They don't know 'bout us /(Они ничего не знают о нас)

Глава 1

             - Гражданин V301290, пройдите на Процедуру,  - произнёс голос из  динамика над дверью. Тэхён спокойно поднялся со стула в коридоре и зашёл в кабинет.             Комната, в которую зашёл Тэхён, выглядела так же, как и всё остальное в медицинском блоке: ровные стены без единого выступа или впадины, окрашенные в приглушённый бежевый оттенок. Такой же, как у стен в коридоре, как у потолка, как у половиц под ногами. Этот цвет был везде, и Тэхён никогда не видел другого,  разве что чуть светлее или темнее, в зависимости от того, в каком секторе города ты находился.             Одежда всех граждан НеоПхеньяна подчинялась той же логике: простые прямые брюки свободного пошива и рубашка прямого кроя с воротником-стойкой, без пуговиц, без карманов, без украшений. Только оттенок ткани указывал на сектор: у Тэхёна, который работал в энергетике, рубашка была чуть темнее стен, но если бы он работал в утилизации, она была бы ещё темнее, а если бы в медицине, то самый светлый  оттенок. Вся одежда производилась из переработанного пластика, и была мягкой на ощупь, почти невесомой, обувь напоминала тапочки: тонкая подошва из спрессованных слоёв, никаких шнурков или застёжек.             Никаких других особенностей, кроме телосложения, у граждан не было: ни украшений, ни аксессуаров, ни даже различий в покрое, одежда сидела на всех одинаково, независимо от возраста или пола, и единственное, что отличало одного человека от другого при взгляде со спины — это ширина плеч и рост. Причёски у всех тоже были одинаковыми: коротко стриженные волосы, которые не касались воротника и не требовали ухода, кроме регулярного мытья. Ни проборов, ни чёлок, ни заколок — ничего, что можно было бы поправить рукой или что могло бы выбиться из общей ровной линии. Главным требованием была опрятность: никаких торчащих волосков, никакой небритости у мужчин, хотя растительность на лице была притуплена подавителями ещё в подростковом возрасте, никаких следов усталости или болезни на лице, только чистая, ровная кожа и нейтральное выражение, которое не нужно было корректировать, потому что оно и так было правильным.             Он давно привык к этим повторяющимся действиям. Процедуру проходили все граждане каждый месяц по собственному графику, и она не причиняла особого неудобства, разве что небольшое онемение в месте укола на шее, которое длилось около часа. Внутри кабинета стоял стул с регулировкой под рост и белый аппарат на тонкой металлической стойке. Медработник в одежде медицинского сектора, почти сливочного оттенка жестом указала сесть,  не произнося ни слова и не улыбаясь. Её действия были рутинными, соответствовали протоколу, поэтому общение не требовалось.             Тэхён сел, сдвинув воротник рукой, открывая шею, и почувствовал лёгкий укол. Настолько незначительный, что его можно было принять за касание чем то тёплым, которое возникло и сразу прошло. Следом раздался щелчок аппарата. Медработник прижала к месту укола белый квадратик, пропитанный дезинфектором, холодный, влажный, без запаха. Тэхён знал, что через минуту начнётся онемение, которое будет напоминать о Процедуре некоторое время, а потом исчезнет, будто ничего и не было.             Он вышел в коридор, выбросил квадратик в утилизатор у двери, как предполагал порядок, и снова сел на стул.  «Интересно, почему сегодня кажется сильнее обычного?» — подумал он, проведя пальцами по шее. Он не чувствовал нетерпения, но его внимание зафиксировало несовпадение с шаблоном.             Из динамика снова донеслось: «Гражданин J010990, пройдите на Процедуру». Тэхён увидел своего соседа по жилому блоку, который входил в соседний кабинет. Он узнал его по знакомому развороту плеч и по тому, как тот держал голову. Тэхён знал, что у соседа есть имя - Чонгук, и они иногда здоровались, когда встречались в коридоре, на выходе из жилых модулей, даже разговаривали по бытовым вопросам, или чтобы поделится важной информацией.             Как и него, у самого Тэхёна всё же было имя, потому что Кураторы разрешили давать новорождённым имена в дань  традиций исторического прошлого. Но фамилий у граждан не было, они просто были ни к чему: дети появлялись в пробирке, вынашивались в инкубаторах, и выращивались под присмотром воспитателей небольшими группами по три-четыре человека, не имея семей. Их приучали к жизни в Обществе, а когда им исполнялось шесть лет, переводили в учебно-жилые блоки при школах. Имена при этом не повторялись, Спектр вёл учёт строго, и новорождённому давали только то имя, которое «освобождалось» после смерти предыдущего носителя.             