно-синем. С затянутым до предела галстуком. В плюс двадцать градусов. Саша сжимал ручку своего чемодана так, что костяшки пальцев побелели, и смотрел в асфальт с выражением такой вселенской скорби, будто на его плечах лежала судьба всей Галактики. — Саш, — Сергей повернул голову к партнёру, и уголок его губ нервно дрогнул. — Сними пиджак, умоляю. Иначе ты получишь тепловой удар ещё до того, как мы увидим трап самолёта. — Я на работе, — глухо отозвался Малиновский, не поднимая глаз, словно боясь встретиться со светилом. — Я не давал согласия на этот фарс. Я еду под принуждением, это похищение, и я буду звонить в Гаагу, если кто-то хоть раз произнесёт слово «оздоровление». — Ты будешь звонить в рум-сервис и заказывать нарзан, — весело вставил Ваня, проигнорировав трагизм ситуации. — Сань, ну расслабься! Мы летим на джете! Ты когда-нибудь летал на частном самолёте Баскова? Говорят, там стюардессы поют оперу, пока разносят томатный сок! — Если кто-то начнёт петь, я выйду, — пообещал Саша, и в его голосе прозвучало нечто пугающе серьёзное. — Прямо в полёте. Без парашюта. — Не выйдешь, там герметизация, — успокоил его Ваня, поправляя панамку. — Кстати, Серёж… а ты уверен, что я всё взял? Сергей медленно, с достоинством опытного укротителя, повернулся к своему ненаглядному хаосу. — Вань, — голос Сергея был полон опасного дзен-спокойствия. — Мы проверили твой чемодан трижды. Там только одежда, средства гигиены и одна книга, которую ты всё равно не будешь читать, потому что там нет картинок. Всё. Никаких слонов, никаких кухонных приборов. — Ну да, ну да… — Ваня хитро улыбнулся, прищурив глаза, и бережно похлопал по своему рюкзаку, который висел у него на плече. — Главное — это настроение! Сергей прищурился. Рюкзак выглядел подозрительно объёмным, и оттуда доносилось странное, ритмичное пластиковое постукивание, будто внутри заперли полк крошечных солдат. — Что в рюкзаке, Дмитриенко? — строго спросил Лазарев. — Личные вещи! — Ваня сделал шаг назад, прижимая рюкзак к себе, словно самое дорогое сокровище мира. — Документы! Зарядки! И… э-э-э… перекус! — Если там утки… — начал Сергей, отчётливо ощущая учащение собственного пульса. — Какие утки? — Ваня округлил глаза с такой невинностью, что любой апостол прослезился бы, но Сергей отчётливо заметил, как из бокового кармана рюкзака предательски торчит маленький жёлтый клюв. Лазарев тяжело вздохнул — он сдался. Бог с ними, с утками, лишь бы пацан не протащил тостер, не надел сетку и не устроил танцы с бубном посреди салона бизнес-джета. В этот самый момент раскалённую тишину улицы разорвал невероятно мощный гудок. Это был отнюдь не скромный автомобильный сигнал «би-бип», а настоящий, оглушительный и глубокий рёв океанского лайнера, который каким-то непостижимым чудом занесло прямо в центр бетонных джунглей Москвы. Все трое синхронно повернули головы на звук, замирая в немом оцепенении. Александр Малиновский, окончательно утратив последнюю связь с реальностью, безвольно разжал онемевшие пальцы, и ручка его чемодана с глухим, обречённым стуком рухнула на плавящийся асфальт. Ваня, напротив, издал совершенно нечеловеческий, полный щенячьего восторга визг, от которого у случайных прохожих заложило уши. Сергей Лазарев же, в отчаянной попытке спасти остатки своего рассыпающегося здравомыслия, медленно стянул с переносицы тёмные очки и судорожно потёр глаза, искренне надеясь, что всё происходящее — лишь жестокий оптический мираж, вызванный майским зноем. Но мираж не рассеивался: к ним, хищно и вальяжно рассекая серый поток скромных столичных иномарок, неотвратимо плыло ОНО. И это был далеко не скучный, протокольный «Майбах», к которому они морально готовились. Это был колоссальных размеров, невыносимо сверкающий на безжалостном солнце белоснежный лимузин «Хаммер». Но даже этого Коле показалось мало — на его огромных бортах ослепительной золотой плёнкой были выклеены те самые пресловутые вензеля, а на массивном капоте, словно насмешка над всеми законами минимализма и