Lost Souls

Иглик скрылся среди деревьев мгновенно, словно его и не было. Лишь пару мгновений назад ветви колыхнулись там, где стояла его высокая фигура, а затем лес сомкнулся за ним, поглотив все следы. Акапелла осталась одна посреди полянки, залитой мягким светом. Она ещё немного размялась, чувствуя, как разогретые мышцы наполняются упругостью и силой. Воздух вокруг задрожал, когда она с разбегу, в прыжке, превратилась в пантеру. Внутренний зверь взревел от радости, вырываясь на свободу, — но радость тут же сменилась болью. При приземлении передние лапы пронзило острой, рвущей суставы болью. Она неловко, всем телом, плюхнулась на влажную лесную подстилку, взметнув в воздух прелые листья и мелкие камешки. — Ауч... хорошо, что этого Иглик не видел, — пронеслось в голове. Жога попыталась подняться, но лапы жгло так, будто она угодила в раскалённые угли. Стиснув зубы, она с трудом перекинулась обратно, принимая человеческий облик, и встала на ноги. Руки била мелкая, противная дрожь. Пальцы почти не слушались. Пантера внутри взвыла от унижения, но сделать ничего было нельзя. Решив, что будет лучше продолжить путь в человеческом обличье, Акапелла побежала через лес. Вокруг была трава — высокая, сочная, касающаяся бёдер. Тысячи птиц заливались в вышине, создавая нестройный, но прекрасный хор. А запахи... Лес жил своей жизнью: пахло мхом, нагретой корой, далёкой водой и чем-то сладковато-гнилым — упавшими ягодами. Жога втягивала ноздрями этот коктейль, но вместо удовольствия чувствовала лишь глухое раздражение. Внутренний зверь ныл, метался за затворах души. Ему было тесно, душно, обидно. Он бился в невидимую стену, драл оболочку изнутри когтями, и от этого по телу разливались тошнотворные волны. Казалось, кто-то огромный и слепой пытается вырваться наружу, разрывая её изнутри. Акапелла встряхнулась, отгоняя наваждение, и ускорилась. Ноги сами понесли её между стволами, уворачиваясь от корней и низких ветвей. Довольно скоро она почувствовала враждебное присутствие. Оно исходило из чащи слева — тяжёлое, маслянистое, чужое. Кто-то большой и злой лежал там, среди папоротников, возможно, дожидаясь сумерек. Но Жога не искала приключений. Она решила обойти стороной, не усложнять себе и без того паршивую жизнь. Превратиться она сейчас не могла, руки были травмированы — по факту она осталась без основного оружия. Без когтей. Без скорости зверя. Одна в лесу, с дрожащими руками и ноющей душой. Горы постепенно приближались. Сначала они казались синей дымкой на горизонте, затем проступили каменными складками, поросшими соснами, и наконец нависли над головой серыми, холодными громадами. Акапелла замедлилась. Воздух стал разрежённее, прохладнее, пахло камнем и древностью. Она стала внимательнее всматриваться в окружение. Всматриваться — и вслушиваться. Каждый шорох, каждый сдвинувшийся камешек отдавался в ушах. Но пока ничего примечательного. Только горы. Только камень. Только тишина, слишком плотная для живого леса. Подойдя к подножию, она двинулась вдоль камней, постепенно забирая выше. Полностью обратившись в зрение, слух, обоняние, она сканировала каждый выступ, каждую трещину в поисках хоть какой-то зацепки. Где-то здесь должен быть знак. Где-то здесь её ждёт ответ — или ловушка. Первые пещеры оказались пусты. Неглубокие, как скорлупа, они зияли тёмными ртами, но внутри — только холодный песок и запах летучих мышей. Жога шла дальше, выше, туда, где тропа становилась уже, а камни — острее. И наконец она добралась до глубокой пещеры, у которой с потолка свисали сталактиты — каменные сосульки, наросшие за тысячелетия. Акапелла замерла на пороге. Непроглядная тьма. Она не просто была чёрной — она была плотной, почти осязаемой. Тьма смотрела