Для официального учёта, объявлений и общения с Спектром всегда использовались индивидуальные номера с нейтральным словом «Гражданин». Тэхён, как и все, привык к этому с детства: его номер V301290 звучал из динамиков жилого блока, учебных классов и рабочих помещений так часто, что он почти не отделял его от самого себя. Хотя имя, данное при рождении, тоже существовало и иногда использовалось в устной речи, когда номер казался излишне длинным.             Тэхён вырос в Ячейке с тремя мальчиками-ровесниками под присмотром воспитателя Сону — аккуратного, собранного мужчины средних лет, который шесть лет прививал им бытовые навыки, навыки необходимого и достаточного общения, дисциплины и ответственности перед Обществом. Никаких лишних разговоров, никаких привязанностей. Только то, что требовалось для функционирования в системе. Воспитатель Сону никогда не повышал голоса, никогда не трогал их без необходимости. Единственным физическим контактом, который Тэхён помнил, были прикосновения во время обучения: как правильно держать ложку, как застёгивать одежду, как сидеть на стуле ровно, не касаясь соседа плечом.             Он смотрел на дверь, за которой скрылся сосед, и не чувствовал ничего, даже интереса. Не потому что был плохим человеком, а потому что подавители работали с самого рождения. То, что в других мирах называлось интересом или теплотой, в его теле просто не возникало. Вместо этого, было только знание факта: этот гражданин живёт в соседней комнате, он одного с Тэхёном возраста, его имя Чонгук, и этого было достаточно. В коридоре по-прежнему было тихо. Граждане сидели ровно на стульях без спинок, ожидая вызова. Никто не смотрел по сторонам, не перешёптывался, не рассматривал друг друга. Тэхён машинально провёл пальцами по шее, там всё онемело, и он приготовился ждать дальше положенные по регламенты пятнадцать минут чтобы отправится  в жилой блок.             После окончания Процедуры Тэхён не сразу вышел на улицу, а постоял в коридоре медблока лишних пять минут. Шея занемела как-то особенно сильно,  не так, как в прошлые разы, когда он почти не замечал онемения, а с более сильным, тянущим ощущением, которое расползалось от места укола к затылку и дальше, к вискам. Добавилось лёгкое головокружение: будто пол под ногами чуть-чуть смещается в сторону, когда пытаешься сфокусировать взгляд на ровной бежевой стене. Он уже хотел вернуться в кабинет, ведь правила предписывали сообщать о любых отклонениях, но заметил на себе пристальный взгляд своего соседа, который тоже сидел на стуле для прошедших инъекцию.             Чонгук заметил, что сосед всё ещё здесь, хотя по регламенту он уже должен был покинуть  медблок,  да и все остальные из их группы уже разошлись. Он обратил внимание на чуть сведённые брови Тэхёна. Это выражение обычно означало тревогу или дискомфорт и считалось достаточно сильным проявлением эмоций, чтобы обратить на него внимание. В нормальном состоянии брови граждан всегда находились в нейтральном, ровном положении. Такая мимика могла свидетельствовать о болезни или о неправильной работе подавителей. Чонгук подошёл, остановившись на естественном расстоянии в полтора метра, и спросил ровным голосом:               — Тэхён, твои показатели в норме? Я зафиксировал нестандартное напряжение лицевых мышц.              — Чонгук, мной не обнаружено отклонений, — ответил Тэхён. — Головокружение в пределах допустимого побочного эффекта, указанного в инструкции к «БиТи-7».               Чонгука кивнул один раз,  как подтверждение получения информации, что означало: «Принято. Следите за состоянием».               Они развернулись и направились к выходу, сохраняя положенную дистанцию.  В день Процедуры всем гражданам полагался выходной для отдыха и лучшего усвоения препарата, поэтому они пошли в сторону жилого блока. Им было просто по пути: их модули находились рядом, в одном коридоре. Идти раздельно не имело смысла. Они шли «вместе» только в том смысле, что двигались в одном направлении с одинаковой скоростью, держа между собой расстояние в полтора метра.             