Honkai: Dandrillion

Аминь. Тайгсиль де Милаш, чьи очи — две звезды, что не гаснут. Ты, что сидишь превыше тронов и превыше грехов людских. Ты, что ведёшь корабли сквозь тьму, где нет света. Призри на меня, ибо я — ничто. Я пыль под Твоими сандалиями. Я вода, что выплеснута на камень. Услышь меня, Мать, потому что я взываю из ямы. Из чрева гнусавого, из утробы страха. Голос мой слаб, как треск перегоревшей лампы. Дыхание моё — как последний вздох нищего на морозе. Но я взываю. Я не смею замолчать, ибо молчание — это смерть, а смерть не смеет назвать Твоё имя. Тайгсиль, Светлая, Праведная Рука, что казнит и милует в одном движении. Я грешна перед Тобой. Я не молилась по утрам — я думала о грузе. Я не славила Тебя в полдень — я считала убытки. Я не пела Тебе на закате — я чинила двигатели. И руки мои в масле, а не в ладане. И язык мой — ржавый инструмент, а не серебряная труба. Но Ты знаешь, Мать. Ты видишь сердце, даже когда оно сжалось в комок, как выброшенная перчатка. Ты знаешь, что я не бежала от Тебя. Я просто забыла, как падать ниц. Я просто отвыкла просить. Потому что тот, кто просит — слаб. А я не смела быть слабой. Никто не дал мне этого права. Тайгсиль де Милаш, услышь меня сейчас. Потому что сейчас — край. Потому что сейчас — черта, за которой только Ты. Корабль мой рассыпается, как старая одежда. Двигатели мои кашляют, как прокажённые. Воздух уходит из лёгких моих, и я считаю вдохи, как последние монеты. Не дай мне упасть в пустоту. Не дай мне сгинуть там, где никто не вспомнит, как меня звали. Я не прошу дворца. Я не прошу хлеба с мёдом. Я не прошу, чтобы Ты остановила для меня звёзды. Я прошу малое, почти ничтожное, почти стыдное: Дай мне долететь. Дай мне коснуться земли — любой, самой проклятой. Дай мне открыть глаза после удара. Дай мне встать, даже если ноги сломаны. Дай мне дышать, даже если воздух отравлен. И если Ты дашь мне это, Мать — клянусь Тебе Твоим собственным светом: я не буду больше нищей душой. Я буду петь Тебе каждое утро. Я буду славить Тебя в каждой яме. Я назову Твоё имя там, где другие проклинают. Я стану Твоим глашатаем в дерьме этого мира. Потому что если Ты вытащишь меня из этой бездны значит, я не просто грузчик. Значит, я — Твой палец, протянутый утопающему. Значит, я — Твои губы, шепчущие: «встань и иди». Тайгсиль. Мать. Правительница. Спаси меня. Не потому что я достойна. А потому что Ты — милостива. А потому что Ты — не та, кто отворачивается от крика. Вот я. Вот моя жизнь — грошовая, рваная, никчёмная. Возьми её. Если хочешь — сохрани. Если хочешь — разбей. Но не дай ей погаснуть в одиночестве... Как... Как моей матери. Ибо Ты — Тайгсиль де Милаш. И нет другой, кроме Тебя. Аминь. Корабль назывался "Тихая улитка". Имя выбрал флот, когда списывал модели старых гравитационных буксиров в разряд вспомогательных грузчиков. Тихая улитка, потому что двигатели почти не издают звука на