écho de balle

***

Камин дышал жаром, но Элизабет всё равно мёрзла. Мёрзла так, как мёрзнут только мёртвые — или те, кто слишком долго притворялся мёртвым. Огонь лизал поленья, угли потрескивали, выбрасывая вверх снопы искр, но тепло не достигало её рук. Ладони оставались ледяными — она сжала их в кулаки, пряча дрожь. Ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы боли — хотя бы это было реально. Она сидела в глубоком кожаном кресле, вжавшись в спинку так сильно, что лопатки ныли. Кожа кресла была старой, потрескавшейся, пахла воском и чужими страхами. Элизабет чувствовала, как её позвоночник вдавливается в деревянный каркас — словно она пыталась провалиться сквозь него, сквозь пол, сквозь землю. Куда угодно. Только не смотреть на него. Не дышать одним воздухом. Не чувствовать, как её тело — предательское, глупое, живущее собственной жизнью — помнит тепло его рук. Пальцы помнили, как он гладил её запястья. Губы помнили, как он целовал уголки её рта. И это было пыткой похлеще любой, что он мог бы придумать. Напротив, развалившись в точно таком же кресле, сидел Джексон Фрост. Он не менялся. Или менялся — но в худшую сторону. Та же ленивая, хищная грация, когда каждый мускул расслаблен ровно настолько, чтобы в любой момент взорваться. Та же улыбка, от которой когда-то у неё подкашивались колени, а теперь сводило желваки — от ненависти? От страха? От чего-то третьего, что она отказывалась называть даже в мыслях. Он смотрел на неё так, будто она была его собственностью. Будто эти три года ничего не значили. Будто он ждал — терпеливо, как паук в центре паутины, — и она наконец пришла. В его позе не было ни капли напряжения. Нога закинута на ногу, пальцы переплетены на колене, локти на подлокотниках. Но глаза — глаза выдавали всё. Они были слишком живыми для такой расслабленной позы. Джек медленно провёл языком по верхней губе — широким, ленивым движением, от которого у неё внутри что-то перевернулось. Он поймал её взгляд и не отпускал. В глазах танцевали чертики. Маленькие, злые, голодные. Он смотрел так, словно мысленно уже раздел её — медленно, пуговица за пуговицей, — связал и приставил нож к горлу. И чёрт бы его побрал — она помнила этот взгляд. Она мечтала о нём по ночам, когда ненависть засыпала, а тело помнило. Когда она просыпалась с влажной простынёй и понимала: ей снился он. Всегда он. И никогда — никто другой. — Момент, — голос Иккинга прозвучал глухо, как приговор, разбивая напряжение. Элизабет не двинулась. Ноги стали чужими, налитыми свинцом. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле — так сильно, что наверняка он видит пульсацию на её шее. Иккинг кивнул, и в комнату бесшумно скользнула Астрид — высокая, напряжённая, как тетива арбалета. Она двигалась так тихо, что казалась призраком. Только лёгкий скрип паркета выдавал её присутствие. Она поставила перед Элизабет чашку чая. Тот самый, с бергамотом, который заваривала её мать. Запах ударил в нос — тёплый, цитрусовый, до боли знакомый. Запах кухни в парижском доме. Запах утра, когда Анна ещё была жива и смеялась за завтраком. Элизабет едва не задохнулась от нахлынувшего детства — такого далёкого, такого мёртвого. Она зажмурилась на секунду, прогоняя слёзы. Не здесь. Не при нём. — Возьми, — коротко бросила Астрид. Не просьба. Приказ. В её голосе не было жестокости — только холодная, безжалостная необходимость. Элизабет не взяла чашку. Она смотрела на Джека. Тот чуть склонил голову набок — совсем чуть-чуть, на те несколько градусов, что превращали взгляд из просто опасного в откровенно неприличный. Он изучал её, как изучают врага перед тем, как нанести удар — высматривая слабые места, точки входа. Или любовницу перед тем, как поцеловать — запоминая изгиб губ, тени под глазами, родинку у ключицы, которая всегда сводила его с ума. — Ты дрожишь, Лиззи, — сказал он тихо, почти ласково. Голос был низким, с хрипотцой — как будто он только что проснулся или не спал несколько суток. — Исчезни, — выдохнула она, но голос дрогнул. Предательски дрогнул. Она ненавидела себя за эту дрожь. За то, что он всё ещё мог заставить её краснеть одним словом. Джек улыбнулся шире. Улыбка тронула уголки его губ — и от этого жеста у неё внутри всё сжалось. Он встал. Медленно. Так медленно, что она успела рассмотреть каждое движение: как его пальцы разжались на подлокотнике, как мышцы плеч напряглись под тканью пиджака, как он выдохнул — долго, почти бесшумно. Он подошёл к ней крадучись, как волк, который не сомневается, что жертва никуда не денется. Остановился в шаге. Наклонился — так, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. Горячее, с запахом табака, виски и чего-то ещё — опасного, животного. Мускуса. Тестостерона. Того, от чего у неё пересыхало во рту. — А если нет? — прошептал он. Его губы почти касались её уха. — Что ты сделаешь? Укусишь? Элизабет вцепилась в подлокотники так, что костяшки побелели, а ногти оставили глубокие борозды в старой коже. Сердце колотилось где-то в горле — так сильно, что она боялась: он услышит. Он обязательно услышит этот бешеный ритм, который не подчинялся её воле. — Отойди, — сказала она. Но это прозвучало не как приказ. Как мольба. Как «пожалуйста, отойди, потому что если ты не отойдёшь, я сделаю что-то, о чём потом пожалею». Или не пожалею. Она не знала. Она вообще ничего не знала. Джек выпрямился, но не отошёл. Он смотрел на неё сверху вниз — и в этом взгляде было всё: собственническая жадность, голод, холодный расчёт и что-то ещё. То, что она боялась назвать даже в мыслях. То, от чего у неё перехватывало дыхание и горела кожа там, где его взгляд касался её. В комнате повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Слышно было, как потрескивают угли в камине, как где-то за окном ветер шевелит ветви деревьев, как Астрид медленно выдыхает — напряжённо, сдержанно. Элизабет медленно поднялась с кресла. Колени дрожали, ноги казались ватными, но она заставила себя выпрямиться. Ей нужно было движение. Нужно было пространство. Она сделала шаг в сторону — к стене, но не к той, что за её спиной. К боковой. Туда, где между камином и книжным шкафом был узкий просвет. — Не нужно, — сказала она, глядя прямо на Джека. Голос её звучал тихо, но твёрдо. — Не нужно, чтобы ты… чтобы ты вставал ко мне так близко. Я не хочу чувствовать себя в ловушке. Она сказала это — и тут же поняла, что он всё равно идёт. Не быстро. Не напористо. Он шёл так, словно у неё было время отступить. Словно давал ей выбор. Но каждый его шаг отсекал один из путей. Первый шаг — и она инстинктивно отступила к стене. Второй — и её плечо коснулось холодной штукатурки. Третий — и между ними осталось меньше вытянутой руки. Элизабет упёрлась лопатками в стену, чувствуя, как по позвонкам пробегает дрожь. Она не бежала. Она не могла. Ноги стали чужими. Джек остановился в полушаге. Достаточно далеко, чтобы она могла выдохнуть. Достаточно близко, чтобы каждый её вдох был пропитан его запахом. Он не