They don't know 'bout us /(Они ничего не знают о нас)

Глава 3

            Утро следующего дня началось для Тэхёна с сигнала внутреннего будильника, который сработал в тот же момент, что и всегда, поскольку система в модуле зафиксировала окончание цикла сна и плавно увеличила освещённость от ночной темноты до утреннего мягкого света. Тэхён открыл глаза, несколько секунд смотрел в потолок, и понял, что спал хуже обычного: сон был прерывистым, он помнил какие-то обрывки образов, увиденных вчера, которые не складывались в последовательность, и проснулся с ощущением, будто не отдыхал.             Он сел на кровати, свесил ноги на пол и провёл ладонями по лицу, разгоняя остаточное состояние между сном и бодрствованием. Потом встал, прошёл в ванную, включил воду. Душевой поддон наполнился тёплой водой, и Тэхён стоял под струёй дольше обычного, он не хотел продлить удовольствие, просто его мысли медленно переключались с режима сна на режим бодрствования, и он не торопил этот процесс. Вода текла по лицу, по шее, по плечам, смывая то, что нельзя было увидеть или потрогать.             Тэхён выключил душ, вытерся полотенцем и вышел из ванной. На нём ничего не было, но он не чувствовал ни неловкости, ни желания прикрыться. В модуле не было никого, кто мог бы на него смотреть. Тэхён никогда не понимал, почему в других мирах, о которых рассказывали в информационных фильмах, люди прятали свои тела. Тело для него было просто механизмом, который нужно содержать в чистоте и работоспособности и ничего больше. Он прошёл к шкафу босиком, по подогреваемому полу, оставляя за собой влажные следы, которые исчезали через несколько секунд. Открыл раздвижные дверцы из матового стекла, достал из нижнего ящика простые трусы — мягкие, почти неощутимые на теле. Надел их, не торопясь, потом достал уличную одежду: брюки и рубашку того же оттенка, что и всегда. Движения были автоматическими, внимание было занято вчерашними находками в подвале. Картинки с людьми в яркой одежде, журналы с семью парнями, листовки с призывами, странные фотографии, от которых внутри возникало что-то, чему у него не было названия.             Он вышел в коридор, и автоматические двери модуля закрылись за ним с тихим шипением. Коридор был пуст, только светлые стены и пол, и тишина, нарушаемая редкими шагами где-то вдалеке. Тэхён направился к лифту, и когда он уже подходил к нему, дверь модуля Чонгука открылась, и сосед вышел в коридор. Они встретились взглядами, и Тэхён заметил что-то необычное в лице Чонгука, но не мог сразу определить, что именно. Чонгук выглядел так же, как всегда: та же одежда, та же осанка, то же нейтральное выражение лица с чуть приподнятыми уголками губ. Но что-то было иначе. Тэхён посмотрел внимательнее, и его внимание зафиксировало, что взгляд Чонгука стал каким-то другим. Не более пристальным и не более рассеянным, а просто иным, будто за ним стояло что-то, чего раньше не было. Будто Чонгук смотрел не просто на Тэхёна, как смотрят на другого гражданина при встрече в коридоре, а видел что-то ещё, что находилось за его лицом.             «Усталость, — подумал Тэхён. — Или всё же травма головы, тот вчерашний удар о косяк мог повлиять на восприятие». Он отвёл взгляд и вошёл в лифт, Чонгук вошёл следом, и они встали по разные стороны кабины, как всегда, соблюдая дистанцию. Лифт спустился на первый этаж, двери открылись, и они вышли в коридор, ведущий к пищеблоку. В столовой было так же, как всегда: те же столы, те же стулья, привинченные к полу, та же раздаточная линия у дальней стены. Тэхён взял поднос, подошёл к раздаче, и сотрудник пищеблока положил на поднос стандартный завтрак: что-то похожее на кашу серого цвета, стакан тёплой воды с минералами и небольшой квадрат белковой массы. Тэхён прошёл к свободному столу, сел и начал есть.             Он поднёс ложку ко рту, положил кашу на язык, и в следующий момент его тело отреагировало так, как никогда раньше. Вкус был тем же, что и всегда,  у него не было другого слова для описания, кроме как «обычный», потому что он не знал других вкусов, но текстура показалась ему неприятной. Слишком однородной, слишком мягкой, слишком... он не мог подобрать определение. Просто в тот момент, когда каша коснулась нёба, у него возникло желание не глотать, а выплюнуть. Он не сделал этого, конечно, потому что такое поведение было бы отклонением от нормы и привлекло бы внимание камер. Он проглотил, но следующую ложку взял уже с осторожностью, будто проверяя, повторится ли ощущение.             Оно повторилось, и снова, и снова. Тэхён продолжал есть, потому что так было положено, организм нуждался в питании, и не было причины останавливаться. Но внутри возникло лёгкое напряжение, которого раньше не было во время еды. Еда всегда была просто едой, она не вызывала ни приятных, ни неприятных ощущений, была необходимостью. А сейчас она вызывала что-то, что он мог назвать только словом «дискомфорт», хотя и не был уверен, что это слово точно описывает его состояние.             Он поднял взгляд от подноса, чтобы отвлечься, и его взгляд встретился со взглядом Чонгука, который сидел через один стол от него. Чонгук смотрел прямо на него, и в этом взгляде было что-то, чего Тэхён никогда раньше не видел. Ему показалось, что Чонгук понимает что-то, что происходит у Тэхёна внутри, будто он знает, что Тэхёну неприятна еда, он сам чувствует то же самое. Тэхён задержал взгляд на лице Чонгука на несколько секунд дольше, чем это было принято при случайном зрительном контакте в столовой. Он искал подтверждение или опровержение своей догадке, но лицо Чонгука было нейтральным, уголки губ чуть приподняты, никаких признаков того, что он испытывает что-то необычное. Только взгляд был другим.             Он первым отвёл взгляд и сосредоточился на еде, доедая быстро и стараясь не обращать внимания на неприятные ощущения. Утилизировал остатки, поставил поднос на стойку и вышел из столовой. Чонгук вышел следом, но они не обменялись ни словом, ни жестом. Просто разошлись в разные стороны на выходе из здания: Тэхён направился к остановке, чтобы ехать на работу, Чонгук пошёл в другую сторону, в медицинский сектор.             По дороге на электростанцию Тэхён сидел в электробусе, смотрел в окно на бежевые стены зданий, на ровные линии улиц, на граждан, которые шли по своим делам, сохраняя дистанцию друг от друга, и думал о том, что с ним происходит. Травма головы, полученная во время землетрясения, возможно, вызвала какие-то изменения в работе его организма. Изменилось восприятие вкуса и текстуры пищи. Изменилось восприятие взгляда другого человека. Возможно, это были первые признаки СЭП, но он не мог этого знать наверняка. Он решил пока не обращаться в медицинский блок, понаблюдать за своим состоянием ещё день-два, и если оно ухудшится или появятся другие симптомы, то  сообщить. Это было логичное решение, основанное на оценке рисков: если это временное последствие травмы, то обращение в медицинский блок приведёт к ненужным проверкам и, возможно, корректировке дозы препарата, что отнимет время. Если это СЭП, то обращение всё равно не изменит исхода, только ускорит его.             На работе Тэхён переоделся в комбинезон, прошёл на своё место в зале управления, проверил показатели на пульте, всё было в норме. Начальник смены кивнул ему, когда они встретились в коридоре, и Тэхён кивнул в ответ. Никаких дополнительных заданий не было, никаких нештатных ситуаций не ожидалось, обычный рабочий день. Но мысли Тэхёна не были на работе, они были там, внизу, под землёй, за стеллажом, в тёмном коридоре и в маленьких комнатах с коробками. Он снова и снова возвращался к тому, что видел: яркие картинки с людьми, которые улыбались широкими улыбками, обнимались, танцевали. Журналы с семью парнями, у которых были разноцветные волосы и краска на лицах. Листовки с призывами свергнуть что-то, объединить что-то, книги с картинками и без. Странные фотографии обнажённых тел, которых он не понимал, но не мог забыть.             И каждый раз, когда он думал об этом, внутри него возникали ощущения похожие на слабую дрожь и тепло внизу живота. Тэхён не понимал, что это, ни в одной инструкции, ни в одном учебном пособии не описывалось такое состояние. Ни один информационный фильм не предупреждал о таких ощущениях. Но как ни странно он не чувствовал страха или тревоги, только любопытство, которое не исчезало, а, наоборот, становилось сильнее с каждым часом. Ему нужно было понять, узнать, что ещё лежит в тех коробках, какие ещё тайны хранит этот подвал. И чем больше он думал об этом, тем сильнее становились дрожь и тепло.             Он решил сегодня не спускаться вниз, ему нужно было успокоиться, привести мысли в порядок, дать себе время обработать то, что он уже увидел. Если он спустится снова сейчас, в таком состоянии, когда его внимание постоянно возвращается к этим картинкам, он может сделать что-то необдуманное. Может оставить следы, забыть придвинуть стеллаж обратно или попасться кому-нибудь на глаза. Нет, лучше подождать, хотя бы до завтра.             Он сидел за пультом, смотрел на графики, но видел перед собой не цифры и линии, а лица семерых парней с разноцветными волосами. Тот, которого звали V, с пепельно-голубыми волосами и серьгой в виде маленькой луны, он показался ему особенно необычным. Тот, которого звали Jimin, с розовыми волосами и ярко-красными губами, его внешность казалась гармоничной. Того, которого звали JK, с серебристыми волосами и серьёзным выражением лица, хотелось увидеть снова. Они смотрели на него с глянцевых страниц, и Тэхён не мог отвести от них внутреннего взгляда.             