Тэхён видел край плеча Чонгука в поле левого зрения, но не испытывал ни желания приблизиться, ни отдалиться, ни любопытства. Они молчали: говорить было не о чем. Правила предписывали общение по рабочим, бытовым и образовательным вопросам. Сейчас, после Процедуры, в выходной день, когда ни работа, ни быт, ни образование не требовали внимания, обсуждать было нечего. Тэхён думал только о том, что, когда они дойдут, он ляжет на кровать и закроет глаза, чтобы онемение прошло быстрее.             Подойдя к жилому блоку, Тэхён издалека заметил санитарную машину около входа, белый прямоугольный корпус с серой эмблемой медицинской службы на боку. Это вызвало у него лёгкое отклонение внимания от обычного маршрута. Он заходил в этот блок каждый день, и каждый день у входа было пусто,  только ровная пластиковая поверхность пандуса и автоматические двери. Машина нарушала привычную картину, и Тэхён задержал на ней взгляд на пару секунд дольше обычного.             Такие машины около их жилого блока он замечал всего несколько раз за жизнь: когда кто-то получал травму. Хотя в их жизни это было сложно: все жилые модули в блоках проектировали максимально безопасно. Никаких острых углов, скользких поверхностей, лестниц без поручней. И всё же иногда гражданам удавалось упасть и сломать руку или получить ушибы, обычно по собственной невнимательности, поспешности или из-за головокружения от подавителей, какое сегодня чувствовал Тэхён. Тогда их увозили в медицинский центр на точно такой же белой машине. Но сейчас, присмотревшись, Тэхён понял: этот случай другой. Вокруг машины не было суеты, никто не выбегал и не заносил носилки. И такие машины стали появляться у жилых блоков чаще в последний год. Только на памяти Тэхёна в их блоке, в  котором проживало примерно около пятисот граждан, случилось уже три таких особенных выезда.             «Неужели это снова инфекция?» — подумал Тэхён. Инфекция «СЭП» была самой опасной, и Тэхён знал о ней из обязательных информационных сводок, предупреждений и объявлений. Несмотря на регулярные инъекции «БиТи-7», у некоторых людей подавители переставали работать по непонятным причинам. Эмоции и чувства прорывались наружу иногда постепенно, а иногда внезапно, как трещина в ровной стене, через которую начинает сочиться вода. Граждане, с которыми это происходило, переставали себя контролировать. Они никогда не учились иметь дело с сильными и особенно негативными эмоциями, их попросту не существовало в их опыте. И когда гнев, страх или тоска накрывали человека, он не знал, как это выдержать, как заставить это прекратиться.             Болезнь считалась заразной, хотя механизм заражения и передачи ни медики ни учёные не объясняли, но кроме того она была неизлечимой. Это был путь в один конец, заболевших ждало обнуление, «Санитариум», и доживание своей жизни в теле Серого. Тэхён видел Серых периодически, обычно они выполняли простые работы, чаще всего уборщиков, сортировщиков, грузчиков. Они двигались медленно, смотрели пустыми глазами, и смотреть на них было некомфортно. Это вызывало у всех сбой в работе внутренних механизмов, лёгкое покалывание под рёбрами, которое проходило, как только отводил взгляд.             Инфекции боялись все граждане, если можно употребить слово «боялись», подавители не позволяли бояться в полную силу, скорее избегали. Каждый знал, что заражение СЭП — это конец его существования как личности. Информация откладывалась где-то глубоко, вызывая смутное, почти неощутимое напряжение. О заразившихся надлежало немедленно сообщать в медицинскую службу или Службу надзора и контроля, если датчики и камеры Спектра сами не выявляли заболевших. Хотя на практике камеры замечали почти всё: они были в каждом коридоре, в каждой комнате, и их сенсоры отслеживали температуру тела, пульс, расширение зрачков, микродвижения лицевых мышц.             Чаще всего из-за непонимания или дискомфорта, граждане вели себя нелогично, когда первые симптомы проявлялись, и их ещё можно было скорректировать повышенными дозами препаратов, но граждане скрывали своё состояние. Не шли в медицинский блок добровольно, и о них становилось известно только на последней стадии заболевания, когда контроль пропадал. Тэхён не понимал, зачем скрывать, доводя себя до тяжёлого состояния — правила были всем известны и ясны, обнуление неизбежно. Но информационные сводки каждый раз сухо сообщали о новых случаях, призывая граждан  предотвратить распространение инфекции.             