прикасался к ней. Он вообще не поднимал рук. Он просто стоял — ровно, спокойно. Левая рука, которую он медленно поднял, легла на стену в десяти сантиметрах от её плеча. Не касаясь. Просто — обозначая границу. Правая рука повторила движение, замкнув пространство с другой стороны. Он не заключал её в ловушку — нет. Он создавал рамку. Контекст. Он говорил без слов: «Ты никуда не уйдёшь, пока мы не закончим». Элизабет замерла. Грудная клетка сжалась. Она могла бы нырнуть под его руку — он не стал бы её останавливать. Могла бы оттолкнуть — он бы отшатнулся. Но она не сделала ни того, ни другого. Потому что её тело, чёртово предательское тело, вдруг перестало хотеть бежать. Она смотрела в его глаза — и видела там не хищника, не палача. Она видела человека, который три года нёс на себе ложь. — Я не делаю тебе больно, — сказал Джек тихо. — Я просто стою здесь. — Слишком близко, — выдохнула она, но голос её не дрожал. Он был ровным. Слишком ровным для той бури, что творилась внутри. — А ты хочешь, чтобы я отошёл? — спросил он. Серьёзно. Без игры. Без той ленивой усмешки. — Скажи мне «отойди», Лиззи, — и я отойду. Честно. Никаких «но». Никаких игр. Элизабет молчала. Она чувствовала, как воздух между ними нагревается — не от камина, от напряжения. Как её собственное дыхание сбивается, когда она ловит себя на том, что смотрит на его губы. На то, как он чуть прикусил нижнюю — привычка, старая привычка. — Ты не хочешь, чтобы я отошёл, — сказал он, и это был не вопрос. Это было знание. — Не проверяй меня, — ответила она шёпотом. Он чуть склонил голову — и наклонился вперёд. Не касаясь. Просто — ещё на градус ближе. Так, чтобы его дыхание коснулось её щеки. Тёплое, прерывистое. — Я не проверяю, — сказал он. — Я спрашиваю. Ты можешь уйти в любую секунду. Прямо сейчас. Я уберу руки — и ты пройдёшь мимо. Никто тебя не держит. Он действительно убрал руки. Отступил на полшага. Разорвал рамку, которую только что создал. И в этот момент Элизабет поняла: вот что делает его опасным. Не сила. Не контроль. А эта способность — дать ей свободу и заставить её саму захотеть остаться. — Ты специально это делаешь? — спросила она, и в голосе прорезалась злость. — Делаешь вид, что отпускаешь. Зная, что я не уйду. Он улыбнулся. Той самой улыбкой — уголками губ. — А ты не уйдёшь? — Нет, — выдохнула она. И ненавидела себя за эту честность. — Не сейчас. — Вот видишь, — сказал Джек. И сделал шаг обратно. Но на этот раз — не восстанавливая ловушку. Просто встав рядом. Плечом к плечу. Смотря в огонь. — Я не держу тебя, Лиззи. Я просто… рядом. — Это хуже, — прошептала она. — Знаю. И они стояли так — бок о бок, в полуметре от стены, на которой он только что рисовал для неё границы, — и молчали. Напряжение между ними достигло той точки, где слова стали лишними. Где каждое дыхание было диалогом. Где отсутствие прикосновения было интимнее любого объятия. Джек сделал шаг назад, разрывая эту странную близость, но не возвращаясь в кресло — он остался стоять, прислонившись к каминной полке. Элизабет наконец смогла вдохнуть полной грудью, но не отошла от стены — осталась там, прижимаясь лопатками к холодной штукатурке. — Начинай, Иккинг, — бросила Астрид, садясь на подлокотник кресла. Ровно между ними и камином. Как стена. Как предохранитель. Иккинг откашлялся. Этот звук — сухой, хриплый, словно он прочищал горло от песка, — прозвучал в тишине как выстрел. Каждое слово давалось ему с кровью. — Анна не была невинной художницей, Элизабет. Твоя сестра… она была втянута в мир, о котором ты не догадывалась. И мир этот — английская мафия. Глава клана — человек по фамилии Рен. У него был сын, которого тоже звали Рен. Молодой, жестокий, привыкший получать всё, что захочет. И он захотел Анну. Элизабет замерла. Слова падали в тишину, как камни в колодец. — Рен-младший хотел на ней жениться. Не спросив её согласия. Он прислал сватов к вашим родителям. А твои родители… они тоже были в этой системе. Не скажу, что они стояли у руля, но они знали правила. И они согласились. Брачный контракт, приданое, дата венчания — всё обговаривалось за закрытыми дверями, пока Анна рисовала в своей мастерской. — НЕТ, — прошептала Элизабет, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Да, — сказал Джек. Он не двигался с места, но его голос стал жёстче. — Анна узнала об этом случайно — подслушала разговор отца с матерью. И она пришла в ярость. Она не хотела становиться трофеем для мафиозного выродка. Она сказала ему «нет» — публично, на глазах у его же людей. А когда один из его подручных, Майкл, попытался её схватить и увести, она выхватила у него нож и перерезала ему горло. На глазах у Рена. — Анна… убила человека? — голос Элизабет сорвался на шёпот. — Защищая себя, — жёстко сказал Джек. — И за это Рен поклялся, что она будет его женой, даже если ему придётся заковать её в цепи. — Кристофер, — вмешался Иккинг, — тот, кто был с ней рядом всё это время, узнал о намерениях Рена. И он озверел. Он хотел убить Рена сразу, своими руками. Но Джек… Джек узнал об этом от самого Кристофера — тот пришёл к нему как к другу и попросил помощи. Джек кивнул, не отводя взгляда от Элизабет. — Я организовал переговоры между Кристофером и Реном. Посадил их за один стол. Сказал: «Вы друг друга не убьёте, пока я здесь». И они не убили. Рен пообещал, что не тронет Анну силой. Кристофер пообещал, что не будет мстить. Это была ложь — с обеих сторон. Но тогда, в тот вечер, они разошлись. Элизабет смотрела на Джека, не дыша. — Зачем ты это делал? — спросила она. — Почему ты вообще влез в это? — Кристофер был моим другом, ты и сама помнишь — тихо сказал Джек. — Анна была твоей сестрой. А ты… — он запнулся. — Ты была той, кого я не хотел терять. — А сейчас? — выкрикнула Элизабет. — Сейчас меня похитил Рен младший? Это он всё устроил? — Всему своё время, — резко оборвала её Астрид. — Дай Иккингу закончить. Иккинг продолжил, и голос его стал тяжелее: — После переговоров Кристофер не успокоился. Он затаил злобу. Он хотел убить Рена — не из мести за Анну, а из уничтоженной гордости. А твои родители, Элизабет, они… они начали подготовку брачного процесса. Они уговаривали Анну, давили на неё, пугали последствиями для всей семьи. Они сказали ей: «Если ты не выйдешь за Рена, нас всех убьют». Она не сдавалась. Тогда они пригрозили, что убьют тебя. Элизабет почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Я… я не знала. Ничего этого не знала. — Твоя семья была в мафии, Элизабет, — сказал Иккинг, и в его глазах мелькнула жалость. — Твой отец, твой дядя, даже твоя мать — они все были частью системы. Они врали тебе с детства. Они врали про Анну, про Джека, про всё. Ты была для них… заложницей. Козырной картой. Чистой кровью, которую можно было выгодно выдать замуж. Но Анна не позволила. — А что же Кристофер? — прошептала Элизабет. — Кристофер вынашивал план убийства Рена, — сказал Джек. — Долго, тщательно. Я знал об этом. Я не мешал. Потому что если бы Рен умер, Анна