После мрака

Пять лет спустя. Наоя в бешенстве зашёл в дом Годжо, ведя за собой упирающегося мальчишку. Какая наглость. Какая дерзость. Кровь Дзэнина бурлила в венах, будто под градусом. Мегуми и так многое позволяли, но выносить его откровенное хамство он совершенно задолбался. — Ваш сопляк совсем перестал меня слушаться! Это всё ваше дурное влияние и вседозволенность! – Наоя с силой швырнул подросшего Мегуми, а тот не сдержал равновесия и рухнул в ноги своих опекунов. — Эй, полегче, – хищно улыбнулся Сатору и оба встали перед ребёнком, загораживая его от Дзэнина. Сугуру стоял так, будто готовился атаковать. – У тебя подход, как у твоих стариков, вот он и не слушается. Мегуми поднялся и сказал: — Я был не прав, извини, дядя. Наоя вздёрнул острый подбородок. — Дерзить будешь вот этим вот, — он раздражённо кивнул на опекунов. – А ко мне относись со всем уважением, тебе ясно? – Ясно, – Фушигуро закатил глаза. Наоя грозно поглядел на него, будто уже видел в нём соперника, но это всё ещё был Мегуми. Просто Мегуми. Приёмный сынок Сатору Годжо. Родной сын Тоджи. Наоя помнил, как когда-то считал Тоджи неудачником, заранее призирая его за слабость, но слабостей у Тоджи не было и ребёнок его отличился. Наоя, в отличии от остальных, всё-таки осознал, что Тоджи уникален, но не думал, что его сын тоже станет таким... Способным. Янтарные глаза Наои бликовали, когда он смотрел на Мегуми за чужими спинами. Мальчик рос с сильным, непрогибаемым характером, уже готовым давать отпор. Таким его воспитывал Сатору Годжо. Удобный ребёнок - это, конечно, хорошо, но Годжо было необходимо, чтобы Фушигуро был способен защитить себя и людей вокруг себя. *** Периодически по вечерам, они собирались втроём в баре и, сидя за стойкой, безучастно пялили в телевизор, распивая пиво и, иногда, что-то покрепче. – Тебе не кажется, что ты слишком предвзято относишься к Мегуми? — заговорил Сугуру, обращаясь взглядом к Дзэнину. Наоя упёрся локтями в стол и уронил подбородок на сцепленные пальцы. — Я всего лишь хочу, чтобы он подчинялся старшим, а он вообще никого не уважает. Никакой субординации. Это ваше упущение! — Ты просто хочешь почувствовать свою власть над ним, – Сатору придвинулся к нему поближе и снял очки, отложив их в сторону. — Не переживай, ты всё ещё главный и никакой невоспитанный подросток этого не изменит. — Не нужна мне власть над ним, мне нужна дисциплина! — Хм, — Сатору задумался. – Ты такой напряжённый, Дзэнин. Всегда напряжённый, может тебе не хватает... — он приблизил своё лицо к лицу Наои и улыбнулся, находясь в сантиметре от его губ. – Спокойствия? Наоя отвернул от него. Находится так близко с Годжо - это тупо кощунство. Сугуру пригубил из стакана, прикрывая рвущуюся наружу ухмылку. Ему было интересно наблюдать за этой провокацией и, ещё интереснее, как далеко это всё могло зайти. — Что? Я тебя смущаю? – даже при приглушённо, ненавязчивом освещении, глаза Годжо влажно мерцали, как разбавленная акварель. – Нет, кажется я, всё ещё тебя раздражаю. – О, нет, Годжо, – мягко заговорил Наоя и янтарная радужка вспыхнула, словно отблеск закатного солнца, заходящего за горизонт. – Ты не просто меня раздражаешь, я тебя ненавижу. Сатору улыбнулся ещё шире. – Понимаю. Сугуру выразительно приподнял бровь. — И откуда взялась такая личная неприязнь? — Просто я убил Тоджи Фушигуро, вот он и бесится, — признался Сатору. У Гето отвисла челюсть. – Дзэнин, ты серьёзно злишься из-за этого? Наоя промолчал, затем взглянул