хорошего вкуса, гордо красовалась золотая корона размером с хороший, спелый астраханский арбуз. Этот монстр автомобилестроения мягко, с тихим шуршанием широких шин затормозил прямо перед остолбеневшей троицей, и из него, словно швейцар из пятизвёздочного отеля, выскочил водитель в ослепительно белой фуражке, чтобы с церемонным поклоном распахнуть перед дорогими гостями тяжёлую заднюю дверь. В ту же секунду из прохладного, пропитанного запахом дорогой кожи и элитного парфюма салона на всю парковку торжественно и громогласно грянули помпезные ноты симфонического оркестра. — Твою мать… — едва слышно, одними побелевшими губами прошептал Саша, инстинктивно пятясь назад, подальше от зияющей пасти лимузина. — Я не сяду в это! Я лучше пешком дойду до МинВод, питаясь подножным кормом. — ОХРЕНЕТЬ! — одновременно с ним во всю силу своих лёгких заорал Ваня, срываясь с места так резко, что надувная креветка на его шее комично подпрыгнула. — ЗОЛОТАЯ КОРОНА! Серёжа, ты видел эту красоту?! Это же стиль! Это настоящий лакшери! Саня, полезай давай, пока нас папарацци не сняли на фоне этой колесницы богов! Сергей смерил тяжёлым, абсолютно нечитаемым взглядом этот сияющий цыганский танк, затем перевёл глаза на мелко дрожащего Сашу, который выглядел так, будто вот-вот разрыдается прямо на разогретом асфальте от полнейшей безысходности, и, наконец, посмотрел на Ваню. Его персональный мальчик-катастрофа уже скакал вокруг машины неугомонным резиновым мячиком, отчаянно пытаясь уместить в одном селфи-кадре корону, опешившего водителя и самого Лазарева, застывшего в позе античной статуи. Сергей с глубоким, философским вздохом водрузил тёмные очки обратно на нос, пряча за стёклами тёплую смешинку, пляшущую в уголках глаз. — Ну что, коллеги, — произнёс он своим фирменным, бархатным баритоном, уверенно подхватывая безупречно чёрный чемодан за ручку. — Добро пожаловать в ад. То есть, я хотел сказать, в отпуск. Сань, предупреждаю сразу: если ты сейчас упадёшь в обморок от эстетического шока, мы без малейших угрызений совести погрузим тебя в багажник к запаскам. — Я ненавижу свою жизнь, — трагично простонал Малиновский, но всё же покорно, словно приговорённый к эшафоту, поплёлся к машине, прекрасно понимая, что спорить с Николаем Басковым — даже заочно — было в разы страшнее, чем ехать через пол-Москвы в этом сияющем передвижном дворце. Ваня, чья скорость перемещения в пространстве явно нарушала законы физики, уже комфортно расположился внутри необъятного салона, восторженно махая им рукой из тонированного окна. — Шеф, иди сюда! Тут мини-бар размером с нашу спальню! И неоновая подсветка! И панорамный люк! — доносился его счастливый, но приглушённый толстым стеклом голос. Сергей тепло, почти нежно усмехнулся, ощущая, как в груди расцветает щемящее чувство абсолютной, обезоруживающей любви к этому невыносимо яркому парню. Эта неделя совершенно точно обещала стать… незабываемой. Во всех смыслах этого слова. — Иду, моя радость, — тихо, пропитанным искренней любовью шёпотом пробормотал он себе под нос, шагая навстречу сверкающему хаосу. — Только не пой, умоляю. Потерпи хотя бы до аэропорта. Внутри белоснежный «Хаммер» оказался куда более впечатляющим, чем можно было судить по его кричащему экстерьеру. Если снаружи он напоминал помпезный цыганский танк, то его внутреннее убранство походило на Версаль эпохи глубокого декаданса, чудовищным образом переживший рейдерский захват подпольным казино. Воздух здесь был густым, пропитанным терпким ароматом дорогой кожи, свежестью от работающего на полную мощность кондиционера и сладковатым шлейфом какого-то селективного парфюма. Нежнейшая кожа анатомических диванов была щедро простёгана золотыми нитями, складывающимися в замысловатые узоры. Потолок искусно имитировал бескрайнее звёздное небо, вот только вместо привычных созвездий во мраке салона мерцали сотни крошечных, переливающихся светом корон. В массивном баре, подсвеченном холодным неоном, возвышалось хрустальное ведёрко со льдом, в котором