была бы свободна. А твои родители — они бы просто нашли другого жениха, но это была уже другая история. Он замолчал, провёл рукой по лицу. — И однажды Кристоферу это почти удалось. Он перехватил машину Рена, застрелил водителя, ранил самого Рена — тяжело, в живот и в грудь. Рен упал в канаву, истекая кровью. Кристофер подошёл, чтобы добить, но приехала полиция. Кристофер ушёл, думая, что Рен мёртв. Но Рен выжил. Он выкарабкался. И он озверел. — Он решил, что это Анна подослала убийцу, — продолжил Иккинг. — Или что она хоть и не сама, но по её вине. И он поклялся отомстить. — Он пришёл к ней в мастерскую, — сказал Джек, и в его голосе появилась та самая незаживающая боль. — Не один — с двумя головорезами. Анна в тот вечер работала допоздна. Он запер дверь. Он говорил ей… он говорил, что она будет его женой, даже мёртвой. Она плюнула ему в лицо. Тогда он ударил её — так, что она упала на пол. Потом приказал держать её. Элизабет зажмурилась. Джек продолжал, и каждое слово было как удар плети: — Они связали её. Он сел на неё сверху. Он говорил: «Ты убила моего человека, ты чуть не убила меня. Теперь ты заплатишь». И он начал её душить. Медленно. Смотрел ей в глаза, пока она хрипела. Она царапала его руки — он не отпускал. Она попыталась крикнуть — он затянул верёвку на её шее. Не петлю — просто узел, который затягивается сам, если дёргаться. Она дёргалась. Он смотрел. А когда она обмякла, он сидел на ней ещё минуту, просто глядя в пустые глаза. В комнате стало тихо. Даже Астрид отвернулась. — Он не просто убил её, — сказал Иккинг. — Он хотел уничтожить всякую надежду. И он хотел, чтобы виновным выглядел кто-то другой. — Он подкинул на место преступления мою кровь и мои волосы, — сказал Джек. — У него были запасы — когда‑то я разбил стекло в его доме и порезал руку. Он сохранил осколки с моей кровью. А волосы… волосы он взял из моей расчёски, которую я оставил в доме Кристофера. Он всё спланировал. — Кристофер? — переспросила Элизабет. — Но ты сказал, он хотел убить Рена… — Кристофер ушёл в затишье после того, как Рен выжил, — сказал Иккинг. — Он испугался. Он спрятался. Он не знал, что Рен убьёт Анну. А когда узнал — было поздно. Он не стал ничего говорить, потому что побоялся, что его самого обвинят. А ДНК Джека была на месте преступления. И арестовали Джека. Элизабет разжала кулаки. На ладонях остались кровавые полумесяцы от ногтей. — Я думала… — прошептала она, глядя на Джека. — Я думала, что это ты. Моя семья… адвокаты показывали мне фотографии, документы, результаты экспертиз. Они говорили: «Он убил её, он монстр, он следующий убьёт тебя». Я верила им. Каждый день, каждый час, три года. Я верила, что ты убил мою сестру. По её щекам текли слёзы. — Я ненавидела тебя. Я проклинала тебя по ночам. Я хотела, чтобы ты сдох. А ты… ты был невиновен. — Не совсем, — тихо сказал Джек. — Я не убивал Анну. Но я позволил Кристоферу охотиться на Рена. Я не остановил его, когда мог. Я думал, что Рен заслуживает смерти. И я не смог защитить твою сестру. Этого я себе никогда не прощу. Элизабет смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. — А теперь, — сказал Джек, и его голос стал жалобным, почти умоляющим, — скажи мне, Лиззи. Ты только что сказала, что верила своей семье. Они убедили тебя, что я убийца. Они спасали тебя от меня. Так почему же ты сейчас не с ними? Почему ты не в их доме, не под их защитой? Почему ты здесь, со мной, с чудовищем, которое ты так ненавидела? Она замолчала, вытирая слёзы. — Джек, ты же знаешь и без меня, как я умерла. Меня они как Анну закопали в могиле. У меня больше нету имени. Я безликая художница, которая чудом избежала своей смерти. Я перестала быть собой. А теперь… я не знаю, кто я. Но я знаю, что не вернусь к ним. Никогда. — Они мертвы, — сухо сказал Иккинг. — Твой отец погиб при взрыве три года назад. Другой твой дядя — пропал при странных обстоятельствах после смерти твоей сестры. Твоя мать… она в бегах. Семья, которая тебя растила, больше не существует. Между ними снова пробежала искра. Элизабет чувствовала её физически — электрический разряд, от которого волосы на руках встали дыбом. Она смотрела на Джека — и в его глазах не было торжества. Была только усталость и та жалобная, незащищённая нотка, которую она никогда раньше не слышала. — Дядя, — прошептала она. — Он… он был единственным, кто… — Она запнулась, и вдруг её лицо исказилось. Не от боли — от воспоминания. — Нет. Нет, погодите. Он не «погиб при странных обстоятельствах». Он… он стрелял в меня. В комнате стало тихо. Даже угли в камине, казалось, перестали потрескивать. — Что? — голос Астрид прозвучал резко, хотя она сама не двинулась с места. — Я вспомнила, — сказала Элизабет, и её голос стал чужим, отстранённым. — Это было после того, как мне сказали, что Джек убил Анну. Я была в своей комнате. Дядя вошёл без стука. Он был пьян. Он сказал: «Ты — единственная, кто знает правду. Ты — угроза для всей семьи». Я попыталась убежать. Он выхватил пистолет. И выстрелил. В живот. Я упала. Помню, как пол был холодным. И очень много крови. Я думала — всё. Конец. Элизабет замолчала. Её трясло. — Но я очнулась в больнице. Белый свет. Запах антисептика. Надо мной склонилась девушка — совсем молодая, со светлыми волосами. Её глаза были льдисто-голубыми. Я спросила: «Кто ты?» Она не ответила. Только продолжила зашивать мою рану. Элизабет медленно повернулась к Астрид. — Это была ты. Я тогда не знала твоего имени. Но сейчас — узнала. Ты спасла мне жизнь. Астрид кивнула, не отводя взгляда. — Я не знала, кто меня привёз, — продолжила Элизабет. — Только потом, спустя годы, Иккинг рассказал: это он нашёл меня в доме дяди. Он услышал выстрел, ворвался в комнату, подхватил меня, истекающую кровью, и примчался сюда. К Астрид. Он рисковал всем. Если бы его поймали… — Меня бы убили, — спокойно сказал Иккинг. — Но я успел. Ты потеряла много крови, но Астрид — лучший хирург из всех, кого я знаю. Она вытащила тебя. — А после операции, — сказала Астрид, — твоя семья подменила труп. Нашли девушку со схожими чертами, сожгли её лицо кислотой, одела в твою одежду. Твои «похороны» были фарсом. Твоя семья хотела, чтобы ты исчезла навсегда. — Но я не исчезла, — сказала Элизабет. —Иккинг спрятал меня у Айзека. Она замолчала, сглотнула. — А потом начались покушения. Через полгода — на выставке. Пуля пролетела в двух сантиметрах от моей головы. Ещё раз — на парковке. Ещё раз — в подъезде, ножом. Я не знала, кто за этим стоит. Айзек сказал: «Единственный, кто может это узнать — Джексон Фрост». Я не хотела слышать его имя. Я кричала, что лучше умру. Но после четвёртого покушения, когда меня чуть не утопили в реке, Айзек очень сильно перепугался. И мы стали осторожнее выходить в свет. — Неделю назад, — тихо сказал Иккинг. — Я привел Джексона к нам. Я решил, что пора. Он не знал. Он думал, что ты мертва. Он чуть меня не придушил после озера. Когда он тебя только-только нашел и тут же чуть не потерял. Клянусь, я