К концу рабочего дня дрожь в груди почти прошла, тепло в животе стало слабее, но не исчезло полностью. Тэхён переоделся, сел в электробус, доехал до жилого блока, поднялся в лифте на третий этаж, прошёл по коридору к своему модулю. Тэхён коснулся сенсорной панели своей двери, вошёл внутрь, переоделся в домашний комплект и лёг на кровать. Умиротворяющая музыка лилась из динамиков, мягкий свет струился с потолка, но Тэхён лежал на спине, смотрел в потолок и думал: о картинках, журналах, странных фотографиях, о взгляде Чонгука за завтраком, о том, что еда теперь кажется ему неприятной.             О том, что внутри него происходит что-то, чему у него нет названия и о том, что делать. Следующие два дня ничем не отличались от того, который Тэхён запомнил по утреннему взгляду Чонгука и неприятной текстуре завтрака. Он просыпался по сигналу внутреннего будильника, принимал душ, одевался, спускался в пищеблок, ел то, что давали, стараясь не обращать внимания на то, как пища ощущается во рту, ехал на работу, сидел за пультом, возвращался в модуль, ложился на кровать, закрывал глаза, и открывал их снова. Порядок не нарушался, расписание соблюдалось, никаких отклонений, которые мог бы зафиксировать Спектр, не происходило.             Но внутри него изменения были ощутимы. Они с Чонгуком встречались в коридоре каждый день, потому что их ритмы были синхронизированы четырьмя годами жизни в соседних модулях. Тэхён замечал, что взгляд соседа изменился ещё сильнее, чем в первый раз. Чонгук смотрел на него дольше, чем следовало, и как-то иначе: он задерживал взгляд, будто рассматривал. Не скользил глазами по лицу, как делают граждане, когда фиксируют необходимую информацию о другом человеке: кто это, из какого сектора, нет ли видимых отклонений, а именно рассматривал. Как будто лицо Тэхёна было объектом, требующим изучения.             И это вызывало у Тэхёна что-то. Он не мог назвать это словом, потому что у него не было слова для такого состояния. В информационных сводках, в учебных пособиях, в инструкциях по поведению в общественных местах нигде не описывалось, что должен чувствовать гражданин, когда другой гражданин смотрит на него дольше обычного. Но внутри у Тэхёна возникало лёгкое смещение: внимание фиксировалось на этом факте, сердце билось чуть чаще, чем обычно, и появлялось напряжение, которое не проходило сразу, а оставалось на несколько минут, постепенно затихая.             «Волнение», — подумал Тэхён, хотя и не был уверен, что это слово точно описывает его состояние. В учебных материалах слово «волнение» использовалось для описания состояния перед важным событием: например, перед экзаменом или перед первой рабочей сменой, но оно всегда было нейтральным, почти лишённым смысла. Сейчас же это слово казалось ему более подходящим, чем когда-либо. Но он не мог проверить, правильно ли он его использует, потому что не с кем было это обсудить, и не было способа сравнить своё состояние с состоянием другого человека.             Чонгук действительно рассматривал Тэхёна, он заметил это в себе на второй день после землетрясения, когда они вместе вышли из лифта на третьем этаже и разошлись по своим модулям. Чонгук остановился у своей двери, коснулся сенсорной панели, но не вошёл сразу, а задержался на пороге и посмотрел вслед Тэхёну, который шёл дальше по коридору. И в этот момент он понял, что смотрит на спину соседа не так, как смотрел раньше. Спина была просто частью тела, которая указывала на то, в каком направлении движется гражданин. Сейчас же он заметил, что его взгляд задерживается на развороте плеч Тэхёна, на том, как ткань рубашки ложится на лопатки, на том, как он ровно ставит ноги при ходьбе, без лишних движений, но почему-то это привлекало внимание.             Чонгук вошёл в свой модуль, закрыл дверь, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Он попытался проанализировать, что с ним происходит, потому что анализ был единственным инструментом, который у него оставался. Тревога, которая появилась несколько недель назад, никуда не делась. Неудовлетворение вкусом еды появилось ещё раньше, может быть, месяц назад, и с каждым днём становилось чуть заметнее. Он уже привык к тому, что еда вызывает у него лёгкое отвращение, хотя он и не позволял себе называть это слово вслух даже в мыслях. Но теперь добавилось новое чувство, связанное с Тэхёном.             Чонгук открыл глаза и прошёл к кровати, сел на край. Он подумал о лице соседа, и тут же заметил, что его сердце забилось быстрее. Он специально вызвал в памяти образ Тэхёна: ровная линия бровей, глаза с чуть опущенными внешними уголками, прямой нос, линия челюсти, которая не была острой, но и не слишком мягкой. Он никогда раньше не рассматривал лица граждан: одинаковое нейтральное выражение, одинаковые приподнятые уголки губ, одинаковая гладкая кожа без дефектов. Но лицо Тэхёна вдруг показалось ему не таким, как у всех.             Его глаза… Чонгук попытался описать их словами, но не смог подобрать точных определений, кроме того, что они были необычной формы. Не круглые и не узкие, а какие-то... гармоничные. Это слово пришло ему в голову, и он задержался на нём. Такими же гармоничными были и другие черты: линия скул, форма губ, расстояние между глазами и носом. Всё вместе складывалось в картину, вызывающую у Чонгука реакцию, которую он не мог контролировать. «Красивый» — подумал он, и это слово показалось ему правильным, хотя он никогда раньше не использовал его по отношению к другому человеку. В школе их учили, что красивыми могут быть вещи, которые сделаны аккуратно, с соблюдением пропорций. Красивым мог быть механизм, у которого все детали подогнаны друг к другу без зазоров. Красивым мог быть график, на котором линия нагрузки шла ровно, без скачков. Но чтобы лицо человека было красивым, такого в учебных материалах не было.             Чонгук попробовал проверить, не ошибся ли он. Он вышел в коридор в тот день, когда знал, что граждане с их этажа будут возвращаться с работы примерно в одно время. Он стоял у своей двери, делая вид, что проверяет сенсорную панель, и смотрел на лица проходящих мимо граждан. Ни одно из них не вызвало у него той же реакции. Лица были обычными, ничего особенного. Тогда он вернулся в модуль и снова вызвал в памяти лицо Тэхёна, и снова его сердце забилось быстрее, и снова возникло то же ощущение, которое он не мог назвать.             Он заметил, что иногда, когда они оказывались в одном помещении: в столовой, в коридоре, в лифте, у него возникало желание подойти к Тэхёну и заговорить. Не потому, что было что сказать, или правила предписывали общение, а просто, чтобы быть рядом, слышать его голос. Чтобы его лицо было не в памяти, а перед глазами. Это желание было настолько необычным, настолько чуждым всему, что Чонгук знал о себе. И самое ужасное было в том, что он хотел коснуться Тэхёна. Провести пальцами по его руке, может по плечу, или по лицу. Чонгук не знал, что именно он хотел бы сделать, но знал, что ему нужно прикоснуться к Тэхёну. Это желание было сильным, оно возникало где-то в кончиках пальцев и распространялось по рукам, по груди, по всему телу. Оно было сильнее, чем желание подойти и заговорить, почти непреодолимым.             «Что это?» — спрашивал себя Чонгук, но не находил ответа. Причин для такого желания не было. Тэхён был его соседом, гражданином V301290, они жили рядом четыре года, и раньше Чонгук не испытывал ничего подобного. Тэхён не изменился внешне, он не начал вести себя иначе. Ничего не произошло, что могло бы объяснить эту перемену. Но теперь Чонгук с трудом старался держать себя в руках. Он сжимал пальцы в кулаки, когда видел Тэхёна в коридоре. Он отводил взгляд, когда они оказывались в лифте вместе. Он садился за другой стол в столовой, если это было возможно, не зная, сколько ещё сможет это контролировать. Таблетки, которые он взял из лаборатории, помогали с тревогой, делая её слабее, но они не помогали с тем, что он чувствовал по отношению к Тэхёну.             Тэхён решил, что его состояние связано с теми вещами, которые он нашёл в подвале. Логика была простой: до того как он спустился в техническое помещение и обнаружил проход за стеллажом, он не испытывал ничего необычного. Если он не будет туда ходить, если перестанет думать о том, что там лежит, всё должно вернуться в норму. Он принял это решение на второй день после землетрясения и старался ему следовать. Он не спускался в подвал, даже старался не думать о той комнате с коробками, переключал внимание на рабочие задачи, но мысли возвращались. Они возвращались снова и снова, и каждый раз, когда они возвращались, дрожь в груди становилась чуть сильнее, а тепло в животе — чуть заметнее.             К концу второго дня Тэхён заметил, что его состояние изменилось. Он стал чаще обращать внимание на вещи, на которые раньше не обращал. Например, на бежевый цвет стен, который был везде. Теперь он замечал, что этот цвет с лёгкими оттенками был единственным, который он видит, и это вызывало у него лёгкое раздражение. Слово «раздражение» пришло в голову само собой, и Тэхён удивился, потому что раньше никогда не использовал его. Раньше он не смотрел на одежду граждан, она была просто маркером сектора. Теперь он замечал, как ткань лежит на телах, как движется при ходьбе, как один и тот же покрой сидит по-разному на разных людях. Это не имело значения, не несло полезной информации, но его внимание фиксировало это.             