соблазнительно потела пузатая бутылка элитного просекко, обещая если не спасение, то хотя бы кратковременную анестезию. Как только тяжёлая, бронированная дверь с мягким щелчком захлопнулась, отсекая их от шумной, плавящейся от столичного зноя улицы и остатков здравого смысла, Александр Малиновский мешком рухнул на сиденье. Он не стал испуганно озираться по сторонам, не проронил ни единого язвительного комментария по поводу вопиющего интерьера. Молча, с пугающей целеустремлённостью, он потянулся к бару, сорвал фольгу с бутылки и до краёв наполнил высокий бокал игристым вином. — За упокой моей безвременно почившей нервной системы, — мрачно, глядя куда-то сквозь пространство, произнёс он и, ни с кем не чокаясь, осушил половину бокала одним отчаянным глотком. Сергей Вячеславович тем временем грациозно занял место у затонированного окна, где свет был не таким агрессивным. Он стянул солнечные очки, привычным, усталым жестом потёр переносицу и уставился на размытые, проплывающие мимо пейзажи Москвы, отчаянно пытаясь силой воли войти в состояние глубокого медитативного транса. «Я — река, — методично, словно мантру, мысленно повторял он. — Я — спокойная, полноводная, прохладная горная река. Меня совершенно не волнует вездесущая позолота. Меня ничуть не трогают стразы». Но оставаться невозмутимой рекой было физически невозможно, когда в метре от тебя, сотрясая пространство, скачет гиперактивный кенгуру под экстази. Ваня даже не подумал сесть — его натура попросту не могла смириться со статикой в таком замкнутом, полном визуальных раздражителей пространстве, поэтому парень с энтузиазмом первооткрывателя начал исследовать вверенную ему территорию. — Офигеть просто! — звонко выдохнул Ваня, с детским восторгом тыкая пальцем во встроенную сенсорную панель. — Шеф, ты только посмотри! Тут можно менять цвет подсветки! Красный! Синий! Фиолетовый! Салон мгновенно залило мертвенно-зелёным светом, отчего притихший в своём углу Саша разом приобрёл пугающее сходство с изрядно помятым зомби, меланхолично попивающим формалин из хрусталя. — Ваня, — обманчиво ровным, бархатным тоном произнёс Сергей, даже не повернув головы от окна. — Верни, пожалуйста, тёплый свет, иначе Саша прямо сейчас блеванёт, и, видит бог, я его полностью пойму и оправдаю. — Понял-принял! — Ваня послушно ткнул в экран, переключая освещение на неоново-розовый оттенок. — О, гляньте, тут панорамный люк! А можно высунуться по пояс? Он уже азартно потянулся к хромированной кнопке на потолке. — Нет, — Сергей перехватил его тонкое запястье прямо в воздухе, каким-то непостижимым шестым чувством угадав траекторию движения, и крепко сжал тёплую кожу, так и не оторвав взгляда от пейзажа за стеклом. — Мы на Третьем транспортном кольце. Тебе на первой же эстакаде снесёт голову мостом, а мне потом отвечать перед трудовой инспекцией и твоей матерью. Сядь, ради всего святого. Ваня с громким выдохом плюхнулся на диван, забавно пружиня на податливой мягкой обивке. Но не прошло и секунды, как он снова вскочил, словно подброшенный невидимой пружиной. — А это что за кнопка? Встроенный холодильник? Ох, ничего себе, тут премиальный шоколад! С золотым портретом Баскова на обёртке! Шеф, я съем Баскова, можно? — Ешь, — обречённо, но с затаённой нежностью разрешил Сергей, чувствуя, как любое сопротивление тает под натиском этой энергии. — Только блестящие фантики по салону не разбрасывай, будь добр. Ваня радостно запихнул кусок шоколада за щеку, параллельно увлечённо нажимая на кнопку автоматической шторки на окне, наслаждаясь тихим звуком электропривода. Вжжж. Вжжж. Вжжж. Саша, чьи нервы натянулись предела, дрожащей рукой налил себе второй бокал игристого. — Серёж, — тихо, с надрывом измученного человека спросил он. — А есть у нас легальная опция усыпить его? Ну, знаешь, как кота перед долгим трансатлантическим полётом? Укол какой-нибудь, таблетка? — Я уже пробовал поить его чаем с мятой и мелиссой, это не работает, — философски вздохнул Лазарев, наконец повернувшись к салону