так дико перепугался за свою жизнь, когда Джек орал на меня за то, что я в тебе воспитал эту дикую живучесть. Элизабет посмотрела на Джека. Тот стоял, вцепившись в каминную полку так, что костяшки побелели. Его лицо было серым. Глаза — красными, не от слёз, а от той бессонной, жгучей боли, которая не проходит годами. — Ты думал, что я умерла, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Три года, — ответил Джек. Голос его звучал сломанно, как у человека, который только что узнал, что все его молитвы были услышаны — слишком поздно. — Три года я ходил на твою могилу. Я разговаривал с тобой. Я просил у тебя прощения — за то, чего не совершал. Я говорил, что люблю тебя, и думал, что ты слышишь меня из-под земли. А потом… Он запнулся, провёл рукой по лицу. — Ты все время была тут. В доме отца моего гребанного близкого друга, который молчал как удав. Иккинг, я до сих пор ненавижу тебя за это. Он замолчал. Элизабет видела, как трясутся его пальцы. — Я не мог говорить, когда увидел тебя в той комнате, — продолжил он. — Я стоял как вкопанный. Я смотрел на тебя и не верил. А ты подняла голову и сделала вид, что мы никогда и не были знакомы. Он поднял на неё глаза — и в них стояло такое отчаяние, такая благодарность и такая боль одновременно, что Элизабет показалось — сейчас он снова упадёт на колени. — Я не знала, — ответила она. — Я ничего не знала. — Теперь знаешь, — сказал Джек. И его голос дрогнул — окончательно, бесповоротно. — Теперь знаешь. Между ними повисла тишина. Но это была не та тяжелая, давящая тишина, которая была в начале вечера. Эта тишина была — хрупкой, как стекло. Как что‑то, что только начинает заживать. Астрид отвернулась к окну. Иккинг тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Джек сделал шаг. Один. Не хищный. Не крадущийся. А такой, будто он боялся спугнуть её. — Я люблю тебя, Лиззи, — сказал он. — Я любил тебя всё это время. Даже когда думал, что тебя нет. Даже когда стоял у твоей могилы. Я любил тебя. Элизабет не ответила. Она сделала шаг навстречу — сама. Сама, без его рук, без его рамок. Просто подошла и уткнулась лбом в его грудь, чувствуя, как он вздрагивает, как его руки обнимают её — осторожно, боясь сломать. Она плакала. Он — нет. Он только сжимал её всё крепче и крепче, будто боялся, что если отпустит — она снова исчезнет. Она посмотрела на пустое кресло, в котором совсем недавно сидел Иккинг. Теперь оно было пустым. — А теперь Айзека нет. Его убили на моих глазах. И я опять одна. Если не считать… — она перевела взгляд на Джека. Джек медленно, очень медленно, отпустил ее. В его глазах больше не было чертиков. Они были красными, опухшими, и в них стояло что‑то такое, от чего у Элизабет сжалось сердце. — Ты не одна, — сказал он. И голос его дрогнул — впервые за этот вечер дрогнул по‑настоящему, как у мальчишки, который потерял всё. — Мы здесь. Я искренне хочу, чтобы ты осталась с нами. Все эти годы, я молился всем богам, в которых не верю. Я просил только об одном — чтобы ты дышала. Чтобы твоё сердце билось. Чтобы ты просто жила, даже если возненавидишь меня после воскрешения. Он не прикасался. Просто смотрел сверху вниз — разбитый, сломанный, совершенно не похожий на того хищника, который сидел в кресле полчаса назад. Астрид и Иккинг переглянулись. Астрид молча вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Иккинг остался, но отвернулся к камину, давая им эту минуту — или минуту, или все минуты, которые они потеряли за три года. Потому что напряжение, которое висело в комнате, наконец рассыпалось. Осталось только то, что было всегда — под слоями лжи, под стенами, под кровью. Осталась только боль. И крошечный, хрупкий росток чего‑то, что когда-то называлось любовью.

***

Резиденция Джексона, Нормандия.

Резиденция стояла на скалистом берегу, в двадцати минутах езды от Довиля. Это был старый нормандский особняк из серого камня, с узкими стрельчатыми окнами и массивной дубовой дверью, которую, казалось, не взял бы таран. Внутри — никакого пафоса: грубая штукатурка, камины с резными порталами, полы из векового дуба, скрипящие под ногами. Библиотека в три яруса, оружейная комната в подвале и никаких лишних людей. Астрид перевезла её сюда через два дня после того разговора на крыше. «Здесь безопаснее, — сказала она, захлопывая дверь внедорожника. — Иккинг и Джек уехали по делам. Вернутся через пару дней». Элизабет не стала спрашивать, по каким делам. Она уже знала: такие люди, как Джек, не ездят по делам в командировки с ноутбуками и презентациями. Их дела пахнут порохом и кровью. Особняк стоял на краю скалы, как старый серый зверь, вцепившийся когтями в нормандский берег. Внутри было темно, тихо и пахло воском, книжной пылью и морем. Элизабет бродила по коридорам уже третий день, открывая двери, за которыми почти ничего не было: пара пустых спален, бильярдная с зачехлённым столом, ванная с позеленевшей латунной арматурой. Жилым казался только первый этаж — кухня, большая гостиная с камином, библиотека и комната, которую Астрид назвала «кабинетом». «Там не входи без него, — предупредила она. — Личные вещи». Элизабет не входила два дня. На третий — вошла. Дверь поддалась мягко, без скрипа. Комната оказалась не кабинетом, а мастерской. Маленькой, залитой светом из высокого окна, выходящего на море. Посередине — мольберт. В углу — стопки холстов, прижатых друг к другу, как беженцы в переполненной лодке. На стенах — рисунки, наброски, фотографии, приколотые кнопками к пробковой доске. Элизабет замерла на пороге, чувствуя, как пол уходит из-под ног. На доске, прямо перед ней, висела она. Нет, не та Элизабет, которая сейчас стояла в дверях — растрёпанная, в джинсах и свитере, с тёмными кругами под глазами. Другая. Та, что смеялась на террасе римского отеля три года назад, запрокинув голову, с бокалом просекко в руке. Рисунок был сделан углём, грубо, почти агрессивно — но он передавал этот смех, эту секундную беззаботность так точно, что у Элизабет перехватило горло. Она подошла ближе. Рядом — ещё один. Она и Джек на фоне Колизея. Он держит её за талию, она смотрит на него снизу вверх. Рисунок карандашом, мягким, почти нежным. Совсем другой стиль — не грубый, не нервный, а какой-то… влюблённый. Ещё. Она за работой — сидит на полу, перепачканная краской, с кистью в зубах. Контуры смазаны, торопливы, но поза узнаваема — она так любила рисовать, когда никто не смотрит. Только Джек смотрел. И запоминал. Она провела пальцами по краю рисунка, чувствуя под подушечками шершавую бумагу. Он рисовал её. Рисовал много, одержимо, как человек, который боится забыть детали. На одном листе — только её руки, лежащие на столе. На другом — профиль, подсвеченный закатом. На третьем — она спит, свернувшись калачиком на диване, укрытая пледом. Элизабет села на пол, прямо на холодные доски, обхватив колени руками. Смотреть на это было невыносимо — и невозможно оторваться. Потом она заметила холсты. Большие, стоящие в углу лицом к стене. Она