Текстура еды по-прежнему вызывала неприятные ощущения, но теперь к ним добавилось то, что он начал замечать, как еда пахнет. Раньше он не обращал на это внимания, теперь запах стал отдельным ощущением, и Тэхён обнаружил, что он ему не нравится. Запах был каким-то... пресным, безликим. Он не мог бы описать его точнее, но знал, что этот запах вызывает у него желание отвернуться.             К концу третьего дня Тэхён уже не мог отрицать очевидное. То, что с ним происходило, не было случайным последствием травмы головы, которые длятся три дня и не ослабевают, а, наоборот, становятся заметнее. То, что с ним происходило, было описано в информационных сводках. Те же симптомы: изменение восприятия привычных вещей: еды, цветов, запахов. Появление реакций на других людей: внимание к их лицам, к их взглядам. Возникновение ощущений, которым нет названия, у него появились: дрожь, тепло, напряжение. И невозможность контролировать своё внимание.             СЭП.             Инфекция, которой боялись все граждане, которая считалась заразной, неизлечимой и вела к обнулению, к «Санитариуму», к жизни в теле Серого. Тэхён знал, что нужно делать: сообщить в медицинскую службу. Не вступать в контакты с другими гражданами, дождаться бригады в серебристых костюмах, позволить себя обездвижить и увезти. Это был протокол, так было правильно, и было единственное, что имело смысл. Но его мозг подбрасывал другое решение —  скрывать. Не сообщать, не обращаться в медицинский блок, а продолжать жить как обычно, делая вид, что ничего не происходит. Потому что если он сообщит, его увезут, а жизнь в теле Серого — это не жизнь. Тэхён видел Серых, они были живыми, но в них не осталось ничего, что делало бы их людьми. Они выполняли простые работы, не разговаривали, не реагировали на других граждан, не имели имён, только номера, они существовали, но не жили. И он не хотел становиться таким.              Он понимал, что это иррационально, понимал, что рано или поздно Спектр заметит отклонения, камеры фиксировали сильные изменения температуры тела, пульса, расширения зрачков, движения лицевых мышц. Рано или поздно кто-то из коллег или соседей заметит, что он ведёт себя не так, как раньше. Но каждый день, который он мог прожить как Тэхён, был днём, который стоил риска. Он лежал на кровати в своём модуле, слушал музыку, и думал о том, что его жизнь, возможно, уже закончилась, просто он продолжает двигаться, есть, спать, работать, но внутри него уже начался процесс, который нельзя остановить. Информационные сводки говорили, что СЭП неизлечима, никто не вылечивался, не возвращался к нормальной жизни.             Он провёл рукой по лицу и подумал о том, сколько времени у него осталось. Неделя? Две? Месяц? В информационных сводках не уточняли, как быстро прогрессирует инфекция. Говорили только, что чем раньше выявлен заболевший, тем выше шанс предотвратить распространение, но не вылечить. Только изолировать и обезвредить, уничтожив личность. Тэхён перевернулся на бок, поджал колени к животу, закрыл глаза. Он не плакал, подавители не позволяли плакать, да и слёзы были реакцией, которой его тело не знало. Он просто лежал, слушал своё дыхание и думал о том, что завтра он снова встанет, оденется, пойдёт в столовую, сядет за пульт, встретит в коридоре Чонгука, который смотрит на него странным взглядом, и будет делать вид, что ничего не происходит. Потому что другого выхода у него не было.             Тэхён лежал с закрытыми глазами, но не спал. В голове снова и снова всплывали картинки из подвала: яркие журналы, парни с цветными волосами, странные фотографии. Он не мог перестать о них думать, интерес не прошёл. Наоборот, за три дня, пока он не спускался туда, он стал только сильнее. Любопытство  теперь тянуло его обратно, к коробкам. Он сел, посмотрел на стену, за которой жил Чонгук, матовый пластик скрывал детали. «Завтра на обеде спущусь снова». У него будет перерыв на приём пищи, но он может не ходить в столовую, никто не проверяет, ест ли гражданин в пищеблоке или остаётся на рабочем месте. Он скажет, что не голоден, или что хочет доделать проверку оборудования, начальник смены не станет задавать лишних вопросов. Он лёг и закрыл глаза, решение было принято.             На следующее утро Тэхён проснулся до сигнала будильника, как уже несколько дней подряд. Он принял душ, оделся, спустился в пищеблок. Еда по-прежнему вызывала неприятные ощущения. Он ел механически, не обращая внимания на эти ощущения, или стараясь не обращать. Чонгук сидел за другим столом, и Тэхён заметил, что периодически тот смотрит на него, поднимая взгляд от подноса. Тэхён не знал, что это значит, но внутри у него возникало напряжение, которое он уже начинал узнавать.             На работе он переоделся в комбинезон, проверил пульт, дождался, когда начальник смены уйдёт в другое помещение, и в середине утренней смены спустился вниз. Он прошёл по длинному коридору с бетонными стенами, где краска облупилась, открыл тяжёлую металлическую дверь в техническое помещение, отодвинул стеллаж, и снова оказался в тёмном коридоре. Свет фонаря вырезал из темноты знакомые очертания: длинный коридор, три двери по правой стороне, одна в торце. Он прошёл мимо первой комнаты, где стояли старинная мебель и компьютеры, и второй с узкими кроватями и решёткой на двери, и снова вошёл в маленькую комнатку, заставленную картонными коробками от пола до потолка.             Тэхён начал с того места, где остановился в прошлый раз, с коробки, которую не успел открыть, потому что времени было мало. Он поставил её на пол, открыл клапаны и начал разбирать содержимое. В этой коробке были толстые книги с твёрдыми обложками, с пожелтевшими страницами, пахнущие плесенью, что Тэхён не мог определить, возможно, старым клеем или пылью, которая въелась в бумагу насквозь. Он открыл первую попавшуюся, наугад, и увидел текст, напечатанный мелким шрифтом. Слов он почти не понимал — язык был не тот, на котором говорили в НеоПхеньяне, а какой-то другой, с незнакомыми буквами и знаками. Он отложил эту книгу в сторону и взял следующую.             Эта была на знакомом алфавите, и Тэхён смог прочитать отдельные слова: «история», «искусство», «любовь», «смерть», «война», «мир». Слова складывались в предложения, но смысл ускользал, потому что контекст отсутствовал, а многие термины были ему незнакомы. Он перелистнул несколько страниц, потом закрыл книгу и положил обратно в коробку. Читать он не любил, а времени было немного.             Следующая коробка содержала то, что Тэхён уже видел: журналы с глянцевыми обложками, на которых были изображены люди в яркой одежде. Он взял один из них, открыл, и сразу узнал семерых парней из прошлого раза. Те же лица, те же разноцветные волосы, та же краска вокруг глаз. Но фотографии были другими: они стояли на какой-то сцене, в окружении яркого света, и за ними было что-то похожее на огромный экран, на котором застыли картинки. На некоторых фотографиях они танцевали, Тэхён понял это по тому, как их тела были повёрнуты, как руки подняты в разные стороны, как ноги расставлены шире, чем при обычной ходьбе.             Он перелистывал страницу за страницей, и чем дольше он смотрел, тем яснее понимал, что некоторые из семерых казались ему... он подбирал слово... лучше, чем другие. Он не знал, что значит «лучше» в этом контексте. Не более функциональными, не более полезными для Общества, а приятнее для взгляда. Он задерживался на их фотографиях дольше, чем на других, рассматривал черты лица, линии тела, то, как они улыбались.             Один из них — тот, которого звали Jimin, с розовыми волосами — привлекал его внимание особенно сильно. Тэхён нашёл разворот, где Jimin был сфотографирован один, без остальных. Он сидел на стуле, поджав одну ногу под себя, и смотрел куда-то в сторону. Его губы были ярко-красными, и он не улыбался, а просто смотрел с нейтральным выражением, но почему-то это выражение не было похоже на то, что Тэхён видел каждый день у граждан НеоПхеньяна. В нём было что-то ещё, чего Тэхён не мог назвать.             Он перевернул страницу. На следующей фотографии Jimin был снят крупным планом: лицо, шея, плечи, одетые в чёрную рубашку, расстёгнутую на две пуговицы. Тэхён смотрел на его ключицы, на линию шеи, на то, как тень падает на кожу, и внутри него возникло то же тепло в животе, которое он чувствовал раньше. Но теперь оно было сильнее. Не намного, но заметно сильнее.             На обложке следующего журнала была женщина в ярком платье, с улыбкой и с краской на лице. Тэхён открыл журнал и начал листать. Внутри были фотографии разных женщин: в одежде, в небольших кусочках яркой ткани похожих на бельё, только меньше и совсем без одежды. Вид обнажённых девушек привлёк его внимание. Тэхён рассматривал их тела: груди разного размера и формы, бёдра, животы, ноги, треугольники или маленькие полоски волос внизу. Он не понимал, зачем кому-то смотреть на это, но его взгляд задерживался на этих фотографиях дольше, чем на других. Он заметил, что его дыхание стало чуть глубже, а сердце бьётся чуть чаще. Тепло в животе усилилось, но не намного, ему было интересно  как устроены тела других людей, чем они отличаются от его собственного. В учебниках анатомии всё было схематично, а здесь с деталями.             