на неё в ответ. И тогда перед глазами замелькали картинки. Вспышка — чьи-то пальцы на шее. Ледяная хватка, сжимающая горло. Не своё дыхание — чужое, прерывистое, горячее. Внутренности скрутило тугим узлом, к горлу подкатила желчь. Пещера вдруг показалась ей зубастой пастью. Сталактиты — клыками. А темнота — глоткой, готовой проглотить её целиком. Она отшатнулась, ударившись плечом о каменный выступ, и, решительно развернувшись, пошла прочь. По коже бегали табуны мурашек. Волосы на затылке встали дыбом, хвост (когда она успела его выпустить?) нервно дёргался. Дыхание опять сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Она впилась пальцами в волосы, сжала их у корней, пытаясь унять дрожь, и забилась между корней какого-то широкого дуба, росшего неподалёку. Ствол был тёплым от дневного солнца. Она прижалась к нему щекой, свернулась калачиком и провалилась в спасительный сон без сновидений — глубокий, чёрный, как та самая пещера, но теперь уже не страшный. Солнце начало садиться. Косые лучи пробивались сквозь кроны, окрашивая лес в золотисто-багровые тона. Тени удлинились, стали хищными. Жога с трудом разлепила глаза. Веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Она вскочила на ноги, инстинктивно оглядываясь по сторонам. Где она? Кто она? Что происходит? Секундное замешательство — и память вернулась ударом под дых. Нужно двигаться. Нужно успеть до темноты. Она начала идти в сторону дома, потом побежала, постепенно разгоняясь. Ноги несли её по знакомой тропе, сердце отсчитывало секунды. Лес вокруг темнел на глазах, превращаясь из золотого в серый, а затем в угольно-чёрный. Когда она вышла на проталину вокруг здания, Акапелла встретилась взглядом с Игликом. Он уже был тут. Сидел на ступеньках крыльца, подперев голову рукой, и, судя по всему, ждал её уже давно. Его лицо в сумерках казалось вырезанным из камня — спокойное, непроницаемое. Но в глазах тлело что-то живое, тёплое. — Что-то ты долго, — сказал он с лёгкой усмешкой, поднимаясь на ноги. Голос был ровным, но Жога уловила в нём облегчение. — Уснула опять? Она подозрительно прищурилась и шагнула ближе, упирая руки в бока — насколько позволяла всё ещё бьющая дрожь. — Откуда ты знаешь? — Почти во всех случаях ты опаздывала или задерживалась только из-за того, что проспала, — пожал плечами Иглик. — Это была шутка. Но по твоему лицу вижу — угадал. Он развернулся и пошёл в дом, на пороге обернувшись и бросив с улыбкой: — Кстати, баня скоро будет готова. Уши Акапеллы сразу дернулись — живые, чуткие, выдающие её с головой. Всё раздражение как рукой сняло. Баню она обожала. Там таааак тепло. Можно вдоволь нагреть бока, расслабить каждую мышцу, забыть обо всём на свете. Гораздо лучше, чем валяться на солнышке, где то жарко, то вдруг подует ветер. А ещё баня помогала отвечься — отвлечься, отпустить тревоги, выгнать из головы лишнее. Кажется, Иглик знает, чем помочь. — Отлично, я тогда после тебя, — кивнула она и пошла следом за ним. В доме было сумрачно и пахло травами. Иглик быстро взял полотенце, перекинул его через плечо и почти сразу ушёл в баню, плотно притворив за собой дверь. Акапелла же осталась в горнице. Она взяла с полки гребень — старый, костяной, с частыми зубьями — и стала расчёсываться. Волосы, уши, хвост. Это уже своего рода ритуал. Успокаивающий, привычный. Вдобавок, если не расчёсываться перед баней, потом придётся распутывать колтуны, а это мучение и для неё, и для гребня. Она сидела на лавке, медленно проводя гребнем от корней до кончиков, и слушала, как за стеной потрескивают дрова в каменке. Пар валил из-под двери, и воздух в горнице становился влажным, тёплым. Когда Иглик вернулся, он был в одних штанах — влажных у пояса и сухих на подоле. Вода