подошла, осторожно перевернула первый. Картина. Та самая, с аукциона в Америке, которую она продала за пару часов до смерти Айзека — последнее, что написала до того, как мир рухнул. Она помнила каждую деталь: как смешивала синий с серебряным, как искала нужный оттенок для теней, как плакала над этой картиной, потому что чувствовала, что прощается с чем-то. Джек купил её и хранил здесь, в этой комнате, лицом к стене — видимо, боялся смотреть. Или, наоборот, смотрел слишком часто. Элизабет перевернула второй холст. Её портрет — масло, плотное, тяжёлое, написанное с той болезненной прямотой, когда художник не боится показать недостатки. На портрете она выглядела старше, уставшей, с каким-то надломом в глазах. Этот портрет она не заказывала, не позировала. Значит, он написал его по памяти — или по фотографии. Третий холст. Четвёртый. Пятый. Все они были о ней. Её лицо, её руки, её тень. В разных техниках, с разным настроением — от нежности до отчаяния. Один рисунок был выполнен не карандашом, не углём, а словно шариковой ручкой — нервные, ломаные линии, почти конвульсивные. На нём была запечатлена сцена в парке: они сидят на скамейке, она кормит голубей, он смотрит на неё. Линии сбивались, дрожали, местами продавливали бумагу — словно рука, рисовавшая это, едва сдерживалась, чтобы не разорвать лист. «Художник не может не рисовать, — подумала Элизабет. — Даже когда больно. Особенно когда больно». Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встал Рим. Они гуляли по ночному городу, пили джелато на ступенях Испанской лестницы, целовались под мостом через Тибр, где, по легенде, встречались влюблённые. Джек тогда смеялся — громко, непринуждённо, совсем не так, как теперь. Он рассказывал ей о картинах Караваджо, водил её в церкви, где висели его полотна, и шептал на ухо: «Видишь, какой свет? Это не искусство, это одержимость. Как я тобой». Она открыла глаза и увидела Астрид. Та стояла в дверях, скрестив руки на груди, и молча смотрела. Не с осуждением — с каким-то пониманием. — Я не должна была здесь быть, — сказала Элизабет, не вставая с пола. — Но я… — Он не запрещал, — перебила Астрид, входя в комнату. — Он вообще редко что запрещает. Он просто… прячет. А это не одно и то же. Она села на корточки рядом, взяла один из набросков — тот, где Элизабет спит, — и покачала головой. — Знаешь, он никогда никого не рисовал, — сказала Астрид. — Кроме тебя. Иккинг говорит, это началось ещё в академии. Он мог часами сидеть, штриховать твой портрет, а когда его спрашивали, кто это, он не отвечал, лишь продолжал рисовать свою "незнакомку". Элизабет взяла другой рисунок — тот, что шариковой ручкой. Провела пальцем по продавленной бумаге. — А это когда он сделал? — После того, как ты «умерла», — тихо сказала Астрид. — Он почти ничего не рисовал целый год. А потом нашёл этот старый набросок — и начал обводить его снова и снова. Передавливал бумагу, рвал, склеивал. Иккинг хотел выбросить, но Джек сказал: «Оставь. Это всё, что у меня есть». Элизабет сглотнула ком в горле. — Мне нужно рисовать, — сказала она. — Сейчас. Пожалуйста, Астрид. Я не могу просто сидеть и ждать. Астрид кивнула, встала. — В гостиной есть бумага и уголь. И карандаши. Я принесу. Через десять минут Элизабет сидела в кресле у камина с большим листом бумаги на коленях. Рядом, на полу, разлёгся Рус — огромный пёс с серебристо-серой шерстью, похожий на северного волка. Он положил голову ей на ноги и время от времени вздыхал, как человек. Иногда он поднимал морду, смотрел на неё влажными янтарными глазами, и Элизабет казалось, что он спрашивает: «Где хозяин? Почему так долго?» Она гладила его по загривку, и это успокаивало их обоих. Она рисовала. Не себя, не его — лес. Тот самый лес из проданной картины, но иначе. Не лунный, а предрассветный. Первые лучи, пробивающиеся сквозь кроны. Дорожка, уходящая вверх, к свету. С каждым штрихом она вспоминала. Анну — ту, настоящую, не ту, которую ей нарисовали предатели. Анна тоже любила рисовать. Они вместе ездили на этюды в Венсенский лес, сидели на пледах, пили какао из термоса и спорили, как правильно передать цвет осеннего клёна. Анна говорила: «Красный должен быть живым, как кровь. Иначе это просто краска». Потом воспоминания перекинулись на художественную академию. Их первую встречу с Фростом. Он сидел в заднем ряду, рисовал не гипсовую голову, а её — она тогда зашла в класс по ошибке. Он сказал: «Не уходи. Ты ловишь свет». Она покраснела. Он улыбнулся. Так всё началось. Рус заворочался, прижимаясь к ней. Элизабет машинально почесала его за ухом. — Ты красиво рисуешь, — сказала Астрид. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела на лист. — У тебя лёгкая рука. Не как у Джека. Он давит, рвёт бумагу, когда злится. А ты — как будто гладишь. — Он хороший художник, — тихо сказала Элизабет, не отрываясь от рисунка. — Просто… ему не хватало терпения. Когда он учился в академии, ты бы знала, сколько раз он хотел оттуда уйти. И каждый раз его останавливала Анна. К выпускному он возненавидел это занятие. Но рисовать не перестал. В то лето после выпуска, они увлеклись экспрессионизмом и рисовали его днями на пролет на крыше в моем родительском доме. — Он говорил тебе почему? — спросила Астрид. — Он говорил мне многое, — ответила Элизабет, и кончик угля дрогнул в её руке. — Только я не всегда слушала. А когда начала слушать — было уже поздно. Астрид замолчала. Рус вздохнул во сне и зашевелил лапами — видимо, бежал за кем-то. День тянулся медленно. Элизабет рисовала почти без перерыва — лес, потом море, потом портрет Анны, потом снова лес. Астрид приносила чай, еду, но ела Элизабет плохо — кусок не лез в горло. Она чувствовала пустоту внутри, которую мог заполнить только один человек. И его не было. Она ловила себя на том, что прислушивается к звукам за окном. Каждый шорох ветра, каждый крик чайки заставлял её сердце биться чаще. Она представляла, как открывается дверь, как он входит — усталый, злой, но живой. И каждый раз, когда никто не входил, пустота становилась глубже. По ночам ей снились его руки. Не лицо, не голос — именно руки. Широкие ладони с длинными пальцами, испачканные краской. Как они держали её за талию. Как гладили по щеке. Она просыпалась в темноте, чувствуя на коже след от этих прикосновений, и не могла заснуть снова. На седьмой день она почти перестала рисовать. Сидела в библиотеке, глядя на одну страницу, и водила карандашом по бумаге, не оставляя следа — грифель сломался, а она не заметила. Астрид заходила, молча ставила чашку с чаем, уходила. Рус лежал у ног и тихо поскуливал во сне. Ночь. Два часа. Тишина, которую можно резать ножом. И вдруг — звук. Сначала она не поверила. Думала, показалось. Но Рус уже вскочил, навострив уши, и низко зарычал — не угрожающе, а скорее встревоженно-радостно. Потом за окном вспыхнул свет фар, заметался по стенам библиотеки, и Элизабет услышала — мотор. Глухой, мощный рёв внедорожника. Скрежет гравия под