Он взял следующий журнал и увидел фотографии, где были изображены обнажённые парни. Тэхён посмотрел на них, и его реакция оказалась не такой, как на фотографии с девушками. Вид обнажённых парней: торсы, руки, ноги, и особенно их половые органы, которые были напряжены и направлены вверх, вызвал у Тэхёна то, чего он не ожидал. Внутри него возникла более сильная дрожь, чем раньше и тепло, которое нарастало внизу живота, дыхание вдруг сбилось с ровного ритма, сердце застучало сильнее. Он положил журнал на колени и опустил взгляд, чувствуя, как что-то происходило с его телом. Он провёл рукой по комбинезону, по тому месту, где ткань натянулась иначе, чем обычно, и с удивлением обнаружил, что его половой орган стал твёрже.             Тэхён не двигался и смотрел на свою руку, которая лежала на комбинезоне, и чувствовал под тканью твёрдость, которой там не должно было быть в середине дня, когда он не спал и не находился в состоянии, которое описывали в учебниках как «непроизвольное ночное явление». Он был бодр, сидел на полу в пыльной комнате, окружённый коробками с запрещёнными вещами, и его тело реагировало на картинки в журнале. Тэхён не знал, что делать дальше, в учебниках не описывалось, как следует поступать в такой ситуации, кроме как ждать. В инструкциях не было пункта о том, что делать, если половой орган становится твёрдым при рассматривании фотографий обнажённых мужчин. Он знал только одно: это состояние проходит само, нужно не трогать.             Он сидел неподвижно, смотрел на журнал, который лежал у него на коленях, и чувствовал, как пульсирует внизу. Твёрдость не проходила, наоборот, когда он смотрел на напряжённые половые органы парней, на их тела, на их лица с полузакрытыми глазами и приоткрытыми ртами, она становилась сильнее, и дрожь внутри не утихала, а, казалось, расходилась волнами от центра наружу, к кончикам пальцев, к макушке, к пяткам. Он не знал слова для этого состояния: трепет, дрожь, жар. Он запомнил это ощущение, как оно начинается, как распространяется по телу, как меняет дыхание, как заставляет сердце биться чаще и сильнее. Он запомнил, на что он смотрел в тот момент, когда эти ощущения возникли, хоть и не знал, что это значит. Он не знал, что будет, если он продолжит смотреть, или если он коснётся своего органа, или если он сделает что-то ещё. В его опыте не было ничего, что могло бы подсказать ему правильное действие. Поэтому он просто сидел, ждал, пока твёрдость начнёт спадать, и через несколько минут, когда пульсация стала слабее, закрыл журнал, положил его обратно в коробку, и задвинул коробку на место.             Он взглянул на часы, прошло больше часа, нужно было возвращаться наверх. Он вышел из маленькой комнатки, прошёл по коридору, протиснулся через щель в стене, придвинул стеллаж обратно, и поднялся в зал управления. Начальник смены мельком взглянул на него, но ничего не сказал. Тэхён был на своём месте, всё работало, никаких проблем не возникло. Остаток рабочего дня тянулся медленно, Тэхён сидел за пультом, смотрел на графики, и вспоминал то ощущение, которое возникло у него внизу живота, когда он смотрел на фото. Он снова и снова возвращался к этим образам, и каждый раз внутри возникала та же дрожь, хотя и слабее. Он запомнил это ощущение и хотел испытать его снова.             Почти в конце рабочего дня, когда Тэхён уже начал мысленно собираться домой, из динамиков в зале управления раздался сигнал оповещения, который означал, что Кураторы обращаются к гражданам. Такие сигналы были не частыми: когда менялись правила пользования общественным транспортом, когда вводился новый распорядок в пищеблоках, когда случалось что-то, что Кураторы считали нужным комментировать лично.  Начальник смены, гражданин K230481, подошёл к пульту и включил общее оповещение по энергоблоку: «Всем сотрудникам пройти в конференц-зал для прослушивания сообщения Кураторов». Тэхён встал, вышел из зала управления и направился в конференц-зал, куда уже стекались другие сотрудники с других участков.             В конференц-зале было так же, как всегда,  Тэхён занял своё место, и приготовился слушать. Через несколько минут все сотрудники энергоблока собрались, и на большом экране на торцевой стене зажёгся свет, на котором должен был появиться текст сообщения. Голос зазвучал из динамиков, ровный как всегда, но Тэхён вдруг заметил, что слушает его иначе. Раньше он просто воспринимал информацию, сейчас же он слушал и одновременно думал о том, кто говорит. Кто эти Кураторы? Где они находятся? Почему их никто никогда не видел? Раньше эти вопросы не приходили ему в голову.             Кураторы сообщили, что землетрясение, которое произошло несколько дней назад, повредило одну из ферм по выращиванию овощей. Повреждения были не критическими, но требовали участия людей для устранения, потому что автоматические системы не могли справиться с некоторыми видами работ. Кураторы призвали руководителей предприятий направить необходимое количество граждан для помощи в восстановлении фермы. Кураторы сообщили также, что почти все остальные объекты, пострадавшие от землетрясения, уже восстановлены, и нет повода для беспокойства. «Нет повода для беспокойства» — эта фраза была стандартной, она использовалась в информационных сводках всегда, когда нужно было заверить граждан в том, что ситуация под контролем. Тэхён слышал её сотни раз, и раньше она не вызывала у него никакой реакции. Сейчас он вдруг подумал: а откуда Кураторы знают, есть ли у него повод для беспокойства? Они не знают, что происходит у него внутри, у него, возможно, есть повод, просто они об этом не знают.             Затем последовали воодушевляющие речи. Тэхён не запомнил их содержания, какие-то общие фразы о том, как хорошо устроено Общество, как важно соблюдать правила, как все граждане должны работать вместе для общего блага. Он слушал это и ощущал какое-то несовпадение между тем, что говорили Кураторы, и тем, что он сам чувствовал и видел. После гражданам сообщили, что участились случаи заражения СЭП, перечисляя цифры, которые были выше, чем в прошлом отчёте. Кураторы попросили граждан быть бдительными, сообщать обо всём подозрительном поведении, и если гражданин выявил у себя симптомы — немедленно обращаться в медицинский блок за помощью. «За помощью», — сказал голос, хотя Тэхён знал, что никакой помощи нет, есть только обнуление.             Тэхён слушал эти дежурные фразы со странным чувством неудовлетворённости, или скорее сомнений. Эти слова пришли в голову, и он задержался на них, проверяя, подходят ли они. Неудовлетворённость, да, он был не удовлетворён тем, что слышал. Не потому что информация была неправильной, а потому что она казалась ему неполной. Кураторы говорили о СЭП как о болезни, которую нужно выявлять и изолировать. Но они не говорили, почему она возникает, можно ли её остановить, и что происходит с теми, кого увозят в «Санитариум». Казалось, что за словами скрывается что-то ещё, что он не знает.             Он сомневался в том, что Кураторы говорят правду. В том, что СЭП — это инфекция, которую можно только изолировать, и что нет другого выхода, кроме «Санитариума». Потому что если то, что с ним происходит, это СЭП — а он был почти уверен, что это так — то почему он чувствует себя не хуже, чем раньше? Почему у него появились новые ощущения, которые не мешают ему работать, есть, спать? Почему он не стал менее функциональным, а, наоборот, его внимание стало острее, он замечает больше деталей, он видит то, чего раньше не видел?             Сотрудники встали из-за стола и начали расходиться. Тэхён тоже встал, вышел в коридор, спустился в раздевалку, переоделся в уличную одежду, сел в электробус и поехал домой. Всю дорогу он думал о сообщении Кураторов, что они сказали про СЭП. О том, что они просили сообщать о симптомах, что он сам решил их скрывать. Он не знал, правильно ли поступает, но был почти уверен, что не готов сдаваться. Не готов забыть то, что увидел в подвале, забыть те новые ощущения, которые возникали  у него каждый день, словно просыпаясь от долгого сна. Он хотел узнать больше, понять, что с ним происходит. И он хотел, чтобы это продолжалось, даже если это означало, что он болен и нарушает правила.             Электробус остановился у жилого блока. Тэхён вернулся в свой модуль, переоделся и лёг в кровать, ожидая приёма пищи под мягкую тихую музыку. Тэхён лежал на спине, смотрел в потолок и обдумывал всё произошедшее за последнее время. Он закрыл глаза и вдруг провалился в неглубокий сон. Ему снились семеро парней с разноцветными волосами, и Jimin  смотрел на него с глянцевой страницы и улыбался широкой улыбкой, показывая зубы. А потом образ сменился, и вместо Jimin на него смотрел Чонгук без улыбки, просто рассматривая, будто он видел что-то, что другие не видели.             Тэхён проснулся среди ночи от того, что его сердце колотилось так сильно, что он отчётливо чувствовал пульсацию в шее и в запястьях. Он с удивлением понял, что  уснул в домашней одежде, пропустив приём пищи. Он сел на кровати, обхватил колени руками, и долго сидел так, слушая своё дыхание и пытаясь успокоить тело, которое, казалось, жило своей собственной жизнью, не подчиняясь ему. Через некоторое время успокоившись, Тэхён лёг, но больше не спал до утра — просто лежал, смотрел в потолок и думал о Кураторах. Их голос звучал из динамиков несколько часов назад, и слова всё ещё оставались в памяти: «Нет повода для беспокойства». «Обращаться за помощью». «Бдительность». Слова были правильными, знакомыми, но почему-то не складывались в ту картину, которую Тэхён теперь ощущал.             