Скажи это прямо

После того вечера всё изменилось почти незаметно. Никто не признался. Никто ничего не назвал. Но между ними будто исчезла последняя безопасная дистанция. Теперь это чувствовалось во всём. Во взглядах, которые задерживались слишком долго. В паузах посреди обычных разговоров. В прикосновениях, которые уже невозможно было назвать случайными. И хуже всего — Маринетт наконец начала отвечать. Не словами. Гораздо опаснее. Сначала это были мелочи. Когда Адриан приобнимал её за плечи, она больше не отстранялась. Наоборот — едва заметно прижималась ближе. Будто проверяла, заметит ли он. Он замечал. Ещё как. И после этого весь день ходил потерянный. Потом она стала касаться его сама. Ладонью по рукаву, когда хотела привлечь внимание. Плечом к его плечу. Пальцами, задержанными на его запястье на секунду дольше нужного. Каждый такой жест был почти пыткой. Потому что раньше только он пытался подступиться ближе. Теперь она будто открыла ответный огонь. И делала это с пугающим спокойствием. Адриан начал терять контроль. Медленно. Красиво. Опасно. Он уже не мог вести себя как раньше. Не мог делать вид, что это просто флирт. Потому что это давно было не флиртом. Это было желанием. Однажды после занятий они сидели вдвоём в пустом классе, делая вид, что занимаются проектом. На деле почти не работали. Маринетт что-то писала. Адриан смотрел. Опять. — Ты снова смотришь, — тихо сказала она. — Ты снова замечаешь. Она улыбнулась. Но не отвела глаз. И в этой маленькой паузе было больше напряжения, чем в целой неделе. Адриан вдруг наклонился ближе. Слишком близко. Маринетт не отступила. Наоборот. Осталась. Сердце у него почти сорвалось. — Ты специально это делаешь? — выдохнул он. — Что именно? — Сводишь меня с ума. Она чуть наклонила голову. — А получается? — Ты не представляешь насколько. И это прозвучало слишком честно. Слишком близко к признанию. Но снова — не оно. После этого Маринетт стала ещё жестче в своей игре. Иногда будто специально дразнила. Если он обнимал — прижималась сильнее. Если наклонялся к уху — не отворачивалась. Если ревновал — будто тихо наслаждалась. И Адриан видел это. Она знала. Знала всё. И всё равно заставляла его идти дальше. Хуже всего были моменты, когда она вдруг становилась нежной. Не игривой. Нежной. Как-то вечером они шли домой, и внезапно пошёл дождь. Адриан машинально притянул её под навес. Слишком близко. Её дыхание у подбородка. Его рука всё ещё на её талии. И вместо того чтобы отстраниться… Маринетт прижалась. Совсем немного. Но этого хватило. Адриан замер. — Ты сейчас издеваешься? Она тихо спросила: — Почему? — Потому что ты знаешь, что со мной делаешь. Она подняла глаза. — А ты? — Что я? — Ты знаешь, что делаешь со мной? У него будто остановилось сердце. Потому что это было почти признание. Почти. Но она опять ускользнула. Как всегда. После этого он уже не мог вести себя спокойно. Ревность стала острее. Флирт — почти отчаянным. А желание услышать от неё хоть что-то прямое сводило с ума. Но Маринетт упрямо держала линию. Пусть скажет. Пусть сорвётся. Пусть первым. На перемене он сидел рядом с ней так близко, что их колени касались. Маринетт делала вид, что читает. Адриан — что дышит нормально. Получалось плохо. Он вдруг тихо сказал: — Ты жестокая. — Почему? — Потому что знаешь. — Что именно? Он наклонился к самому её уху. — Что я тебя хочу рядом со мной постоянно. Книга чуть не выпала из её рук. Но она только шепнула: — Всё ещё намёки. Он прикрыл глаза. Почти мучительно. — Ты сведёшь меня с ума раньше, чем я признаюсь. — Тогда признавайся быстрее. И ушла. Оставив его в полном эмоциональном развале. Но в тот вечер случилось хуже. Или лучше. Когда он провожал её домой, она вдруг остановилась первой. Посмотрела на него долго. Слишком мягко. Подошла ближе. Совсем близко. И впервые сама коснулась его щеки. Легко. Как будто пробуя. Адриан не дышал. — Это за что? — почти шёпотом. — За старания. И улыбнулась. Потом ушла. А он остался стоять как человек, которому только что сломали психику. Той ночью он понял страшное. Он уже не добивается её. Он пропадает. Окончательно. И если скоро не скажет прямо — либо сорвётся, либо поцелует её раньше слов. А возможно — и то, и другое.