колёсами. Хлопок двери. Она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Астрид вышла в коридор — наверняка тоже услышала. Голоса: Иккинг, что-то короткое, хриплое. Потом второй — тише, глубже. Джек. Элизабет не могла пошевелиться. Сидела, вцепившись в подлокотник кресла, и слушала, как её тело наполняется чем-то горячим, почти болезненным. Облегчение? Страх? Она не знала. Знала только, что сейчас, через несколько секунд, увидит его. И боялась, что не выдержит. Шаги приближались. Мимо библиотеки. Она выглянула в щель между дверью и косяком. Он шёл медленно, тяжело опираясь на стену. Футболка — чёрная, но на боку темнело влажное пятно. Левую руку держал неестественно прямо, будто боялся пошевелить. Даже в полумраке она заметила, как он бледен. Джек не зашёл к ней. Не остановился. Прошёл мимо, в свою комнату, и толкнул дверь плечом. Элизабет выдохнула, встала. — Иди, — сказала Астрид, возникшая в проёме. Она тоже смотрела в ту сторону. — Он дурак, сам не справится. Она вошла без стука. Не потому, что хотела его удивить. Просто руки не слушались — она забыла, что нужно стучать. Коридор тонул в полумраке, сердце колотилось где-то в горле, и она не могла заставить себя сделать вдох. Джек сидел на краю кровати, спиной к ней. Ссутулившись, уронив голову, он пытался стащить футболку через голову. Левая рука висела плетью, правая дрожала — ткань только мялась, цеплялась за что-то, не поддавалась. Каждое его движение было медленным, точно он преодолевал невидимое сопротивление. — Чёрт, — выдохнул он. Голос — хриплый, севший, как будто он не пил несколько часов. Или кричал. Она подошла. Остановилась в шаге. Он не обернулся, но она увидела, как напряглись его плечи — резко, до треска в мышцах. Он знал, что она здесь. По запаху. По дыханию. По тому, как скрипнула половица под её босой ногой. — Дай, — сказала она. — Не надо, — ответил он, не поворачиваясь. Голос — глухой, отстранённый. — Я сам. — Я вижу. Он резко обернулся. Взгляд — колючий, злой, но не на неё — на себя. На свою беспомощность. На дрожащие руки, которые отказывались слушаться. — Лиззи… — Фрост, — перебила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, и этот страх не имел ничего общего с опасностью. — Засунь свою гордость куда следует, и дай тебе помочь. Он смотрел на неё несколько секунд. Тяжело. Исподлобья. Она видела, как ходят желваки, как он сжимает челюсть, борясь с желанием отказаться. Потом усмехнулся — той самой кривой, усталой усмешкой, которая не касалась глаз. — О, — протянул он. — Ты уже раздеваешь меня. Быстро мы перешли на следующую стадию. Она закатила глаза, но внутри кольнуло — не от раздражения, от того, как он это сказал. С лёгкой издёвкой, за которой прятал боль. И ещё что-то — напряжение, которое не имело отношения к ранам. — Заткнись и подними руки. Он подчинился. С трудом, но поднял. Она встала между его коленями — так близко, что чувствовала жар его тела через одежду. Взялась за край футболки с обеих сторон и осторожно потянула вверх. Ткань прилипла к ране, и она услышала, как он зашипел — коротко, сквозь зубы. Его пальцы вцепились в простыню. — Я аккуратно, общаю, — сказала она, отделяя материю пальцами. Кончики касались его кожи — горячей, влажной. Он терпел. Молча. Только желваки ходили ходуном, и на лбу выступила испарина. Его дыхание стало чаще. Она чувствовала, как под её пальцами напрягаются мышцы живота — инстинктивно, неконтролируемо. Когда футболка наконец слезла, она отбросила её в сторону и увидела. Грудь. Синяки — свежие, фиолетово-чёрные, как грозовые тучи. Длинный порез от ключицы до соска — неглубокий, но рваный, похоже, от удара чем-то острым. На боку — ещё один, глубже, там ткань была влажной, почти мокрой. И плечо — вывороченное, с огромным кровоподтёком, рука явно вывихнута, а потом вправлена. У неё перехватило дыхание. Не от страха — от бешенства. От того, что он снова вернулся разбитым. От того, что она не могла это остановить. — Садись ровно, — сказала она, отворачиваясь к аптечке. — И не дыши. Она работала быстро. Антисептик, пинцет, гемостатическая салфетка. Пальцы дрожали, но она не позволяла себе смотреть на его лицо. Только на раны. Только на то, что можно зашить, заклеить, забинтовать. Джек молчал. Но она чувствовала его взгляд — тяжёлый, прожигающий. Он смотрел на её руки, на то, как они касаются его кожи, и от этого касания у неё самой перехватывало горло. Каждый раз, когда её пальцы проходили по краю раны, он вздрагивал — не от боли. От чего-то другого. — Как Иккинг? — спросила она, чтобы отвлечься. — Жив. Царапина, не в счёт, — ответил он хрипло. — Рен подготовился. Четверо. Мы троих убрали, четвёртый сбежал. — А ты, как обычно, заслонил собой. Любишь же ты геройствовать, Фрост. — А ты дай мне мотивацию этого не делать. Она не ответила. Закончила с порезом на груди, перешла к боковой ране. Пришлось наклониться ближе — так близко, что она чувствовала жар его тела. Запах крови, пота, йода. И чего-то ещё — того, от чего у неё кружилась голова. Мускуса. Опасности. Джека. Её волосы упали вперёд и коснулись его лица. Он втянул воздух — резко, как от удара. — Ты специально? — прошептал он. — Что именно? — спросила она, не поднимая глаз. — Дыши. Она замерла на секунду. Потом продолжила — но теперь каждое движение давалось с трудом. Пальцы скользили по его рёбрам, натягивая бинт. Она чувствовала, как под её ладонями бьётся пульс — частый, сильный, живой. Она закрепила бинт. Поправила пластырь. И только тогда поняла, что не может выпрямиться. Она стояла между его коленями. Её лицо — в нескольких сантиметрах от его. Она видела каждую ресницу, каждую трещинку на губах, капельку крови у уголка рта. Его дыхание коснулось её щеки. Горячее. Рваное. С запахом табака и той особой горечи, которая появляется, когда человек долго терпит боль. Элизабет подняла голову. Он смотрел на неё. Не отрываясь. Глаза — не усталые, не мутные. Острые, как лезвие, и в них горело то, что она боялась назвать даже в мыслях. Притяжение. Многолетнее, запретное, выжженное ложью и временем — но живое. Она не могла вдохнуть. Воздух между ними стал вязким, как мёд. Каждый миллиметр пространства звенел, как струна перед тем, как лопнуть. Она чувствовала тепло его губ, хотя они не касались. Чувствовала, как под его кожей бьётся адреналин — и её собственный пульс отвечал ему, синхронно, как эхо. — Джек, — выдохнула она. — Нам не стоит… Он не слушал. Он смотрел на её губы. Не отрываясь. Она видела, как его зрачки расширились, заполняя радужку, как напряглись мышцы шеи — туго, до боли. Он сдерживался. Из последних сил, потому что обещал себе не трогать, не давить, не просить. Потому что знал: если он начнёт, то не сможет остановиться. Но обещания рассыпались, когда она наклонилась так близко, когда её пальцы касались его кожи, когда он слышал её дыхание — прерывистое, как после бега. — Лиззи... — прошептал он. Голос сел до хрипоты. Она не успела ответить. Он взял её за затылок — здоровой