Если бы он только мог знать, как живут эти люди, которые называют себя Кураторами, кто они. В каких условиях протекала их жизнь. Он бы понял, откуда у него эти чувства — неудовлетворённость, сомнение,  когда он думал о том, что ему не договаривают. Но он не мог знать, ведь никто из граждан НеоПхеньяна не знал. Информация о том, кто на самом деле управляет городом, была скрыта за семьюдесятью шестью годами эксперимента, за стенами, которые никто никогда не пытался пересечь, за голосами из динамиков, которые говорили правильные слова, но никогда не называли имён.             НеоПхеньян не был независимым государством и даже городом в том смысле, который вкладывали в это слово граждане. Это была корпоративная колония — социальный эксперимент, который начался в две тысячи тридцать шестом году и продолжался до сих пор. Власть в нём была разделена на три уровня, и ни один из них не находился полностью внутри города.             Первый уровень — это внешний заказчик. Китайско-Азиатский Биомедицинский Консорциум, сокращённо КАБК, состоящий из трёх мегакорпораций: китайской, сингапурской и южнокорейской. Их офисы находились в Шанхае, в специальной экономической зоне, они финансировали эксперимент, получали данные о подавлении эмоций и о «обнулении». Они продавали технологию другим странам для контроля за неблагонадёжными гражданами. К жителям города они относились как к расходному материалу — инструменту для получения выгоды и развития науки и технологий. Никто из них никогда не видел граждан вживую, лишь цифры на экранах, отчёты, графики смертности, заболеваемости, эффективности препаратов.             Второй уровень — оперативное управление. Совет Кураторов, состоящий из двенадцати человек,  мужчины и женщины, по большей части бывших учёных и военных из Китая и Южной Кореи. Они жили внутри НеоПхеньяна, в Административном секторе, который граждане видели только снаружи, неприметное здание с непрозрачными окнами и закрытой территорией, обнесённое забором, которого никто никогда не пересекал. Внутри этого здания было всё необходимое для автономной жизни. Каждый из Кураторов занимал целый этаж: отдельная зона с лучшим питанием, личными апартаментами, кроватями с мягкими матрасами, с одеждой, которая была не одинаковой,  с книгами, которые можно было читать для удовольствия, с доступом к внешнему миру через защищённые каналы связи.             Кураторы не подчинялись правилам, которые установили для граждан, не проходили Процедуру. Они могли чувствовать гнев, страх, радость, привязанность, вину, то, что было отнято у двадцати тысяч человек, живших в городе. У них были личные вещи: фотографии, сувениры, предметы, которые не имели функционального назначения, но были дороги им по каким-то причинам. У некоторых были родственники за пределами города, с которыми им разрешалось иногда видеться, выезжая скрыто из города по несколько раз в год, по специальным пропускам. Кураторы были связаны с корпорацией пожизненным контрактом. Взамен они получали роскошные условия жизни для себя:  настоящую еду, личные комнаты без прозрачных стен, не чувствуя на себе взгляда камеры, доступ к внешнему миру, новости, фильмы, музыка, книги, всё то, что было запрещено для граждан. Их семьи жили за пределами Зоны и были материально хорошо обеспечены до конца жизни, но если Куратор нарушал правила, его семью «просили покинуть программу». Эвфемизм, который означал репрессии. Что именно происходило с семьями, никто не уточнял, но все Кураторы знали: нарушать нельзя.             Кураторы следили за Спектром — искусственным интеллектом, который анализировал данные с тысяч камер, датчиков и сенсоров по всему городу. Принимали решения об  обнулении граждан, у которых подавители переставали работать. Управляли логистикой: энергией, едой, поставками препаратов. Спектр сигнализировал об аномалиях, а Кураторы решали, что с ними делать. Обычно их решения совпадали с рекомендациями Спектра, потому что «Спектр не ошибается» — так было заявлено в инструкциях, и так считали граждане, и сами Кураторы, возможно, тоже начинали в это верить, потому что ИИ действительно ошибался редко.             Спектр и был третьим уровнем, и представлял собой сеть серверов под городом, на глубине пятидесяти метров, в бункере, о котором граждане не подозревали. Спектр анализировал всё, что касалось граждан, следил за работой генераторов и давлением в трубах, за уровнем запасов на складах, за состоянием воздуха в жилых модулях и много чего ещё. Он не принимал решений, а только сигнализировал Кураторам об аномалиях, но его рекомендации почти никогда не оспаривались.             Каждую неделю поздно вечером, в город приезжал специальный транспорт состоящий из герметичных контейнеров, которые въезжали через единственные ворота в защитном куполе. Они привозили всё необходимое для лабораторий и технологий, которые нельзя было произвести внутри: сложные микрочипы, реактивы, компоненты для препаратов, запчасти для оборудования, ткани и вещества для экспериментов. В городе производилось почти всё необходимое для жизни граждан: еда, одежда, мебель, простые медикаменты, но высокотехнологичные компоненты поступали извне. В этих же контейнерах были специальные поставки для нужд Кураторов: настоящая еду, предметы быта, вещи для развлечений: книги, фильмы, игры, алкоголь, табак, всё то, что было запрещено для граждан.             Но как ни странно, Кураторы не были счастливы. Это могло показаться странным, ведь у них были шикарные условия для жизни, доступ к внешнему миру, они могли чувствовать всё, что хотели. Но они знали, что творят, видели граждан на экранах: людей, которых превратили в биоматериал для эксперимента, у которых отняли способность чувствовать, которых превращали в живые трупы, когда подавители переставали работать. Они знали, что каждая ампула «БиТи-7» — это не для блага, что СЭП — не инфекция, а естественная реакция организма на многолетнее подавление, когда мозг находит обходные пути и пробуждается, что «Санитариум» — это не лечение, а уничтожение личности. И они не могли остановиться.             У них были эмоции, и они страдали от них, зачастую  ощущая гнев на себя за то, что согласились на этот контракт. Страх за свои семьи, которые держали почти в заложниках, вина перед гражданами, которых они обрекали на такое существование. В каком-то смысле граждане, у которых эмоции были отключены, были счастливее Кураторов, ведь они не знали другой жизни, не знали, что теряют. Их не мучила совесть, они не просыпались по ночам от кошмаров. Это была горькая ирония системы, которую создали люди, чтобы избавиться от страданий, но в итоге только переместили их на другой уровень.             Тэхён, конечно, ничего этого не знал. Он лежал на своей узкой кровати и думал о Кураторах как о далёких, почти мифических существах, которые существовали только в виде голоса из динамиков. Он не знал, сколько их, как они выглядят, где находятся, чувствуют ли они что-то.  И, возможно, это было к лучшему. Потому что если бы он понял, что его жизнь — не жизнь, а эксперимент, что его чувства — не болезнь, а выздоровление, что Кураторы — не спасители, а тюремщики, он бы, наверное, почувствовал что-то такое, с чем не смог бы справиться. Гнев, которого он никогда не испытывал, отчаяние, которого не знал, желание разрушить всё, что его окружало. И это, возможно, было бы страшнее, чем любая инфекция.             Он заснул под утро, и сон был глубоким, без сновидений, но коротким. Будильник прозвучал через час с небольшим,  Тэхён открыл глаза, чувствуя, что не отдохнул, но тело функционировало, и этого было достаточно. Он встал, принял душ, оделся, спустился в столовую, еда снова вызвала неприятные ощущения, но он ел, чтобы не вызвать подозрений. Чонгук сидел за соседним столом, и когда их взгляды встретились, Тэхён снова увидел в глазах соседа то же самое: долгий, рассматривающий взгляд, который вызывал у него напряжение и учащённое сердцебиение. Он не знал, что с ним происходит, предполагая, что Кураторы уже, возможно, заметили его отклонения и готовят вызов. Он решил, что сегодня, на обеде, он снова спустится в подвал. Потому что там, в коробках, могли быть ответы. Или, по крайней мере, вопросы, которые стоило задать. Это было то немногое, что он ещё мог делать, оставаясь собой.             Рабочая смена закончилась в обычное время. Тэхён переоделся в раздевалке, снял комбинезон, надел уличную одежду  и вышел на улицу. Электробус до жилого блока отправлялся через несколько минут, он мог успеть на него, как делал всегда, но сегодня он не пошёл к остановке, сам не понимая почему. Не было причины, которую можно было бы сформулировать словами, он просто решил прогуляться по улицам. Раньше он никогда не гулял. Прогулки не были частью распорядка, не имели функционального назначения, не приносили пользы Обществу, не помогали работе или восстановлению сил. Граждане перемещались от одного места к другому: от жилого блока к пищеблоку, от пищеблока к работе, от работы к жилому блоку. Никто не ходил по улицам просто так.             Улицы НеоПхеньяна были такими же, как всё остальное в городе: монохромными, бежево-серыми. Ровные линии фасадов, одинаковые окна на одинаковом расстоянии друг от друга, гладкие пластиковые панели без единого выступа или украшения. Тротуары из того же матового пластика, что и полы в коридорах. Ровные полосы света из встроенных в стены зданий светильников. Город был спроектирован так, чтобы не отвлекать, не вызывать никаких лишних реакций. Чтобы взгляд скользил по поверхностям, не за что не цепляясь.             