и скользнув по Ване потеплевшим, полным скрытого обожания взглядом. — Терпи, Саш, прими это как данность. Это энергия — та самая, между прочим, которая выиграла нам многомиллионный тендер. И в этот самый момент Ваня затих. Это была не просто пауза — это была та самая звенящая, вязкая и бесконечно подозрительная тишина, которая в природе обычно предшествует разрушительному взрыву или внезапному сходу лавины. Лазарев мгновенно насторожился, все его инстинкты хищника взвыли об опасности, и он медленно, боясь спугнуть момент, повернул голову. Ваня, замерев, стоял на коленях перед встроенной в перегородку медиа-системой. Его расширенные зрачки горели священным, фанатичным огнём первооткрывателя, а тонкие пальцы заметно дрожали от затапливающего грудь ликования. Он нашёл ЕГО. В специальном, отделанном кроваво-красным бархатом углублении, словно Экскалибур в камне, покоился караоке-микрофон. Он был невыносимо тяжёлым на вид. Цельнолитым, золотым. И, разумеется, густо, плотно, без единого свободного миллиметра был усыпан оригинальными кристаллами Сваровски, из-за чего в интимном полумраке салона он сиял с такой агрессивной роскошью, что при прямом взгляде на него физически резало глаза. — Нет… — простонал Саша, с силой вжимая ладони в лицо. — Только не это. Умоляю, только не караоке. Ваня медленно, с благоговением, словно это был не микрофон, а скипетр власти, взял тяжёлый артефакт в руки и с характерным щелчком нажал на тумблер. Колонки лимузина отозвались пронзительным, режущим уши визгом, от которого Сергей невольно поморщился, а Саша вздрогнул так, словно рядом ударила молния. — Раз-раз… — прошептал Ваня, и его голос, усиленный акустикой «Хаммера» в сто крат, заполнил собой всё пространство, вибрируя в каждой молекуле воздуха. — Проверка связи. Хьюстон, у нас проблемы. Хьюстон, мы попали в золотой рай и сейчас будем петь. — Вань, положи на место, — устало, почти умоляюще попросил Сергей, чувствуя, как последние капли его терпения испаряются. — Мы же договаривались без концертов. — Ну Шеф! — Ваня развернулся к нему всем корпусом, сжимая микрофон так, словно это было продолжение его руки. — Грех же не воспользоваться! Ты посмотри на эту акустику! Тут же звук — просто бомба! Всего одну песню! Ну пожалуйста! Ради создания правильной атмосферы! Сергей посмотрел на эти умоляющие, сияющие из-под растрёпанной чёлки глаза, на нелепую подушку-креветку, подпрыгивающую на шее в такт его волнению, на эту смесь детской непосредственности и взрослой наглости… — Одну, — сдался он, обречённо махнув рукой. — Но, если это будет Инстасамка — я тебя высажу прямо посреди Третьего транспортного. Клянусь. — Обижаешь! — фыркнул Ваня, делая вид, что оскорблён до глубины души. — У меня безупречный музыкальный вкус. Он сосредоточенно потыкал в сенсорную панель, выбирая трек, и вскоре из динамиков полились первые, до боли знакомые аккорды — гитарный рифф, въевшийся в подкорку каждого, кто хоть раз задерживался в караоке-баре после полуночи. Сергей откинулся на мягкую спинку дивана, закрыл глаза и приготовился перетерпеть три минуты предсказуемого кошачьего ора. Он знал, что Ваня — гениальный маркетолог, но вокал в его резюме точно не значился, а в душе Ваня обычно пел… ну, скажем так, не стараясь. Ваня выпрямился, насколько позволяла высота потолка, нелепо согнувшись буквой зю, закрыл глаза, набрал полную грудь воздуха… и запел. — Я искала тебя… Годами долгими… Лазарев замер. Малиновский, уже подносивший к губам очередную порцию просекко, так и застыл, не в силах сделать глоток. Это был не ор. Это было не фальшивое мяуканье себе под нос. У Вани оказался на удивление приятный, чуть хрипловатый, поразительно глубокий и чистый тембр. Он пел, не просто попадая в каждую ноту, но и вкладывая в каждое слово какой-то свой особенный смысл. Он не копировал надрыв Земфиры. Он пел по-своему — с мальчишеской дерзостью, переходящей в настоящий драйв. — Искала тебя… Дворами тёмными… Он двигался в такт, легко раскачиваясь, сжимая этот