рукой, крепко, но не грубо, — и притянул к себе. Не рывком, а плавно, как будто давал ей последний шанс отстраниться. Она не отстранилась. Их губы встретились. Сначала — тихо. Почти невесомо, как будто он пробовал на вкус, не ошибся ли. Она чувствовала, как дрожат его губы — от усталости, от боли, от того, что он не верил, что это происходит. Его дыхание смешалось с её, тёплое, частое. А потом — всё рухнуло. Он углубил поцелуй, прижимая её к себе с такой силой, что она услышала, как он застонал — там, где бинты касались ран. Но он не отпустил. Наоборот, вцепился пальцами в её волосы, запутался в них, притягивая ещё ближе. Его губы стали жёсткими, требовательными, почти отчаянными. Он целовал её так, будто задыхался — будто она была воздухом, а он слишком долго был под водой. Элизабет не могла думать. Не могла дышать. Только чувствовать. Его язык скользнул по её нижней губе, и у неё подкосились колени. Мир сузился до его губ, до его рук, до того, как сильно бьётся его сердце — через повязки, через её ладони. Она вцепилась в его плечи — в здоровое, чтобы не сделать больно, — и ответила. Не нежно. Так же отчаянно, так же голодно. Три года. Три года ненависти, лжи, ночных кошмаров. Три года она убеждала себя, что он чудовище. А теперь целовала его, и он пах кровью и йодом, и это был самый правильный запах в мире. Она почувствовала, как его рука скользнула по её спине, прижимая к себе — так сильно, что затрещали швы на бинтах. Он целовал её так, будто хотел выпить до дна, будто боялся, что в следующую секунду она исчезнет. Им стало не хватать воздуха.Она оторвалась первой — резко, как от жаркого пламени. Губы горели. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра треснут. Она смотрела на него, тяжело дыша, и видела, как его глаза — потемневшие, почти чёрные — блуждают по её лицу, запоминая каждую чёрточку. Его грудь ходила ходуном. На лбу выступила испарина — не от боли. Джек не отпустил. Его лоб прижался к её лбу. Оба дышали сбивчиво, хрипло, как после долгого бега. Их дыхание смешивалось, горячее, влажное. — Останься, — прошептал он. Голос — сломанный, чужой. — Пожалуйста. Не уходи сегодня. — Джек… — Я не сделаю тебе больно — Его пальцы сжали её плечи, не давая отстраниться. — Просто… не хочу оставаться один. Она видела его лицо так близко, что могла рассмотреть каждую трещинку на губах, каждую морщинку у глаз, которых раньше не было. Три года. Они оставили следы и на нём. И под ними, глубоко, что-то тлело — то, что она когда-то называла любовью. — Джек, — тихо сказала она. — Я правда думаю нам не стоит. Он молчал, глядя на неё. Его пальцы на её плечах чуть ослабли, но не ушли. — Рен, — сменила тему Элизабет. — Зачем он напал на меня? Зачем держал в плену? Я не понимаю. Анна мертва. Я не имею к этому миру никакого отношения. Джек закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была не усталость — тяжесть. Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил тихо, почти шёпотом: — Он узнал тебя. — Что? — Рен. Он узнал тебя по глазам. Вы похожи — не лицами, чем-то другим. Движениями. Смехом. Он запомнил тебя. А когда Анна умерла, его бешенство… оно не ушло. Оно только росло. Ему было мало одной смерти. Он хотел… не мести. Что-то другое. Он хотел убить всех, кто ей дорог. В том числе и тебя. Но тебя охраняли. А затем и похоронили. Шанс был упущен. Но видимо на одной из ваших выходок в свет с Айзеком, он тебя опознал. Поверь, Лиззи, если увидеть твои яркие глаза, то их не забыть никогда. Джек сглотнул, провёл рукой по лицу. — Он нашёл тебя. Следил. Узнал, где ты живёшь, где работаешь, с кем встречаешься. И когда понял, что ты — её сестра, та самая девушка. Он решил, что ты должна принадлежать ему. Не как жена — как… напоминание. Как игрушка. Он хотел сломать тебя так же, как сломали его. Элизабет почувствовала, как кровь отливает от лица. — Он держал меня в плену потому что… — Потому что ты напоминала ему Анну, — жёстко сказал Джек. — Твой голос, твои глаза, то, как ты вскидываешь голову, когда злишься. Он хотел, чтобы ты стала её заменой. Живой куклой, которую можно мучить и которая никогда не умрёт, потому что уже мертва внутри. Он замолчал, давая ей время переварить. — Он бы убил тебя, — продолжил он тише. — Не сразу. Сначала сломал бы окончательно. А потом — убил. Но Иккинг нашёл его убежище. Мы ворвались туда через два часа после того, как тебя привезли. Если бы опоздали ещё на полчаса… — Он не договорил. Элизабет смотрела на него расширенными глазами. — Ты искал меня все эти дни? — Я искал тебя, потому что все еще люблю тебя, — сказал он просто. — А Рена… я убью. Когда-нибудь. Медленно. В его голосе не было угрозы. Была констатация факта. Элизабет знала: он не шутит. Повисла тишина. Только море шумело за окном, да где-то в доме скрипнула половица — Астрид, наверное, пошла спать. Рус за дверью коротко вздохнул и замолчал. Джек откинулся на подушку — осторожно, потому что болели рёбра, — и посмотрел на неё устало, но без той колючести, что была в начале вечера. Только что-то тёплое, почти уязвимое. — Ложись, — сказал он. — Пожалуйста. Она колебалась секунду. Потом кивнула. Стянула джинсы (оставшись в длинной футболке), положила телефон на тумбочку. Легла рядом — поверх одеяла, на спину, глядя в потолок. Сердце всё ещё колотилось, но уже не от страха. Джек повернулся на бок — здоровым, правым плечом, — и притянул её к себе. Нежно. Не так, как целовал — не отчаянно, не голодно. Как в старые времена, когда они лежали в её парижской квартире, и он обнимал её сзади, утыкаясь носом в волосы. Тогда она смеялась и говорила, что он похож на кота. А он отвечал: «Я просто не могу насытиться твоим запахом». Сейчас он сделал то же самое. Его рука легла на её талию — поверх ткани, не подлезая под неё. Он придвинулся ближе, так, чтобы не задеть раненый бок. Уткнулся лицом в её волосы — зарылся в них, как когда-то. Глубоко вдохнул — запах яблок, скипидара и моря. Тот самый, который искал в других женщинах и не находил. Элизабет чувствовала его дыхание — тёплое, ровное, на затылке. Чувствовала, как медленно расслабляются его мышцы, как уходит напряжение, которое, казалось, было въевшимся в кости. Как его пальцы на её талии перестают дрожать. — Лиззи, — прошептал он уже сквозь сон. — Спокойной ночи. Она молчала. Но её рука накрыла его пальцы, лежащие на её животе, и сжала. Через минуту его дыхание стало глубоким и спокойным. Он уснул. А она лежала с открытыми глазами в комнате, пахнущей йодом и кровью, и думала: как странно устроена жизнь. Три года она ненавидела этого человека. А теперь слушала, как бьётся его сердце — через одеяло, через ткань, через все стены, которые она построила. И это сердце, такое сильное и живое, билось ровно — впервые за много дней без боли. За окном шумело море. Рус, оставшийся в библиотеке, вздохнул во сне. А в комнате наконец-то стало тихо — той тишиной, которая бывает только между двумя людьми, пережившими ад и всё ещё дышащими.

