Lost Souls

Тишина в комнате была тягучей, как смола. Акапелла молчала, потому что не знала, что ответить. Сама себе она казалась сейчас нелепой и жалкой — взрослая девушка, прошедшая не через один передел, а теперь боится закрыть глаза, потому что там, за веками, всё ещё пульсирует та жуткая тьма. — Что случилось? — повторил Иглик, и в его голосе прорезались первые нотки тревоги. Акапелла лишь покачала головой. Ну не говорить же ему правду? Не признаваться же, что после того видения она, как перепуганный зверёк, шарахается от темноты. Что в её груди теперь поселился липкий, животный ужас, который сжимает сердце каждый раз, когда гаснет свет. Она уставилась в пустоту перед собой, надеясь, что брат оставит её в покое. Но кончики её пальцев всё ещё отбивали мелкую дрожь, а кисти слушались плохо, словно были налиты свинцом. Кровь в них, казалось, застыла, превратившись в ледяную жижу, и каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью. Жога наконец собралась с силами и повернулась к нему, лихорадочно перебирая в голове слова для объяснения. Но взгляд её вдруг споткнулся о нелепую, крошечную деталь, которая выбивалась из привычного образа брата. Иглик был в перчатках. — Почему ты в перчатках? — спросила она, и голос её прозвучал жестче, чем она ожидала. Она впилась в него невидящим, немигающим взглядом, в котором плескалась не только усталость, но и подозрение. Он ответил ей тем же. Напряжение между ними загудело, как натянутая струна. Секунды тянулись мучительно долго — целая минута, показавшаяся вечностью. И всё же Разум сдался первым. Медленно, будто делая что-то постыдное, он стянул перчатки. Акапелла перевела взгляд на его запястья — и у неё перехватило дыхание. Кожа там была синевато-серая, точь-в-точь как на её собственных руках. Свежие, болезненные следы чужого прикосновения. «Это… я?» — мысль ударила наотмашь. «Это я сделала? Я причинила боль брату. Снова. Опять. А если бы из-за видении я сотворила нечто похуже? Если бы вместо синяков…» К горлу подкатил горячий, удушающий ком. Воздух кончился, лёгкие сжались, а сердце заколотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу панической птицей. Но сквозь пелену нарастающей истерики она почувствовала холод. Холод его ладони, которая легла ей на плечо. Иглик опустился на одно колено перед ней, заставляя встретиться с ним взглядом. В его глазах не было ни капли злости — только глубокая, усталая уверенность. — Ты не виновата, — сказал он твёрдо, чеканя каждое слово. — И зла на тебя я держать не собираюсь. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Видения непредсказуемы — ты сама знаешь. Ты не контролируешь себя в эти мгновения. Вспомни пожар. Ты же предвидела его. Скольких жизней это спасло? — Я тогда несколько дней провалялась в горячке, как бесполезный балласт! — выкрикнула она, и голос её сорвался на хрип. — А у Жельфа до сих пор шрам от ожога! Из-за меня! Я не могу… я не знаю, чем обернётся следующее видение. Я не могу предугадать последствия. А вдруг однажды, в бреду, я нанесу непоправимый ущерб? Вдруг я… Она не договорила. Иглик просто стиснул её в объятиях — крепко, по-медвежьи, не давая вырваться из этого кокона тепла и защиты. Слёзы хлынули сами собой. Без всхлипов, без рыданий, без судорожных вздохов. Они просто текли по щекам — горячие, солёные, очищающие. Всё, что накипело за эту бесконечную ночь, выплёскивалось наружу. Акапелла не знала, сколько прошло времени — минута или вечность. Наконец она мягко похлопала брата по плечу, давая знак, что всё, отпускай. И когда он отстранился, она благодарно кивнула, вытирая мокрые дорожки тыльной стороной ладони. — Спасибо, — выдохнула она. — Извини, что раскисла. — В слезах твоя сила, — покачал головой Иглик. — Они — признак того, что ты ещё жива. Не мертвая кукла, не холодная статуя. А живая, чувствующая душа, которая имеет право бояться и плакать. А теперь — спи. Я буду рядом. Он снова уселся напротив, уткнувшись носом в книгу, демонстративно делая вид, что поглощён чтением. Акапелла отвернулась к стене, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Эмоциональный всплеск выжал её досуха, оставив вместо души звенящую пустоту, и она провалилась в сон быстро, как камень в омут. Иглик подождал, пока дыхание сестры станет ровным и глубоким, затем отложил фолиант. Плечи его поникли, лицо осунулось от усталости. Он устало потёр лицо ледяными ладонями и, стараясь не скрипеть половицами, спустился на первый этаж. В очаге ещё тлели угли. Он нашёл какую-то шерстяную тряпку, сел поближе к огню и принялся терпеливо, методично растирать онемевшие руки. Спустя почти час кровь наконец начала отогревать застывшие сосуды, синева стала медленно отступать, уступая место