малых оборотах, а скорость как у слизня. Шутка техников. Серафина не смеялась. Она вообще давно не смеялась. Она сидела в командирском кресле. Механизированный костюм - серая, облегающая броня с разряженным аккумулятором — висел на крюке у шлюза, похожий на содранную кожу. Она смотрела на него ровно семь минут. Потом отвернулась, отвернув мрачный как у утопленника взгляд. За бортом ничего. Чёрная пустота с редкими точками звёзд, которые даже не грели. Она летела одна. Восьмой месяц. Очередной рейс с одного забытого сектора на другой. Груз: три контейнера с медицинскими приборами, два с отработанными катализаторами. Назначение: аванпост Рифт, где её никто не ждал. Как и везде. — Восьмой месяц, — сказала она вслух. Голос сухой, с хрипотцой как у старухи, которая совсем не шла 27летней деве. Она не разговаривала четыре дня. Язык будто забыл, как работать. — Восьмой месяц, Серафина. А могла бы работать в порту. Перебирать контрабанду. Спать в одной кровати с кем-нибудь, кто не пахнет смазкой. Или рыбой. В порту её не взяли. Дома тем более. Отец сказал: "Иди куда хочешь. Только не стой у меня на глазах как пришибленная кобыла". Мать промолчала. Мать всегда молчала. А брат... брат сдох три года назад на Варселе, когда завод по переработке радиоактивных отходов рванул из-за того, что кто-то сэкономил на заслонках. Она тогда была на другом конце системы. Успела только получить казённое письмо: "С прискорбием извещаем..." Серафина сжала подлокотники. Не заплакала. Не умела уже. Вместо этого привычное, отработанное тысячами повторений движение: правая рука касается левого предплечья, там, где под броней въелась в кожу тонкая цепочка с крошечным символом - перекрещённые лучи света над раскрытой ладонью. — Тайгсиль де Милаш, — прошептала она для себя. — Мать всех систем. Свидетельница пути. Я здесь. Я всё ещё здесь. Я не бросила. Я не сломалась. Ты видишь. Она поймала себя на том, что не молится, а отчитывается. Как перед командиром. Как перед отцом. Она закрыла глаза и начала заново. Правильно. Надрывно. Искренне. Так, как учила её бабка, единственная, кто не выгнал, не предал, не забыл. Бабка умерла, когда Серафине было двенадцать. И с тех пор молитва стала единственным местом, где она могла побыть рядом с ней. — Тайгсиль, Светлая, что держит небо на плечах, прости мне эту тоску. Я не чувствую Тебя уже много дней. Я знаю — Ты здесь. Ты всегда здесь. Но моё сердце как выключенный реактор. Холодное. Тёмное. Я молюсь, потому что обещала. Потому что если я перестану - то кто я? — она сглотнула. Горло свело. — Дай мне знак. Хотя бы маленький. Хотя бы шум. Я не прошу чуда. Я прошу напомнить мне, что я не одна. Потому что если я одна, тогда всё это.. — она обвела рукой рубку, контейнеры, мрачноту за бортом, — тогда это просто бег. Бег без финиша. А я так больше не могу. Сил моих нет. Она открыла глаза. Тишина. Запах пива и консервов.