пафосный, усыпанный стразами микрофон так, будто это была его единственная опора в этом мире. И в этот самый момент весь цыганский китч лимузина, все эти фальшивые короны на потолке и неоновая подсветка просто исчезли, растворились — остался только голос, заполняющий собой всё вокруг. — В журналах… В кино… Среди друзей… Сергей смотрел на этого невероятного парня и чувствовал, как по спине, одна за другой, бегут мурашки. Он ожидал привычный фарс, клоунаду, а получил… обезоруживающую искренность. Ваня пел так же, как и жил — не играя, не притворяясь, отдаваясь моменту на сто процентов. Его голос вибрировал, отдавался в груди тёплой волной, и в этом было столько незамутнённой, чистой энергии, столько жизни, что у Сергея на мгновение перехватило дыхание. — И в день, когда нашла… С ума сошла… Ваня открыл глаза на припеве и посмотрел прямо на Сергея. И в его взгляде не было ни капли привычного шутовства или стёба — там было то самое, о чём он только что спел: «Я нашёл тебя, и я сошёл с ума от счастья». Он пел это ему. Лазарев почувствовал, как уголки его губ сами собой, без его воли, медленно ползут вверх в тёплой, нежной улыбке. Он давно перестал смотреть в окно, он просто не мог оторвать взгляда от этого кудрявого чуда с креветкой на шее, которое каким-то непостижимым образом только что превратило безвкусный цыганский лимузин в самую уютную и важную концертную площадку в мире. Саша Малиновский медленно, почти гипнотически, опустил бокал на полированную поверхность бара, не сводя при этом ошеломлённого взгляда с Вани. — А он… ничего так, — пробормотал он в пустоту, словно делясь этим шокирующим открытием с собственным отражением в тёмном стекле. — В ноты попадает. Я, признаться, думал, будет гораздо хуже. Сергей не ответил, он просто смотрел. Он впитывал этот момент, эту неожиданную грань своего невозможного, непредсказуемого парня, и чувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разливается обволакивающее тепло. Когда последние аккорды растаяли в бархатной тишине салона, Ваня тяжело выдохнул, взъерошил свои и без того растрёпанные волосы и смущённо, почти виновато улыбнулся, словно только что очнулся от глубокого транса. — Ну как? — спросил он, моментально сдуваясь из наглой рок-звезды обратно в привычного Ваню, который отчаянно нуждался в одобрении. — Не сильно по ушам резало? В салоне на несколько секунд повисла тишина, а потом Лазарев медленно, размеренно похлопал в ладоши. Негромко, но весомо. Три раза. — Дмитриенко, — произнёс он, и в его обычно ровном, контролирующем голосе отчётливо слышалось неподдельное, почти благоговейное уважение. — Ты продолжаешь меня удивлять. Если нас однажды уволят из маркетинга — пойдём петь в переходах. С голоду точно не умрём. Ваня просиял так, словно ему только что вручили премию «Грэмми». Его лицо озарила такая искренняя радость, что, казалось, даже фальшивые короны на потолке засветились чуть ярче. — Правда понравилось? — Правда, — твёрдо кивнул Сергей. — У тебя отличный тембр. Хрипотца такая… — он сделал короткую, но многозначительную паузу, и его взгляд, скользнув по раскрасневшемуся лицу Вани, стал чуть интимнее. — Сексуальная. Ваня вспыхнул до самых корней волос. Яркий, предательский румянец залил его щёки и шею. Он что-то сдавленно пискнул, плюхнулся на сиденье рядом с Сергеем и спрятал горящее лицо в мягкой подушке-креветке. — Ну всё, засмущал… Сергей тепло, по-домашнему усмехнулся, обнял его за плечи и притянул к себе, вдыхая знакомый запах его волос и чувствуя, как мелко дрожит его тело. — Не смущайся. Но микрофон, будь добр, положи на место. Хорошего понемножку. Басков нам не простит, если ты его перепоёшь в его же собственной машине. Саша Малиновский молча наблюдал за этой пасторальной идиллией. Затем он с философским вздохом долил себе в бокал остатки просекко. — Неделя будет долгой, — резюмировал он, обращаясь то ли к себе, то ли к золотым коронам на потолке. — Но, может быть, не такой ужасной, как я думал. По крайней мере, у нас есть своё радио.