Граждане, привыкшие жить без эмоций, вдруг начинали чувствовать. Раздражение, от которого сжимались кулаки. Страх, доводящий до дрожи и истерики. Обиду на соседа, который просто прошёл мимо. Гнев, который поднимался горячей волной и требовал выхода. Тревогу, не дающую спать. Всё это могло появиться сразу одновременно или только что-то одно,  у каждого по-разному. И всегда слишком сильно для того, кто никогда раньше не испытывал ничего подобного. Многие пытались избавиться от этих ощущений любыми способами, некоторые даже пытались покончить с собой, хотя самоубийство в НеоПхеньяне было почти невозможно: все предметы проектировали так, чтобы минимизировать риск, а камеры следили за каждым движением.             Тэхён раньше видел, как увозили таких заразившихся, однажды, года два назад. Это происходило в соседнем жилом блоке, и он наблюдал через окно коридора всю процедуру: сначала приезжала бригада в герметичных костюмах серебристого цвета с прозрачными шлемами, затем трое сотрудников заходили в подъезд, через некоторое время выносили на каталке гражданина, его обездвиживали ещё до того, как вытащить из модуля, потом укладывали в герметичный чехол из матового пластика с системой для дыхания. После этого машина уезжала, а следом приезжала другая, дезинфекционная. Сотрудники в таких же костюмах проводили полную обработку модуля. Тэхён не знал, что именно они делали внутри, но после их ухода модуль несколько дней пустовал, а потом туда заселяли нового гражданина, обычно из числа тех, кто заканчивал школу.             Сейчас, когда Тэхён и Чонгук остановились у входа, они наблюдали ту же картину: санитарная машина стояла с открытыми задними дверцами, трое в серебристых костюмах уже выносили гражданина на каталке, упакованного в чехол. Тэхён, прищурившись, разглядел: это был их сосед из конца коридора, из последней двери справа, незаметный гражданин. Тэхён встречал его раз в несколько дней, они кивали друг другу, иногда, если оказывались в лифте одновременно, обменивались фразами о погоде или о том, что скоро начнётся цикл плановых проверок. Сосед работал на предприятии переработки отходов. Тэхён помнил это по более тёмному оттенку одежды. «Но как его звали? Вроде бы Чивон или Чонвон». Что-то с одним из этих сочетаний звуков, имя не прикреплялось к гражданину так, как номер, и Тэхён никогда не прилагал усилий, чтобы запоминать имена соседей.             Тэхён перевёл взгляд с санитарной машины на вход и краем глаза заметил, что Чонгук тоже остановился в нескольких метрах и смотрит туда же. Они постояли так несколько секунд, никто не произнёс ни слова, а потом Чонгук сделал то, чего Тэхён никак не ожидал в этот момент: он заговорил первым, нарушив молчание, которое между ними было естественным и не требующим ничего иного.             — Тэхён, — сказал Чонгук, со странным дрожанием в голосе, — ты заметил, кого увозят?             Тэхён обратил внимание, что голос Чонгука звучал обычно, ровно, без интонаций, как и полагалось, но в том, как тот задал вопрос, было что-то, чего Тэхён не мог точно определить. Формально вопрос был допустимым: обсуждение события, которое произошло у них перед глазами, можно было отнести к бытовой сфере, поскольку касалось их жилого блока и соседа. Но Тэхёну показалось, что Чонгук задал его слишком быстро, слишком сразу после того, как они остановились, будто вопрос уже был у него на языке, будто он не мог не спросить.             Это было незначительное отклонение от привычного поведения, и Тэхён, возможно, вообще не обратил бы на него внимания, если бы не одно обстоятельство: когда он повернул голову к Чонгуку, чтобы ответить, ему на мгновение почудилось, что взгляд соседа слишком пристальный, слишком фиксированный на чём-то, чего Тэхён не видел. Зрачки Чонгука показались ему чуть шире обычного, но это мог быть обман зрения из-за тусклого освещения у входа, да и длилось это не дольше секунды, а потом Чонгук уже смотрел ровно и спокойно, как всегда.       «Показалось», — подумал Тэхён и тут же отбросил это наблюдение, потому что оно не имело под собой оснований.             — Да, Чонгук, это гражданин, который живёт в конце коридора, — ответил Тэхён, тоже используя имя, поскольку Чонгук начал разговор в такой форме, и это было бы логичным продолжением, хотя и слегка необычным. — Кажется, его звали Чивон или Чонвон. Возможно, это инфекция.             