Раньше Тэхён не замечал деталей. Он видел город как фон, просто то, что находится между точками А и Б. Сейчас он шёл медленно, поворачивал голову в разные стороны, и его взгляд фиксировал то, на что он никогда раньше не обращал внимания. Стык между двумя пластиковыми панелями на стене здания был не идеально ровным, зазор чуть шире в одном месте и уже в другом. Кто-то когда-то монтировал эти панели, и сделал это не с абсолютной точностью. Тэхён подумал, что раньше он не заметил бы этого зазора. Он прошёл бы мимо, потому что зазор не имел значения для его работы или безопасности.             Вот тонкая трещина в тротуаре, почти незаметная, но если присмотреться, видно, что пластик разошёлся в одном месте, и в трещину набилась пыль более тёмного оттенка, чем сам тротуар. Тэхён остановился, посмотрел на трещину несколько секунд, потом пошёл дальше. Вот решётка вентиляционного выхода на уровне земли. Она была сделана из того же пластика, что и всё остальное, но Тэхён заметил, что одно из отверстий в решётке было чуть больше других — производственный брак, который не заметили при установке. Вот дверь в какой-то технический блок, на которой был номер и предупреждающая надпись: «Доступ ограничен, только для авторизованного персонала». Он видел такие надписи тысячи раз, но никогда не задумывался, кто именно авторизован, и что находится за дверью.             Он шёл дальше, и его внимание цеплялось за всё новые детали. Выключатель на стене, который был установлен криво, пятно на тротуаре, возможно, от пролитого масла или химикатов, окно на втором этаже одного из зданий, которое было приоткрыто, хотя Тэхён всегда думал, что окна в городе герметично закрыты и не открываются.             Каждая деталь была незначительной, но их было много, и все они вместе складывались в картину, которую Тэхён раньше не видел. Город не был идеальным. Он был просто сделанным людьми, или машинами, которые управлялись людьми, и в этом были погрешности, дефекты, отступления от нормы. Тэхён подумал, что, возможно, раньше он просто не умел их замечать. Или подавители блокировали не только эмоции, но и внимание к тому, что не имело функционального значения, а теперь блокировка ослабла.             Он подошёл к жилому корпусу не с той стороны, где обычно заходил, а с другой, и увидел здание под непривычным углом. Оно было прямоугольным, без выступов и изгибов, с ровными рядами одинаковых окон. Он обогнул здание, вышел к главному входу и увидел идущих с работы людей. Граждане возвращались в жилой блок поодиночке и небольшими группами, сохраняя дистанцию в полтора метра. Одинаковая одежда, одинаковые стрижки, одинаковые нейтральные выражения лиц. Они были просто фоном, такими же, как стены зданий или тротуары. И среди них он заметил Чонгука.             Он узнал его сразу: не по лицу, потому что лица были ещё далеко, а по развороту плеч, по тому, как он держал голову, по походке. И когда Чонгук приблизился, Тэхён вдруг понял, что никогда раньше не рассматривал его тело, как нечто, имеющее форму, пропорции, особенности. Плечи у Чонгука были широкими. Тэхён заметил это сразу, как только сосед подошёл на расстояние, на котором можно было разглядеть детали. Линия от шеи до плечевого сустава была плавной, но не мягкой, а скорее определённой. Тэхён никогда не думал о талии как о части тела, заслуживающей внимания. Талия была просто переходом от грудной клетки к тазу, местом, где заканчивались рёбра и начинался живот. Но у Чонгука талия была тонкой. Тэхён заметил это, потому что контраст между широкими плечами и узкой талией был достаточно сильным. Даже в бесформенной одежде эта тонкость угадывалась.             Походка Чонгука тоже отличалась от того, что Тэхён помнил. Или, возможно, он просто не замечал её раньше. Чонгук двигался плавно, без резких движений. В его походке было что-то ещё, и Тэхён не мог подобрать слово. «Особенная» — подумал он, и это слово было недостаточно точным, но другого у него не было. Чонгук поравнялся с ним, и они встретились взглядами. И Чонгук посмотрел на Тэхёна не так, как смотрел раньше, когда его взгляд был долгим, рассматривающим, но всегда будто он изучал Тэхёна как объект, как картинку. Сейчас  Чонгук смотрел прямо в глаза, и этот взгляд заставил Тэхёна замереть.             Обычно при зрительном контакте граждане отводили взгляд через одну-две секунды. Это было правилом негласным, но строгим: долгий взгляд в глаза другого гражданина считался отклонением, мог быть расценён как признак СЭП. Тэхён знал это, и всё же не отвёл взгляд. Секунда, другая, третья, Чонгук тоже не отводил, они смотрели друг на друга, и Тэхён чувствовал, как его сердце бьётся чаще, как дыхание становится менее ровным, как внутри возникает дрожь в груди и тепло, которое начинало разливаться откуда-то из центра.             Он не хотел отводить взгляд, и это было новое ощущение. Он мог, контролировал свои мышцы, он знал, что может отвернуться в любой момент,   но не хотел. Внутри него было что-то, что удерживало его взгляд на лице Чонгука, на его глазах, на длинных ресницах, ровных линиях губ. Он рассматривал Чонгука так же, как только что рассматривал трещины в тротуаре и криво установленные выключатели, с вниманием к деталям, которых раньше не замечал.             Они вошли в один из лифтов вместе, в кабине больше никого не было. Двери закрылись, и они остались вдвоём в небольшом пространстве, освещённом ровным светом потолочных панелей. Тэхён знал, что нужно встать по разные стороны кабины, сохраняя дистанцию в полтора метра, по правилу, которое соблюдали все граждане всегда. Тэхён нарушил его, не отойдя  в сторону, оставшись ближе к Чонгуку. Расстояние между ними было меньше метра и это неожиданно не вызывало у него дискомфорта. Тэхён думал, что его тело отреагирует на нарушение дистанции напряжением, желанием отодвинуться, но ничего не произошло. Он вдруг уловил запах, который исходил от Чонгука. Это был не тот запах пластика, дезинфектора и переработанной ткани, который был везде в НеоПхеньяне и который Тэхён перестал замечать ещё в детстве, потому что он был постоянным. Не парфюмерный, ведь в городе не было парфюмерии, граждане не использовали никаких ароматических веществ, кроме нейтрального мыла без запаха в душевых. Это был просто запах тела Чонгука.             Тэхён никогда раньше не чувствовал запаха другого человека. Или, возможно, чувствовал, но не замечал, потому что его внимание не фиксировалось на запахах, не имевших функционального значения. Запах был слабым, почти неуловимым, но когда Тэхён вдохнул носом воздух он стал отчётливее. Он не мог бы описать этот запах словами, он был просто особенным. Непохожим на всё, что Тэхён знал. И этот запах вызвал у него ту же реакцию, что и фотографии в подвале, и взгляд Чонгука в столовой, и его широкие плечи, и тонкая талия, и плавная походка. Дрожь, тепло, что начинались где-то глубоко и распространялись по телу, заставляя его ощущать себя иначе, чем всегда.             Лифт поднимался медленно. Тэхён стоял ближе к Чонгуку, чем было разрешено, смотрел на него, чувствовал его запах, и внутри него происходило то, чему у него не было названия. Он не знал, что это, правильно ли это. Он не знал, заметил ли Чонгук, что расстояние нарушено, и если заметил, то почему не отошёл сам. Но он понимал, что в этот момент, в этой кабине лифта, он не хотел находиться в другом месте. Он не хотел, чтобы двери открывались, и это заканчивалось.             Лифт остановился, и двери открылись с тихим звуком, который Тэхён слышал тысячи раз и никогда не замечал. Они вышли в коридор третьего этажа Тэхён сделал шаг вперёд, уже мысленно направляясь к своей двери, которая находилась дальше по коридору, за дверью Чонгука. И в этот момент произошло то, чего не могло произойти. Чонгук протянул руку и коснулся пальцами руки Тэхёна. Прикосновение было лёгким, но уверенным, Чонгук не просто коснулся, а взял Тэхёна за руку и сжал пальцы. Внимание Тэхёна зафиксировалось на самом факте: его рука в руке другого человека. Это не было похоже на пожатие,  которое иногда использовалось при передаче предметов или помощи при подъёме, в нём было что-то ещё. Или, возможно, Тэхёну просто казалось, потому что его никто никогда раньше не держал за руку просто так.             Это было похоже на проглаживание, пальцы Чонгука чуть сдвинулись, провели по тыльной стороне ладони Тэхёна, по костяшкам, по промежуткам между пальцами. Длилось это не дольше пяти секунд, но для Тэхёна эти секунды растянулись во что-то гораздо более длительное. Тело перестало подчиняться, ноги не двигались, руки не поднимались, даже дыхание, кажется, остановилось на мгновение.             Это никак не вписывалось ни в какие протоколы, в правила общения, принятые в Обществе. Граждане не трогали друг друга. Физический контакт между взрослыми людьми был исключён, хоть и не запрещён прямо, но просто не существовал в их мире. Детей учили держать ложку и застёгивать одежду, касаясь их рук, но после шести лет, когда граждане переходили в учебно-жилые блоки, физический контакт прекращался полностью. Тэхён не помнил, чтобы кто-то касался его после того, как ему исполнилось шесть. И он никогда не касался никого.             