Хочу сдохнуть.

Ни знака. Ни шума. Только гудение вентиляции и тупая боль в пояснице, которая не проходила уже три месяца, как никак результат старой травмы, которую она лечила дешёвыми дипоперами, потому что на нормальную медицину не было денег. Серафина Астраделль, двадцать семь лет, пилот-сорок пятого разряда, грузчик, уборщик, техник, молитвенник. Женщина, у которой нет ничего, кроме долгов, контракта с коалицией и привычки просыпаться в пять утра, чтобы не тратить время на сны, которые всё равно снятся только о том, как она стоит на краю платформы и смотрит вниз. Когда она сидела в кресле, ссутулившись, с пустыми глазами, и перебирала в голове который раз одни и те же мысли о том, как же так вышло, что она оказалась здесь, в этой железной банке, вдали от всего живого, именно тогда корабль дёрнулся. Не сильно. Едва заметно. Как будто кто-то щёлкнул по корпусу пальцем. — Чё? — зевнула она. Вторая волна. Сильнее. Корпус загудел. На панели замигали индикаторы, сначала один, потом три, потом все разом. Система оповещения выдала короткий, режущий уши сигнал и замолкла. Перегорела. — Нет. Нет-нет-нет. Она вцепилась в штурвал. Экран навигации погас, загорелся снова и показал то, чего не должно было быть. Обломки. Поле обломков прямо по курсу. Откуда? Здесь не было никаких сражений. Здесь вообще ничего не было восемь месяцев. Третий удар и её выбросило из кресла. Серафина ударилась плечом о переборку, боль вспыхнула, но она не закричала. Привыкла терпеть. Она поползла к аварийной панели, но гравитационные компенсаторы уже отказали, тело стало тяжёлым, непослушным, как будто налилось свинцом. — Тайгсиль, Тайгсиль де Милаш, Покровительница падающих. Я не готова. Я никогда не была готова. Я не сделала ничего. Я только возила грузы и молилась. Этого мало. Этого слишком мало. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть не сегодня. Пусть не так! Корабль завыл. Тихая улитка кричала, как живая. Правый борт разгерметизировался, воздух со свистом уходил в космос, унося с собой остатки тепла. Серафина кое-как натянула шлем. Внутри собственное дыхание, паника, солёный вкус крови, видно она прикусила губу. — Мама, — сказала она вдруг. Тихо. Детским голосом, которого в ней не было пятнадцать лет. — Мама, я боюсь! Мамочка! Мать не ответила. Мать была далеко. Мать всегда была далеко. Панель навигации выдала последнее: ближайшее тело - планета Варсель. Та самая. Где сдох брат. Где завод рванул из-за чьей-то жадности. Где радиоактивная пыль до сих пор светится в темноте. Сейчас там обитают одни отбросы да париты, жадные на всё, от барахла до нагой пожилой женщины. Она потянула штурвал на себя. Двигатели - один, второй - чихнули и заглохли. При том заглохли с характерным "Ааааааааапчхииррааайййй б****яя!!" Остался только третий, самый старый, который клялась списать ещё два года назад. Он работал. С перебоями, с кашлем "кхе-кхе", но работал. Серафина не молилась больше. Она говорила. Быстро, сбивчиво, как в бреду: — Тайгсиль де Милаш, Великая Мать, Принимающая Путь, я знаю, что недостойна. Я знаю, что я никто. Но Ты - Правительница. Ты можешь всё. Если Ты позволишь мне упасть так, чтобы я осталась жива, я буду молиться каждое утро. Каждую ночь. Я построю Тебе алтарь из обломков. Я назову Твоё имя в каждой дыре Варселя. Только дай мне упасть и выжить! Дай мне не разбиться. Пожалуйста. Пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА!! Корабль вошёл в атмосферу. Серафину вдавило в кресло, перегрузка, под восемь балов, рёбра затрещали. В глазах потемнело, потом стало красным, потом снова темно. Она не отпускала штурвал, потому что руки онемели и не разжимались. Варсель приближался. Мёртвая, серая, в проплешинах радиоактивных пустынь и ржавых остовов заводов. Никто не придёт на помощь. Никто не услышит. Даже Тайгсиль, если она вообще слушает, даже она сейчас, наверное, смотрит на эту падающую улитку и думает: "Ещё одна. Сколько можно?" — Не надо! — защипела Серафина сквозь сжатые зубы. — Не надо меня судить. Я сама себя уже осудила. Я каждый день. Каждый бл**ский день! Она ударилась головой о подголовник. Раз. Потом ещё. В глазах вспыхнули звёзды, не космические, а те, которые бывают перед обмороком, с каким-то белы плюшевым пони, и голубоватой гривой, которую заботливо расчёсывает милая девушка в красном наряде и белых чулочках. В ушах звон. В груди холод. — Тайгсиль.. — последнее, что она сказала. А потом темнота.

***

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВАРСЕЛЬ! МЫ ЖДАЛИ ТЕБЯ, О ВЕЛИКИЙ И ХРАБРЫЙ РЫЦАРЬ!

Когооо?