стекала с его оголённых плеч, груди, спины, поблёскивая в свете лучины. Мышцы перекатывались под кожей, когда он выжимал волосы. Жога невольно засмотрелась — взгляд скользнул по широким плечам, по тому, как капли сбегают по позвоночнику, по напряжённым лопаткам. Она отвела глаза только когда он начал поворачиваться, и, пока её не спалили, быстрым шагом вышла из дома, прихватив сменную одежду и чистое полотенце. Баня встретила её жаром и запахом берёзового веника. Акапелла разделась, повесила одежду на деревянный колышек и зашла в основную комнату. Сразу подлила воды на печь — та зашипела, выбросив вверх облако сухого, обжигающего пара. Жога блаженно прикрыла глаза и опустилась на полок. Жар проникал в каждую клеточку тела, разгоняя кровь, снимая боль из рук, успокаивая ноющего зверя. Она просидела в прострации довольно долго — может, час, может, больше. Время в бане течёт иначе. Когда она открыла глаза, то поняла, что стало очень тихо. Потрескивание дров стихло. Даже ветер снаружи, казалось, замер. Она огляделась. И заметила на стенке печи символ. Вырезанный прямо в камне. Тонкие, чёткие линии, уходящие вглубь. Точно такой же она видела на лешем. Тот же знак. Та же форма. Тот же холод, исходящий от него. Акапелла аккуратно приблизилась. Протянула руку. Прикоснулась к гладкому камню... Странно. Печь должна быть обжигающе горячей — но камень оказался ледяным. А вот сам знак наоборот был тёплым. Живым. Это тепло пробралось под кожу, поползло по венам, напитывая тело приятной, томной негой. Веки отяжелели. Дыхание замедлилось. И тут крест на её груди — тот самый, что всегда висел на шее, — начал неприятно жечь. Жжение усилилось с каждой секундой, превращаясь в боль. И тогда ей захотелось прикоснуться им к спасительной прохладе печи. Прижать. Приложить. Унять огонь... Но вдруг её резко оторвали. Сильные руки схватили за плечи и дёрнули назад. Иглик крепко держал её за запястья, и в его глазах был ужас — настоящий, животный ужас. Он смотрел на её ладони. Жога перевела туманный взгляд вниз. Ладони были сильно прогоревшими. До мяса. Кожа обуглилась и почернела, потрескалась, и из трещин сочилась сукровица. Воздух неприятно пах жжёными ногтями и палёной плотью. Она подняла глаза к печи — и не увидела никаких символов. Гладкий, ровный камень. Ни знака. Ни тепла. Ничего. — Ха-ха... — вырвалось у неё сухим смешком. — Ахаха, как забавно... Сил не было. Совсем. От безвыходности положения, от этой бесконечной череды ловушек и боли хотелось смеяться. Или выть. Или просто лечь и не вставать. Она отпустила разум плавать — куда-то в глубину, на затворы сознания, где нет ни страха, ни надежды, ни боли. Просто полуулыбка, прикрытые глаза и безучастное наблюдение за суетой брата. Иглик не говорил ни слова. Он быстро обмотал полотенцем её тело, прикрывая всё, что не для чужих глаз, подхватил её на руки — легко, словно ребёнка — и понёс в дом. В горнице усадил на кровать, молча пошёл за мазями и бинтами. Вернулся через минуту, застав Жогу за странным занятием: она тыкала пальцем в кровоточащее мясо другой руки, разглядывая, как выступают капли крови. Он схватил её за предплечье — жёстко, но не больно. Пододвинул стул. И стал обрабатывать ожоги. Мазь щипала невыносимо. Бинты, касаясь открытых ран, заставляли тело содрогаться. Это должно было быть больно — очень больно. Но Акапелла не издала ни звука. Даже не дёрнулась. Только смотрела куда-то сквозь него, в пустоту. Иглик на мгновение поднял глаза. Посмотрел на неё — со смесью беспокойства, гнева и какой-то щемящей нежности. Затем вздохнул, опустил взгляд и вернулся к своему занятию. За окном давно наступила ночь. И в этой ночи, в этой тишине, только слышалось, как шуршит бинт и потрескивает свеча.