Он не спрашивал, потому что вывод был очевиден, но правила вежливого общения предполагали, что если один гражданин задал вопрос, то второй должен ответить, а потом, в случае необходимости, задать встречный, чтобы поддерживать равновесие в диалоге. Тэхён не испытывал любопытства, но следовал структуре.             — Вероятно, — сказал Чонгук. — Третий случай в нашем блоке за год. — Он произнёс это с паузой между словами, которая была чуть длиннее обычной, будто он подбирал следующие слова или проверял их перед тем, как произнести. — Хорошо, что мы проходим Процедуру вовремя.             Тэхён кивнул жестом, который не требовал слов и полностью закрывал тему, потому что фраза Чонгука не содержала вопроса и не предполагала развития. Но в том, как Чонгук сказал «хорошо», было нечто, что заставило Тэхёна на долю секунды нахмуриться от рассогласования: слово «хорошо» обычно использовалось для констатации соответствия норме, но сейчас оно прозвучало так, будто Чонгук убеждал не Тэхёна, а самого себя. «Или опять показалось?» — Тэхён быстро проанализировал: голос был ровным, лицо нейтральным, поза спокойной, ни одного объективного признака отклонения. Значит, показалось.             Тэхён понял, что головокружение почти прошло, онемение стало слабее, и он может идти дальше,  не опасаясь, что его походка покажется камерам подозрительной. Он сделал шаг вперёд, и Чонгук, тоже сделав шаг, пошёл рядом. Они вместе вошли в автоматические двери, за которыми их встретил длинный бежевый коридор с тусклым светом из потолочных панелей. Тэхён больше не думал о странностях в поведении Чонгука, он уже решил, что их не было, а если что-то и было, то это усталость или остаточное действие препарата, никак не связанное с инфекцией. В конце концов, Чонгук всегда был образцовым гражданином, никогда не пропускал Процедуры и не выглядел озабоченным или встревоженным. Тэхён отмёл сомнения как ошибочные и сосредоточился на том, чтобы дойти до своего модуля и лечь отдыхать.             Они подошли к лифту, и Тэхён нажал кнопку вызова, дождался, пока двери откроются, и они с Чонгуком вошли внутрь, встав по разные стороны кабины, ведь расстояние в полтора метра требовалось соблюдать даже тут. Лифт поднялся на третий этаж, двери открылись, и они вышли в длинный монохромно бежевый коридор, освещённый ровными полосами света. Пол был покрыт матовым пластиком, чуть более тёмным, чтобы скрывать следы от обуви. Коридор тянулся в обе стороны, с десятками одинаковых дверей через равные промежутки. Модуль Чонгука был  ближе к лифту, поэтому Чонгук остановился первым, коснулся сенсорной панели, дверь бесшумно открылась, и он зашёл внутрь, не оборачиваясь. Тэхён прошёл дальше, остановился у своей двери, коснулся панели и вошёл.             Интерьер жилого модуля был максимально простым, в нём было только всё необходимое, ничего лишнего. Стены из чуть мутноватого пластика: сквозь них можно разглядеть очертания того, что в соседнем модуле, но не детали. Лёгкая матовость создавала ощущение приватности, не изолируя полностью. Цвета везде мягкие, приглушённые: бежевый, немного серого, иногда очень бледный голубой в ванной. Все поверхности гладкие, без углов, каждый стык между стеной и полом, между стеной и потолком скруглён. Мебель тоже без острых граней и углов. Всё внутри было изготовлено  из переработанного пластика, того же материала, что и одежда, только более плотного.             По сути, дом для Тэхёна состоял из спальни и ванной, объединённых коротким проходом без двери. В спальне: кровать шириной чуть больше метра, матрас из упругого пластикового волокна, подушка такой же толщины, одеяло лёгкое, серовато-бежевое. Рядом с ней место для учёбы: стол, встроенный в стену, без ящиков, стул с закруглённым сиденьем и спинкой, повторяющей изгиб позвоночника, и полка для электронных планшетов. В углу был шкаф для одежды, обуви и личных вещей: высокий, узкий, с раздвижными дверцами из матового стекла. Внутри всё разложено по полкам без системы, потому что вещей мало: несколько комплектов одежды на смену, которые менялись когда приходили в негодность, две пары обуви, гигиенические принадлежности.             