***

Элизабет не заметила, когда сон пришёл. Он укутал её медленно, как тёплый плед, — не резко, а исподволь, пока она слушала дыхание Джека и смотрела на полосы лунного света на полу. Ей снилась Бельгия. Не та, что мелькает за окнами поезда — серая, деловая, скучная. Другая. Летняя, зелёная, с холмами, которые кажутся ирландскими, и воздухом, пахнущим свежескошенной травой и яблоками. Воспоминание было ярким, как цветное стекло на солнце. Ей снова семнадцать. Волосы длинные, светлые, падают на плечи. Она стоит на крыльце старой фермы, переделанной под летний дом, и смотрит, как солнечный свет пробивается сквозь кроны вековых дубов. Рядом — Анна. Смеётся, запрокинув голову, потому что Кристоф только что уронил корзину с клубникой в траву. Красные ягоды раскатились по зелени, как капли крови. Кристоф чертыхается, но без злобы, и Анна хохочет ещё громче. Джек сидит на перилах крыльца, в старой выцветшей футболке, с карандашом за ухом. Ему двадцать, но он уже тогда смотрел на неё так, будто она была единственным источником света. Она помнит этот взгляд — тяжёлый, прожигающий, от которого у неё слабели колени. — Лиззи, иди сюда, — говорит он, похлопывая по перилам рядом с собой. — Посмотри, какой закат. Она садится рядом. Плечи касаются. Его рука лениво обвивает её талию — как само собой разумеющееся, как будто всегда там была. Она чувствует тепло его пальцев даже через тонкую ткань платья. Сердце колотится где-то в горле, но она делает вид, что смотрит на горизонт, где солнце окрашивает небо в оранжевое и розовое. — Красиво, — выдыхает она. — Очень, — отвечает он, но смотрит не на закат, а на неё. Анна и Кристоф возятся внизу, собирают ягоды в траву, перебрасываются шутками, смеются. Их голоса доносятся приглушённо, как музыка издалека. А Элизабет и Джек сидят на крыльце, и она чувствует, как его рука скользит чуть выше, её пальцы переплетаются с его, и этот момент — такой простой, такой невозвратимый — кажется ей вечностью. Они гуляли по холмам. Ели клубнику прямо с кустов. Купались в озере, вода была тёмной и холодной, а потом грелись у камина и слушали, как Кристоф играет на старой гитаре, а Анна поёт. Джек сидел рядом с Элизабет на продавленном диване, и под пледом их пальцы снова переплетались. Никто не знал. Никто не видел. Элизабет прислонялась головой к его плечу и чувствовала, как его сердце бьётся — ровно, сильно, в такт её собственному. В тепле его дыхания, в запахе дыма от камина и чего-то такого родного, что у неё щипало глаза, она засыпала тогда по-настоящему. Впервые в жизни. Во сне она чувствовала то же самое. Не глазами — кожей. Пальцами. Дыханием. Как его рука сжимает её талию (во сне — на перилах крыльца, наяву — на кровати). Как его грудь вздымается ровно и сильно, а сердце стучит — глухо, уверенно, как прибой. Она прижималась к нему спиной, чувствуя, как он большой и тёплый, как эта теплота разливается по её телу, прогоняя трёхлетний холод. В тепле его рук, в стуке его сердца ей стало легче. Впервые за три года она не боялась. Не ждала удара. Не вздрагивала от каждого шороха. Она просто спала. И видела Бельгию, солнце, клубнику на зелёной траве и Анну — живую, смеющуюся, с ягодным соком на губах. Утро пришло не сразу. Сначала серый свет просочился сквозь тяжёлые шторы, лёг на пол полосами, похожими на шкуру зебры. Потом за окном закричали чайки. Потом море, стихшее к рассвету, снова зашумело — глухо, ритмично, как дыхание спящего зверя. Элизабет открыла глаза. Она всё ещё лежала на боку, прижатая к груди Джека. Его рука тяжело лежала на её талии — не сжимала, но держала крепко, на грани между сном и явью. Её спина чувствовала тепло его тела даже через одеяло и две футболки. Его дыхание — ровное, глубокое — шевелило волосы на её затылке. Она замерла. Не дышала. Потом осторожно, по миллиметру, попыталась приподняться. Она хотела уйти незаметно. Не потому, что жалела — а потому, что боялась утра. Боялась, что когда он проснётся, стена между ними вернётся. Что он снова станет колючим, чужим, недосягаемым. Что ночь была ошибкой. Она уже успела приподняться на локте, высвобождая талию из-под его руки, когда он проснулся. Не резко. Без вдоха, без дрожи. Просто — его пальцы сжались на её талии, не давая уйти. И она почувствовала, как он притянул её обратно — сильнее, чем лежал до этого. — Джек, — прошептала она, замирая. Он не открыл глаза. Но его рука уже обвила её, прижимая к нему, и его дыхание стало осознанным — ровным, но не сонным. Он прижал её к себе с той собственнической, усталой нежностью, от которой у неё перехватило дыхание. — Не уходи, пожалуйста, — прошептал он. Голос — хриплый, со сна, но слова прозвучали не как вопрос, а как приговор. Элизабет не двигалась. Чувствовала, как его ресницы касаются её затылка, как его губы почти прижаты к её волосам. — Джек, — повторила она. — Как думаешь, где сейчас Кристоф? Она спросила это не потому, что хотела говорить о Кристофе. А потому, что боялась тишины. Потому что тишина была слишком громкой. Потому что в тишине она слышала только своё сердце — и его, бьющееся в унисон. Джек открыл глаза. Посмотрел в потолок — серый, с лепниной, трещиной в углу. Она чувствовала, как его взгляд ушёл вверх, как он собирается с мыслями. — Честно? — сказал он, и в голосе появилась та самая ленивая, усталая усмешка. — Я думаю, он давно затаился где-то на островах у Антарктиды. Сидит там, пьёт свой виски, смотрит на пингвинов и не вылезает. — Ты так в этом уверен? — Нет, — ответил он просто. — Но другого ответа у меня нет. Кристоф — трус. Он бьёт из-за угла. Прямо в лицо он не пойдёт. А после той засады, где мы его поцарапали, он уйдёт в нору надолго. Элизабет замолчала. Потом спросила тише, почти в стену: — А что с Реном делать будешь? Джек молчал несколько секунд. Она чувствовала, как напряглись его мышцы — там, где бинты касались ран. Как его дыхание стало глубже. — Любовь моя, — произнёс он наконец. И в этом слове — старом, почти забытом обращении, которым он называл её в счастливые времена, — было столько горечи и нежности одновременно, что у неё защипало в носу. — Ты же знаешь ответ. Он поцеловал её в висок — долго, невесомо, касаясь губами кожи так легко, будто боялся оставить след. Она закрыла глаза. — Я страдал все эти годы без тебя, — прошептал он ей в волосы. — Я нашёл тебя. Я не дам ему тебя забрать. И он поплатится за то, что причинил тебе боль. В комнате снова стало тихо. Но это была не та тяжелая, давящая тишина, как прошлой ночью. Другая. Утренняя. Светлая. За окном кричали чайки, море шумело, и где-то внизу Астрид гремела посудой — начался новый день. А Элизабет всё лежала в руках Джека, и впервые за долгое время не хотела никуда убегать.