на подвешенный телевизора. Владелец любил смотреть футбол и в голове его сформулировалась нечёткая, пьяная мысль. — Ну, смотри, вот есть твоя любимая команда за которую ты болеешь, восхищаешься ею, подражаешь, гордишься её успехами, как своими и, вот, настаёт момент, когда твоя команда окончательно и бесповоротно проигрывает... — Мы сейчас футбол обсуждаем? — почесал затылок Сатору. — Не знал, что ты фанат. — За кого болеешь? — подхватил Сугуру, но, в отличии от товарища, он быстро понял, что к чему, просто решил не признаваться. Наоя в бешенстве хлопнул ладонью по барной стойке, привлекая внимание немногочисленных посетителей. — Вы совсем тупые? Ну как вам обоим объяснить... Ну, допустим, айдолы? Знаете таких? — Не люблю попсу, — равнодушно пожал плечами Годжо. — Я знаю, кто такие айдолы, – щёлкнул пальцами Гето. — Подожди, ты хочешь сказать, что Фушигуро для тебя - айдол? — Нет, блять, он моя футбольная команда! — Так, я не понял, причём тут футбол и айдолы? — снова заговорил Годжо. — Просто у меня был по жизни моральный ориентир, — объяснил Наоя севшим голосом, решив отойти от своих неудачных метафор. – Я считал его сильнейшим, до сих пор считаю, пусть он и мёртв. Огонь в глазах Наои погас, оставив на дне зрачка тлющий огонёк. — Он и есть сильнейший, – согласился Сатору. — Просто не надо было переходить мне дорогу. Сугуру промолчал, глядя на Дзэнина. Он понимал его чувства. Та самая потеря, меняющая всё в твоей жизни. Оно ощущается, как падение в чёрную бездну у которой нет дна. И такая жизнь, всё равно, что смерть. Наоя осунулся и сказал: – Ты был прав, можно было помешать ему стать тем, кем он стал. Но кто бы его поддержал? Была у него женщина, да всплыла и он вслед за ней, — Наоя седлал глоток и вздохнул. – Помню ты сказал, что достаточно одного человека, чтобы помешать родиться чудовищу... Но одного человека недостаточно, нужна семья. Наоя вспомнил мелкого Мегуми и снова вздохнул, потому что понял, что реально относится к мальчишке с опаской, с недоверием, потому что у Мегуми были все те привелегии, в том числе и безусловная любовь близких людей. Всё то, чего не было у его отца. Сатору сдвинул брови и ободряюще постучал того по спине. – Не думал, что ты тоже можешь излагать мудрые мысли. Дзэнин устало протёр ладонями лицо. Кажется он был слишком честен, а раскрывать душу перед кем-то было не в его правилах. Ему было достаточно общаться сугубо по делу, но Годжо, как всегда, лез туда, куда не просят. – Ты бы хотел всё исправить? – зачем-то спросил Гето. – Нет, – мотнул головой Дзэнин. – Что сделано, то сделано. Остаётся смириться и жить дальше. И это был здоровый подход, которого так не хватало Гето, но дело было в другом: говорить - это одно. И Наоя говорил, но всё ещё учился жить в мире без своей любимой футбольной команды. Тяжело, когда не за кого болеть и не на кого ровняться. Ещё раз взглянув на Годжо, затем на Гето, он усмехнулся и осознал: его чувства ещё более уродливые, убогие и жалкие, чем у этих двоих... Они хотя бы оба живы, а Дзэнину только и остаётся нести чёрный траур до конца дней своих по человеку, которым всегда наслаждался лишь на расстоянии. *** Сугуру расчёсывал свои волосы, стоя перед зеркалом и не заметил, как к нему подкрался Годжо, обнявший его поперёк живота. Его голова упала ему на плечо, а дыхание обожгло кожу. – Не знаю, как бы я жил, если бы оказался на его месте, – произнёс Сугуру. — С большим трудом. — И все эти годы, он молчал об этом. — Ну, он