А сейчас Чонгук держал его за руку. Тэхён повернул голову и посмотрел на соседа. Лицо Чонгука было спокойным, с нейтральным выражением, никаких признаков того, что он только что совершил действие, которого не должно было быть. Он делал вид, что всё как обычно, но руку не отпускал. Чонгук сжимал пальцы, и Тэхён чувствовал тепло, идущее от кожи Чонгука. Тэхён никогда не думал, что чья-то ладонь может быть теплее его собственной. Внутри него всё смешалось, дрожь, которая раньше была лёгкой, стала сильнее и достаточно ощутимой, чтобы Тэхён заметил, как его пальцы чуть вибрируют под ладонью Чонгука. Тепло в животе поднялось выше, к груди, к горлу. Сердце билось так часто, что Тэхён слышал удары в ушах. И при этом не было никакой паники, или желания отдёрнуть руку, ему не хотелось, чтобы это заканчивалось. Ему хотелось, чтобы Чонгук продолжал держать его за руку, и чтобы его пальцы двигались по его ладони.             Чонгук отпустил его, плавно разжав пальцы, и убрал руку. Всё это заняло не больше нескольких секунд, но Тэхён запомнил каждое движение, каждое своё ощущение. Чонгук повернулся к своей двери, коснулся сенсорной панели. Тэхён пошёл дальше по коридору, не оборачиваясь, быстрее обычного, хотя не осознавал этого, его ноги сами ускорили шаг. Он просто шёл, чувствуя, как внутри него всё продолжает дрожать и нагреваться, и знал, что камеры сейчас зафиксируют его пульс, его походку, возможно, даже выражение его лица, которое он уже не контролировал так хорошо, как раньше.             Он коснулся сенсорной панели своей двери, вошёл внутрь, и дверь закрылась за ним с тихим шипением. Музыка включилась автоматически, но Тэхён не обратил на неё внимания. Он не переоделся в домашний комплект, как делал всегда, а прошёл прямо в ванную и закрыл за собой дверь. Он знал, что в ванной не было видеонаблюдения, только запись звуков, которая велась постоянно и передавалась в Спектр. Он сел на крышку унитаза  и опустил голову, глядя в пол, ему нужно было успокоиться.             Он знал, что его пульс всё ещё выше нормы, дыхание не ровное. Думал, что камеры в коридоре зафиксировали его ускоренную походку и, возможно, расширенные зрачки, потому что свет в коридоре показался ему ярче обычного. Если Спектр заметит эти отклонения и передаст информацию Кураторам, могут начаться проверки, которые приведут к медицинскому блоку, и к «Санитариуму». Он сидел на крышке унитаза, сжимал и разжимал пальцы руки, которую держал Чонгук, и пытался понять, что сейчас произошло. Зачем Чонгук это сделал?!             Тэхён начал перебирать возможные ответы, как учили в школе: анализировать информацию, делать выводы, отделять важное от неважного. Чонгук мог сделать это случайно. Но нет, движение было слишком целенаправленным, пальцы сжались осознанно. Чонгук мог проверять что-то: температуру тела, пульс, влажность кожи, но для этого существовали медицинские приборы, а не прикосновения рук. Чонгук мог подчиняться импульсу, который не мог контролировать — это было похоже на правду, потому что Тэхён сам чувствовал такие импульсы в последнее время: желание подойти ближе, заговорить, коснуться.              Но Чонгук был образцовым гражданином, никогда не пропускал Процедуры, не выглядел озабоченным или встревоженным. Его показатели, насколько Тэхён мог судить по внешним признакам, всегда были в норме. Или нет? Тэхён думал, почему это простое прикосновение, всего несколько секунд, лёгкое сжатие пальцев, вызвало у него такую необычную и сильную реакцию.  Почему ему сейчас хотелось повторить его?             Он провёл пальцами по тыльной стороне своей ладони, где Чонгук провёл своими. Кожа была обычной, но воспоминание о прикосновении сохранилось как ощущение, которое он мог вызвать снова, если закрывал глаза и сосредотачивался. Тепло, давление, движение пальцев по костяшкам. И то, что было внутри него в тот момент: дрожь, жар, учащённое сердцебиение, всё это возвращалось, когда он думал об этом. В его опыте не было ничего похожего, в учебных материалах не описывались реакции на прикосновения других людей. В информационных сводках не упоминались состояния, когда хочется, чтобы кто-то взял тебя за руку, потому что таких состояний не должно было быть. Но они были.             Тэхён сидел в ванной, пока не почувствовал, что его состояние возвращается к норме, потом встал, вышел из ванной, переоделся в домашний комплект и лёг на кровать. Он смотрел в потолок и думал о Чонгуке. О том, как он взял его за руку, что, возможно, Чонгук тоже чувствует что-то необычное. О том, что, возможно, они оба больны СЭП, и о том, что ему всё равно, потому что если это болезнь, то он не хочет выздоравливать.             Чонгук зашёл в свой модуль, и дверь закрылась за ним, музыка сразу включилась, мягкий свет залил комнату. Он должен был переодеться, умыться, сделать всё в соответствии с распорядком, но он не мог двигаться. Он стоял у двери, прислонившись спиной к прохладной пластиковой поверхности, и пытался восстановить дыхание.             Он это сделал! Он взял Тэхёна за руку.             Он знал, что это было неправильно, что камеры зафиксировали это, и это действие могли классифицировать  как отклонение, но он всё равно это сделал. Потому что уже не мог терпеть, не мог сдерживаться. Чонгук закрыл глаза и снова увидел лицо Тэхёна в тот момент, когда он взял его за руку: удивление, замешательство, и что-то, что Чонгук не мог прочитать, но что заставило его не отпускать руку сразу, а задержаться на несколько секунд дольше, чем он планировал. Он хотел увидеть, как Тэхён отреагирует, и понять, чувствует ли тот то же самое, что ему казалось, он заметил во взглядах. И, кажется, чувствовал, он не отдёрнул руку, не отшатнулся. Не сделал ни одного из тех движений, которые сделал бы нормальный гражданин, если бы другой гражданин вдруг прикоснулся к нему без причины.             Чонгук прошёл к кровати и сел на край, опустил голову, сжал пальцы в кулаки, потом разжал, провёл ладонями по лицу, это показалось сейчас уместным. Как же это было необычно и как хорошо. Он не знал, можно ли использовать слово «хорошо» для того, что он чувствовал, но другого не было. Внутри него всё дрожало не так, как при тревоге, она была приятной. Она распространялась от груди, от живота к рукам, к ногам, к голове, и заставляла его хотеть большего. Ещё одного прикосновения, момента, когда его рука будет в руке Тэхёна. Ещё одного взгляда, который задерживается дольше, чем положено. Он даже не представлял раньше, как это,  не думал, что прикосновение может вызывать такую реакцию. Что оно может быть желанным, а не просто терпимым, тем, чего ждёшь, о чём думаешь, когда закрываешь глаза.             Чонгук лёг на кровать, не переодеваясь, не умываясь. Он смотрел в потолок и прокручивал в голове момент в коридоре снова и снова. Он знал, что это опасно, что если его отклонения станут очевидными, его отправят в «Санитариум». Но в этот момент, лёжа на кровати, он не мог заставить себя пожалеть о том, что сделал. Потому что это было единственное действие за последние недели, которое не было продиктовано страхом, тревогой, необходимостью скрываться. Это было действие, которое он совершил, потому что хотел, и потому, что сдерживаться было тяжелее, чем рискнуть.             Когда пришло время вечернего приёма пищи, Чонгук не хотел идти в столовую. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри разрастается тревога, которая была связана с Тэхёном. Чонгук знал, что они встретятся в пищеблоке, ведь они всегда встречались во время вечернего приёма пищи. Тэхён сядет за свой стол, Чонгук — за свой, и они будут есть, сохраняя дистанцию, не глядя друг на друга, как и положено. Но после того, что произошло в лифте и в коридоре всё изменилось. Он не знал, как теперь смотреть на Тэхёна, что тот думает, что тот скажет, если они окажутся рядом.             Что Тэхён подумает? Что он сделает? Сообщит в службу контроля? Будет избегать его? Или, возможно, поймёт? Чонгук не мог предсказать. Он никогда не был в ситуации, для которой не существовало протокола. Он мог бы не идти в столовую, остаться в модуле, сказать, что не голоден, но это было бы подозрительно. Камеры зафиксируют отклонение от расписания. Спектр отметит, что гражданин J010990 пропустил приём пищи без уважительной причины, а любое отклонение от нормы сейчас, когда его тело и так вело себя непредсказуемо, было рискованным. Поэтому Чонгук встал, переоделся, вышел в коридор и спустился в пищеблок.             Он вошёл в столовую, взял поднос, прошёл к раздаточной линии. Еда была такой же, как всегда: серая каша, белковая масса, тёплая вода с минералами. Он сел на своё обычное место и сразу, буквально кожей, почувствовал на себе взгляд, словно давление на плечи. Как будто что-то тяжёлое легло на него с той стороны столовой, где сидел Тэхён. Чонгук начал нарочно есть медленно. Он надеялся, что Тэхён закончит раньше и уйдёт. Или что кто-то ещё из граждан останется в столовой, создавая буфер, делая невозможным прямой разговор. Но один за другим граждане заканчивали есть, утилизировали остатки, ставили подносы на стойку и уходили, столовая пустела.             Тэхён не уходил, он сидел на своём месте, и Чонгук чувствовал его взгляд — пристальный, непрерывный, не отступающий. Будто он был готов ждать столько, сколько потребуется. В столовой почти никого не осталось, Чонгук поднял глаза и быстро осмотрел помещение: несколько граждан у дальней стены, один сотрудник пищеблока за раздаточной линией, протирающий поверхность влажной тряпкой, и Тэхён, который смотрел прямо на него. Еда закончилась, и больше не было причин оставаться за столом. Он встал, взял поднос и обычным шагом направился к утилизатору остатков. Внутри него всё сжалось: мышцы живота, грудная клетка, горло. Он видел краем глаза, как Тэхён тоже встал и направился в ту же сторону. Чонгук выбросил остатки, поставил поднос на стойку и пошёл к выходу из пищеблока. Он не оборачивался, но знал, что Тэхён идёт за ним. Будто они были соединены невидимой нитью, которую Чонгук не мог разорвать, даже если бы захотел.             