Ванная и туалет совмещены в одном небольшом помещении, в котором только самое необходимое: душевой поддон с прозрачной пластиковой шторкой, раковина с сенсорным краном, маленькая полочка для мыла, пасты и щётки. Рядом с раковиной унитаз, встроенный в стену вместе с гигиеническим душем. В этом помещении единственном не было видеонаблюдения, а только запись звуков, которая ведётся постоянно и передаётся в «Спектр».             Когда Тэхён зашёл в модуль, двери автоматически закрылись, и в воздухе раздался тихий фоновый звук умиротворяющей музыки, которую система включала всегда, когда гражданин находился дома. Звук настолько спокойный и плавный, звучащий монотонно фоном, что его можно не замечать, если не прислушиваться специально. Но стоило обратить на него внимание, и становилось понятно, что он здесь всегда, от самого рождения. Тишина без этой музыки казалась бы странной. Свет включился автоматически: мягкий, тёплый, из потолочных панелей, без резких теней.             Тэхён скинул мягкие тапочки у порога, потому что в модуле принято было ходить босиком по подогреваемому полу, прошёл к кровати и сел на край. Онемение в шее почти прошло, оставалось только ощущение, будто кожа в том месте стала чуть толще. Он потёр это место ладонью, не почувствовав ничего, кроме собственных пальцев. Он подумал о соседе, которого только что увезли, и понял, что не чувствует ничего особенного: ни жалости, ни страха, ни грусти, ни облегчения. Только знание факта: гражданин из модуля в конце коридора заболел СЭП, его обнулят, через некоторое время в этот модуль заселят кого-то другого. Это знание просто существовало в его голове.             Их модули с Чонгуком находились через стенку, вернее через перегородку из полупрозрачного матового матового пластика. Если прижаться лицом к поверхности и сильно прищуриться, можно разглядеть движение с другой стороны, но Тэхён никогда этого не делал. Внутри своего модуля он переоделся: снял уличную рубашку и брюки, аккуратно повесил их в шкаф на вешалку, которая удерживала форму, и надел домашний комплект — такие же прямые брюки и рубашку с воротником-стойкой, но из более мягкого материала, почти сливочного цвета.             После этого он лёг на кровать, вытянулся и закрыл глаза, как положено по протоколу после Процедуры. В инструкции чёрным по серому было написано: в день введения «БиТи-7» телу требуется горизонтальное положение и отсутствие физической активности для лучшего распределения вещества. Тэхён соблюдал эту рекомендацию каждый месяц не потому что боялся нарушить, а потому что не видел причин нарушать. Завтра выходной, день отдыха и лучшего усвоения препарата, и он сможет спать столько, сколько захочет. Тэхён подумал, что это, наверное, хорошо, хотя слово «хорошо» было слишком ярким для того, что он испытывал. Скорее, это было отсутствие чего-то негативного, и этого было достаточно.             Он привык к соседству с Чонгуком, хотя слово «привык» означало скорее отсутствие неудобства, чем наличие привязанности. Они были ровесниками и жили через прозрачную перегородку уже четыре года с тех пор как окончили школу и курс профессии. В первый месяц Тэхён несколько раз замечал через стекло движение в модуле Чонгука: тот ходил из угла в угол, садился за стол, ложился на кровать. Но потом перестал обращать внимание. Чонгук был там, за стенкой, но это знание не вызывало никаких дополнительных мыслей или ощущений, точно так же, как знание о том, что за следующей стенкой живёт другая гражданка, имени которой он даже не пытался запомнить.             Они провели остаток дня каждый в своём модуле, погрузившись в размышления и слушая музыку. Тэхён не мог бы сказать, о чём именно он думал. Мысли не оформлялись в слова, они были скорее состояниями, сменами фокуса внимания: сначала он сосредоточился на ощущении в шее, где место укола почти перестало неметь, потом переключился на звук музыки, начал различать в ней отдельные ноты и паузы, потом заметил, что дыхание стало медленнее и глубже, и решил, что это, наверное, и есть процесс усвоения препарата. Он не думал о соседе, которого увезли, не думал о Чонгуке за стенкой и даже  о завтрашнем дне. Он просто лежал и слушал.             Когда прозвучал нейтральный голос, призывающий граждан к приёму пищи, Тэхён открыл глаза, сел и понял, что прошло несколько часов: музыка в динамиках сменилась на вечернюю, более медленную и низкую по частоте. Голос повторил сообщение дважды: «Граждане, приглашаются к приёму пищи в пищеблок первого этажа, соблюдайте дистанцию. Приятного аппетита». Последняя фраза была формальностью, рудиментом прошлого, который Кураторы почему-то не убрали. Тэхён никогда не задумывался о её значении, ведь слова «приятного» в его опыте не существовало как отдельного переживания.             