болезненному розовому цвету. Мысли его текли неспешно, как расплавленный свинец. «Лешего выпустили недалеко от торговых путей. Значит, некромант — или некроманты — тоже не могли уйти далеко. Стоит проверить ближайшие караваны, расспросить возниц. Или они засели прямо в лесу, в какой-нибудь забытой богами пещере. И что же она там увидела? Акапелла не из трусливых. Если её так проняло, значит, нечто действительно ужасное. Массовая смерть? Гибель кого-то из близких? Учитывая, что из близких у неё только мы… это настораживает.» Он тяжело поднялся и побрёл в свою комнату. Сон не шёл — мысли горохом рассыпались по голове, не давая успокоиться. Но в конце концов и его сморило. А затем пришла боль. Снова эта омерзительная, липкая тьма. Акапелла снова тонула в ней, захлёбываясь черной жижей, которая заливала рот и нос. Чья-то тень железной хваткой сжимала её шею, и голос — глухой, искажённый, словно говоривший сквозь толщу воды — вещал нечто неразборчивое: «В час, когда… станет чёрным вороном… тень, что ляжет между тобой и другом — это… На закате ты… ибо чума по имени… пожрёт всех, а ветер разнесёт их души…» Слова рассыпались, не желая складываться в осмысленные фразы, тонули в вязком мареве. Акапелла проснулась с криком, резко подскочив на кровати, будто выброшенная на берег после кораблекрушения. Сердце колотилось где-то в горле, лоб горел огнём. Она уткнулась лицом в ладони и стиснула волосы у корней. Пальцы всё ещё были ледяными — но сейчас эта стужа казалась благословением, охлаждая пылающую кожу. Она сидела так несколько минут, просто дыша. Ощущения были такие, будто она всю ночь не спала, а таскала валуны в штольнях — тело ломило, мышцы одеревенели, каждый сустав ныл. «Ладно. Надо вставать.» Кое-как заставив себя подняться, она натянула ботинки на босу ногу, осталась в одной майке и штанах и, цепляясь за перила, спустилась вниз. Иглик уже сидел за столом, сжимая в руках кружку с отваром. Он выглядел так, будто тоже только что вынырнул из кошмара: рубаха расстёгнута, волосы торчат в разные стороны, взгляд отсутствующий, устремлённый сквозь стену в никуда. Акапелла не привыкла видеть его таким — обычно он был собран, как арбалет перед выстрелом. — Ты как? — спросила она виновато, машинально скользнув взглядом по его рукам. Они выглядели уже гораздо лучше — живой цвет постепенно возвращался к ним. — Это я тебя должен спрашивать, — буркнул он сонно, с хрипотцой.—Нормально Он поморщился, отхлебнув слишком горячий отвар, и недоверчиво покосился на неё. — Ты не ответила,как ты? — настоял он, наблюдая полуприкрытыми глазами за тем, как она наливает себе питьё. Акапелла грела о кружку руки, наслаждаясь теплом. — Тоже нормально, — пожала она плечами, рассматривая свои ладони. Когда она попыталась сжать их в кулаки, кожа, мышцы и сухожилия натянулись, будто старые, проржавевшие тросы. Ощущение было мерзейшее. — Врёшь, — констатировал Иглик без нажима и упрёка — просто озвучил очевидный факт. Акапелла обречённо выдохнула. «Как же он иногда раздражает со своей прозорливостью…» — Просто не выспалась, — отрезала она. — Не допытывайся. — Опять врёшь. Но как хочешь. Однако имей в виду: просто так это оставить нельзя. Она молча поставила кружку, сделав на прощание ещё два глотка, и вышла на крыльцо. Утренний воздух оказался обжигающе свежим, он ворвался в лёгкие, вымывая остатки ночного кошмара. Жога медленно, с наслаждением потянулась, хрустнув позвоночником, и принялась разминать затекшие мышцы. Простые, привычные движения помогли окончательно проснуться и собрать мысли в кучу. Через несколько минут на пороге показался Иглик — уже привычный, собранный, с ясным взглядом. Будто и не было этой минуты слабости. — Итак, — Акапелла повернулась к нему, в её голосе зазвенела деловая сталь. — Что мы сегодня делаем? Предлагаю ещё раз, но тщательнее, прочесать лес и торговые пути. Особенно северные тропы у подножия. — Ты сидишь здесь и восстанавливаешься, — отрезал он. — Чего?! Ты серьёзно?! — возмущение выплеснулось наружу горячей волной. — Мне просто необходимо чем-то себя занять, иначе я этот дом по брёвнышку разнесу! Я здорова! Он долго всматривался в её лицо, оценивая, спорить или нет. Наконец, устало махнул рукой: — Ладно. Но будь аккуратнее. Я пойду к торговым путям, расспрошу караванщиков. Ты двигайся на север, к горам. Внимательно осмотри все пещеры — каждую расщелину, каждый закуток. Но без меня на рожон не лезь, поняла? Если что-то покажется подозрительным — жди. Не геройствуй. Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. — И ты себя береги, — тихо бросила она ему в спину, когда его фигура почти растворилась в утреннем тумане. Ветер унёс её слова прочь, но Акапелле показалось, что он всё равно услышал.