Он вышел из пищеблока в полутемный короткий переход, который вёл в основной коридор жилого блока. Освещение здесь было приглушённым — не таким ярким, как в столовой или в коридорах верхних этажей, а каким-то сероватым, будто лампы работали не на полную мощность, а часть вообще не горела. Переход был узким, рассчитанным на двух человек, идущих в противоположных направлениях, но не больше. Чонгук ускорил шаг, почти на грани того, что можно было бы назвать естественной скоростью передвижения. Ему нужно было выйти из этого перехода, оказаться в основном коридоре, где есть люди, где камеры висят через каждые несколько метров, где Тэхён не сможет к нему подойти, потому что будет слишком заметно.             Сердце билось так сильно, что Чонгук чувствовал пульсацию в висках, в запястьях, в шее, ладони стали влажными, и он вытер их о брюки, не останавливаясь. Дрожь внутри была неприятная, нервная, заставляющая его хотеть исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы не отвечать на вопросы, которых он боялся. Он опустил глаза, стараясь не поднимать голову, чтобы камеры не зафиксировали выражение его лица: расширенные зрачки, напряжённые мышцы вокруг рта, возможно, лёгкое дрожание губ. Он почти вышел из перехода, до основного коридора оставалось несколько метров, когда почувствовал касание к своему запястью.             Пальцы чужой руки сомкнулись вокруг, не сжимая сильно, но достаточно, чтобы Чонгук не мог этого не заметить, замер на месте и обернулся. Тэхён стоял ближе, чем обычно, расстояние между ними было не больше полуметра, а может быть, даже меньше. Он стоял вплотную к Чонгуку, настолько, что Чонгук мог разглядеть мелкие детали его лица, которые раньше были скрыты расстоянием: лёгкую неровность кожи на переносице, то, как его язык облизал губы, как ресницы Тэхёна изгибались на концах, маленькую родинку на веке под глазом.             И Тэхён смотрел не как раньше — долгим, рассматривающим взглядом, в котором было любопытство, а будто он точно знал. Будто он всё понял ещё до того, как спросил. Будто не было нужды в вопросах, потому что ответы уже были написаны на лице Чонгука, на его дрожащих руках, на его опущенных глазах, на его попытке сбежать. Чонгук понял, что Тэхён догадался о СЭП.             — Давно это у тебя? — спросил Тэхён, почти неслышно, но уверенно.              Чонгук расслышал слова не столько ушами, сколько движением губ Тэхёна, которое он видел с такого близкого расстояния. Вопрос был простым, и в нём не было осуждения, лишь осознание факта. Чонгук попытался сделать вид, что не понимает о чём речь, он нахмурился и покачал головой. Жест, который должен был означать «я не знаю, о чём ты говоришь» или «ты ошибаешься». Он не произнёс ни слова, потому что знал, что голос его выдаст. Тэхён смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда, и повторил:             — Давно?             Не громче, чем в первый раз, но в его интонации можно было прочитать всё: «Я знаю, ты не обманешь меня, и не пытайся», и это сломало сопротивление Чонгука. Чонгук опустил плечи и напряжение, которое он удерживал последние несколько минут, последние несколько недель, вдруг нашло выход. Он ответил тихо, почти шёпотом, так же, как говорил Тэхён:             — Второй месяц.             Слова повисли в воздухе, Тэхён не отреагировал почти никак, просто стоял и смотрел. Чонгук видел, как его глаза движутся по его лицу: от бровей к глазам, от глаз к носу, от носа к губам. Будто рассматривал, запоминал, сравнивал с чем-то, что видел раньше, и находил отличия.             — Я должен сообщить, — сказал Тэхён. — В службу контроля. По правилам положено.             Слова были правильными, которые диктовал протокол. Гражданин, заметивший у другого гражданина признаки СЭП, обязан сообщить об этом. Они оба знали, что это единственное правильное действие в данной ситуации. Чонгук поднял глаза и посмотрел на Тэхёна, и  в этом взгляде было то, что он не мог контролировать, что прорывалось сквозь все попытки сохранить нейтральное выражение. Отчаянье.             Чонгук не знал, как это выглядит со стороны. Он никогда не видел отчаянья на лицах других людей, но он чувствовал его внутри себя, как что-то тяжёлое, давящее на грудную клетку изнутри, как желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, не слышать этих слов. «Я должен сообщить». После этих слов не будет ничего, только пустые глаза и механические движения, пока не износится тело и его не заменят новым.             В глазах Тэхёна что-то изменилось, взгляд как будто стал мягче или чуть внимательнее. Будто он смотрел не на гражданина J010990, соседа по жилому блоку, который нарушил правила и заразился СЭП, а просто на Чонгука. Тэхёну захотелось его успокоить. Это было скорее импульсом, чем осознанным желанием или мыслью. Он смотрел в глаза Чонгука, такие большие для жителя НеоПхеньяна, где все черты лиц были усреднены, лишены выразительности. У Чонгука глаза были почти круглыми, с чётко очерченными веками, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на верхнюю часть щёк при таком освещении. И в этих глазах сейчас было что-то, что заставило Тэхёна забыть о протоколе, о правилах, о камерах, которые могли их заметить.             «Почему я раньше не замечал эти глаза?» — подумал Тэхён. — «Такие особенные, и такие… красивые», — слово пришло снова, и теперь оно казалось ему более уместным, чем когда он применял его к картинкам в журналах. Красивые глаза, он никогда не думал, что глаза могут быть красивыми. Они были просто органами зрения, инструментом для получения информации о мире, но глаза Чонгука казались ему чем-то большим.             И губы, такие розовые, Тэхён заметил это, когда Чонгук говорил. У большинства граждан губы были бледными, почти сливающимися с кожей лица. У Чонгука они были розовыми, с чёткой границей, с ровной линией, которая не расплывалась и не терялась на фоне остальных черт. Более ровные, чем у других людей, более... Тэхён не знал слова, но ему хотелось смотреть на них, не отводя взгляда.             Они оба вдруг поняли, что стоят в переходе довольно долго. Секунды складывались в минуты, Тэхён не знал точно, сколько прошло времени, но достаточно, чтобы камеры, зафиксировали их стоящими ближе, чем положено, смотрящими друг на друга дольше, чем допустимо. Не сговариваясь, они одновременно сделали шаг в сторону основного коридора. Тэхён отпустил запястье Чонгука, он всё ещё держал его, но когда разжал пальцы, то почувствовал, что они затекли от напряжения. Чонгук убрал руку, опустил её вдоль тела, и они вместе пошли к лифту, сохраняя дистанцию, как и положено, но обмениваясь короткими взглядами, почти незаметными, но такими, которые говорили больше, чем любые слова.             Они вошли в лифт, где никого больше не было. Тэхён стоял на своей стороне, Чонгук — на своей, расстояние между ними было правильным, не вызывающим вопросов. Но их взгляды встречались снова и снова. Тэхён видел его большие глаза, красивые, с отчаяньем, которое ещё не ушло, но стало менее заметным, будто сам факт того, что Тэхён знает и не убегает, делал его менее острым. Лифт поднялся на третий этаж, они вышли в коридор и молча разошлись к своим дверям. Чонгук коснулся сенсорной панели своей двери, но не вошёл сразу, а посмотрел на Тэхёна, поймав его взгляд. Не было слов, которые могли бы описать то, что происходило между ними.             Чонгук вошёл в свой модуль, а Тэхён — в свой. Музыка включилась, мягкий свет залил комнату. Тэхён не переодеваясь, прошёл к кровати, сел на край, опустил голову. Внутри у него всё ещё было желание успокоить Чонгука, защитить его, сделать так, чтобы отчаянье в его глазах исчезло. Он не знал, как это сделать и можно ли это сделать вообще. Он лёг на кровать, не раздеваясь, закрыл глаза, и понял, что ночь будет странной. Мысли не останавливались, они текли одна за другой, возвращаясь к лицу Чонгука, к его глазам, к его губам, к его голосу, который сказал «второй месяц» так тихо, почти шёпотом, сдаваясь. Тэхён думал о том, что они оба больны, оба скрывают, нарушая правила, и что с каждым днём нарушают их всё больше. И он не хочет, чтобы это прекращалось.             В соседнем модуле Чонгук стоял у двери, прислонившись спиной к пластиковой поверхности, и смотрел на матовую стену, за которой, он знал, находился Тэхён. Он не мог его видеть чётко, но чувствовал, или может быть, это было воображение, а может быть, что-то ещё. Он знал, что Тэхён там и думал о том, что он сказал: «Я должен сообщить». Тэхён не сказал «я сообщу», а сказал «я должен». Он всего лишь сказал о правиле, а не пообещал это сделать и Чонгук надеялся, что  самого плохого не произойдёт.             Ночь была странной, полной мыслей, которые не складывались в последовательность, а кружили вокруг  них двоих, вокруг их болезни, вокруг их прикосновений, вокруг их взглядов. Они лежали в своих модулях без сна, слушали одну и ту же музыку, и думали друг о друге. И где-то между ними, в тонком пространстве разделяющей их стены, происходило что-то, чего никогда не должно было происходить в НеоПхеньяне. Что-то, что не имело названия, но было, и они оба это чувствовали.