Он встал, переоделся обратно в рабочую одежду, поскольку домашний комплект только для сна и отдыха, появляться в нём за пределами модуля запрещено, надел мягкие тапочки и вышел в коридор. Чонгук вышел из своего модуля почти одновременно. Они встретились взглядами, но ничего не сказал и — в коридоре перед спуском в столовую не было необходимости в общении. Они направились к лифту, сохраняя дистанцию. В лифт зашли вместе с другими гражданами с их этажа, ещё трое или четверо, и все молча спустились на первый этаж. Весь первый этаж был занят пищеблоком: огромное помещение с высокими потолками, десятками столов и стульев, закреплённых к полу, и раздаточной линией у дальней стены.             Еда была обычной. Тэхён не знал другой и не мог бы её описать иначе, чем словами из инструкции: питательная, полезная, с самым простым и привычным всем вкусом. На подносе: несколько элементов серого и бежевого цветов, что-то похожее на кашу, что-то похожее на овощное пюре, небольшой кусок плотной белковой массы, текстурой напоминающей мясо, но без его вкуса и стакан тёплой воды с добавкой минералов.             Тэхён взял поднос, прошёл к свободному столу, сел и начал есть, не торопясь. Скорость приёма пищи не регулировалась правилами, поскольку не имела значения. Еда была просто получением необходимой энергии. Он жевал механически, проглатывал, когда масса во рту становилась достаточно однородной, и не чувствовал ни удовольствия, ни отвращения, ни голода в том смысле, какой вкладывают в это слово в других мирах. Его организм получал питание по расписанию с самого рождения, и чувство голода было притуплено подавителями.              Граждане всего НеоПхеньяна, все двадцать тысяч человек питались так всегда, всю жизнь, и даже не представляли себе других вкусов. Тэхён никогда не пробовал сладкого, солёного в избытке, кислого или острого. Никогда не знал, что такое горячее блюдо или холодное угощение, потому что температура пищи в столовой всегда была одинаковой, тёплой. Для него приём пищи был обыденным действием, необходимым для нормального функционирования, таким же, как дыхание или сон.             В столовой все сидели с одинаковым выражением лиц: спокойные, расслабленные, с чуть приподнятыми уголками губ. Эту улыбку, если это можно назвать улыбкой, потому что в ней не было ни радости, ни тепла, ни даже намёка на эмоцию, Тэхён видел тысячи раз. Чонгук сидел за соседним столом, через один от Тэхёна, и на его лице было точно такое же выражение. Эта улыбка не значила радости. Она значила благожелательность, норму, означала «я в порядке, система работает корректно, ничего не сообщаю» и больше ничего. Это была маска, которая стала лицом, потому что под ней не было ничего другого.             В столовой было довольно тихо, если не считать лёгкого звона пластиковых ложек о пластиковые подносы и редких шагов. Граждане могли изредка сказать что-то друг другу по делу, уточнить бытовые вопросы или спросить, не видел ли кто забытую вещь в раздевалке. Гражданин из соседнего сектора, сидевший через стол от Тэхёна, повернулся к нему и спросил ровным голосом:             — Гражданин V301290, вы не зафиксировали изменение графика утилизации на следующей неделе? В моём модуле не обновился канал информации.             Тэхён, не прекращая жевать, ответил:             — Изменений не поступало, гражданин. Рекомендую перезагрузить терминал.             Гражданин кивнул и отвернулся.  Больше никто ни с кем не заговорил. Все быстро закончили питательный процесс, утилизировали остатки пищи в отверстия в стенах, поставили подносы на стойку для грязной посуды и отправились к лифтам.             Тэхён закончил есть в тот же момент, что и Чонгук, они даже не смотрели друг на друга, но движения синхронизировались автоматически, потому что они жили в одном ритме уже четыре года. Они вместе вышли из столовой, вместе вошли в лифт, вместе вышли на третьем этаже, и каждый направился к своей двери, не сказав друг другу ни слова. Тэхён коснулся сенсорной панели, дверь открылась, он шагнул внутрь, и за его спиной бесшумно закрылась перегородка, отделяющая его от всего остального мира.