намекал, – усмехнулся Сатору. — Ходил вокруг да около, но, кажется, сейчас ему стало проще говорить об этом. Раньше я и слова выдавить не мог, приходилось угадывать. – Да, с годами всё притупляется, но не так, как будто этого не было, а, словно, в тебе больше не осталось сил сожалеть, хотя раньше, казалось бы, боль всегда находила ресурс, чтобы он мог её неустанно чувствовать. Сатору смежил веки и обнял Гето так, чтобы сейчас он мог чувствовать только его. *** – Учитель, — вяло позвал Мегуми, присев на циновку рядом с Сатору. — А? — так же вяло откликнулся Сатору и, не снимая своих тёмных очков, повернул голову в сторону Фушигуро. – Помнишь я спросил, какого это, – Мегуми почесал затылок. — Убивать. — Не-а, – зевая, протянул Годжо. — И что я ответил? – Что легко. Вы же имели в виду не с моральной точки зрения, верно? – Чего? – нервно улыбнулся мужчина. – Я никогда не рассматривал этот вопрос с точки зрения морали. Мегуми запрокинул голову и взглянул на низкие облака, заслоняющие голубое небо. На фоне неуёмно стрекотали цикады. – Ну, если подумать о морали, – продолжил Сатору. — Тут уж либо ты, либо тебя. Мегуми кивнул. Ответ его вполне устроил. – Бездельники, – прокомментировал Наоя, высокомерно взглянув на Годжо с мальчишкой. — Это так вы тренируетесь, м? – Мы отдыхаем, принесёшь водички? – сказал Годжо. Наоя напрягся, как кошка, которую дёрнули за хвост. – Я тебе не прислуга. – Так я по-дружески прошу. – Мы не друзья! – рявкнул Дзэнин. Мегуми скучающе подпёр щеку. Перепалки этих двоих всегда его забавляли, ведь вывести дядю из себя не составляло особого труда. Он был несдержанным, вспыльчивым и эмоциональным, полня противоположность учителя. – Ну и ладно, не очень-то и хотелось, – отмахнулся Годжо. Плечи Дзэнина опустились и он присел рядом, как всё ещё неприрученный зверь, изо всех сил старающийся не прогнуться воле настойчивого человека. — Хорошая погодка, — Сатору откинулся на спину и положил руки под голову. — Обычная, как и всегда, – фыркнул Наоя. – Цени момент, – лаконично изрёк маг с шестиглазым жаворонком. – Жизнь никогда не будет так прекрасна, как сейчас. Мегуми взглянул на дядю, но тот молчал, будто ему не о чем было говорить с учителем Годжо. Они стабильно общались уже больше пяти лет, но так и не сблизились. Наладилось у них почему-то и Фушигуро искренне не понимал причину. «Как-то Мегуми спросил у дяди: – У тебя, вообще, есть люди, на которых тебе не плевать? И у Наои были такие люди, но ни одного из них он не стремился оберегать и защищать, сами справятся, ну или не справятся. Это уже не его проблемы. – Есть один человек, на которого мне пока что не всё равно, — тогда Дзэнин приподнял подбородок мальчика указательным пальцем, на губах его красовалась безжалостная ухмылка, а янтарная радужка переливалась, будто капля солнечного света в стакане с чернилами. — Я тебе дорог? – недоверчиво уточнил Фушигуро. — Скорее не ты, а память о... – Наоя вдруг потемнел лицом, осёкся, задумался. – О?.. – Мегуми требовал продолжения, хоть и знал ответ, но хотелось услышать подтверждение. Сложно было поверить, что эгоистичные люди способны на привязанность, а если и способны, то выражать её будут сомнительным образом. — Да какая тебе разница? – встал в позу Наоя. Он отстранился, пытаясь защитить свою раненую душу. Дядя тогда так ничего и не ответил, упрямо оберегая и лелея свою уязвимость. Подавляя и запихивая её в себя как можно глубже, рассчитывая, что она разложится в нём на атомы.»