________________________________________________ 🎵 Запускаем саундтрек: "Плачущий Бумеранг" ________________________________________________ Она очнулась от того, что кто-то бил её по лицу. Нет. Не кто-то. Собственное сердце. Оно колотилось где-то в груди, но не там, где положено, а глубже, будто его вырвали и засунули обратно не теми концами. Она открыла глаза. Перед ней - серое небо. Не то чтобы небо - крышка. Мёртвая, свинцовая плоскость, которая давила, даже не касаясь. Вокруг дым. И вонь. Что-то горело, пластик, металл, резина, её собственная кожа? Она пошевелила пальцами. Пальцы шевелились. Значит, не кожа. На ней было что-то огромное. Тяжёлое. Живое. Механизированный костюм - она не знала этого слова, но тело знало. Руки утонули в толстых сервоприводах, ноги в гидравлических поножищах, позвоночник чувствовал жёсткий корсет, который держал её, как мать держит младенца, слишком крепко, до боли. Костюм гудел. Низко, басовито, как спящий зверь. Она не помнила, как в него залезла. Не помнила, откуда он взялся. Не помнила даже, как её зовут. — Ах ты ж... — сказала она. Голос чужой. Хриплый, но с каким-то удивлением, почти детским. — А я кто? Она посмотрела на свои руки, на механические лапищи, которые сжимались и разжимались с гидравлическим шипением. Каждый палец толщиной с её старую руку. Ту, которую она не помнила. — Ничего себе, — сказала она. И засмеялась. Смех дурацкий, громкий, истеричный, но без горечи. Потому что горечи не было. Не из чего было её сделать. Память пустой амбар. Ни обид, ни долгов, ни молитв, ни фамилии, которую она ненавидела. Она встала. Костюм взревел. Гидравлика выпрямила ноги, сервоприводы подняли её, как куклу на нитках. Земля под ней провалилась, она стояла в воронке, среди обломков. Ржавое железо, треснутые панели, какие-то контейнеры. Всё дымилось. Где-то слева горел огонь, жёлтый, маслянистый, пахло горелым пластиком и жаренными крысами, которые сверкали аппетитным брюшком на вертеле, который прокручивал бородатый потрёпанный мужик, похожий на цыгана. Она сделала шаг. Костюм послушался. Второй тоже. Третий и она уже шла, переваливаясь, как пьяный медведь, потому что не умела управлять этой громадиной, но тело привыкало, как-то странно. Мышцы помнили. Нервы помнили. Где-то глубоко, на уровне спинного мозга, жил рефлекс: шаг, перенос веса, баланс. — Я - рыцарь, — сказала она вдруг. Откуда взялось это слово она не знала. Может, из того самого пустого амбара, где в углу завалялась одна-единственная картинка: башня, принцесса, жирный страж, обрамлённые в розовую рамку с надписью: "Бордель - Горячие Цыпочки! Каждый найдёт для себя принцессу по вкусу!" — Точно, — кивнула она. — Я - рыцарь. А это... — она посмотрела на свои механические ручищи, — это мой конь. Или мой меч. кХМ...

— Нет, ты Недотёпа.

— ААААААААА!??? ДЕМОН В МОЕЙ ГОЛОВЕ!? СГИНЬ! ПРОПАДИ! Она огляделась. Вокруг пустошь. Серая, липкая, с редкими остовами зданий. Вдали что-то похожее на башню. Ржавую, кривую, с облезлой антенной наверху. ТОСКА смертная, одним словом. — Знаете что, мои дорогие читатели? Стою я здесь и думаю: бл*, а где мои тапки? Потому что если я в тапках, значит, я дома, а если я не в тапках, значит, я либо в гостях, либо меня похитили, либо я умерла и тапки это пропуск в рай, а их нет, так что я, получается, в аду. Ад - это серый? Я думала, ад - красный. Или оранжевый. В мультиках он был оранжевый. А тут серое бельмо, как жопа старого голубя. Значит, я в голубиной жопе. Отлично... Ам. Нет. Нифига не отлично. Чего это я должна быть в голубиной жопе? Она вздохнула. Села. Не поняла, как села и как вдруг встала. Костюм сам её поднял, огромный, металлический, гудящий, как холодильник, в котором заперли пчелу. — О, — сказала она. — А я в костюме. Большом таком. Очень большом. Я похожа на... на кого я похожа? На мусорный бак с руками. На очень агрессивный мусорный бак. КИИИИИИИИИИИИИИИИЯЯЯЯЯ!! — и впечатала ударом ноги случайного бомжа в гору мусора. — Если бы мусорные баки ходили в спортзал и пили протеин... И нюхали клей. Эххх, такую вселенную просрали. Я нюхала клей? Не помню. Но если нюхала то правильно сделала. Потому что жизнь дерьмо, а клей хотя бы пахнет вкусно. Что там за запах? Бензин? Пряники? Кто-то смешал бензин с пряниками и обмазал этим мой костюм? Гениально. Хочу этого парня в друзья. У меня нет друзей. У меня есть костюм. Костюм мой друг. Я назову костюм... Пузик. Потому что он большой и тёплый. И гудит, как сытый кот. Пузик, мы идём спасать принцессу! Она встала. Костюм взревел. — Ай, бл*, громко. Тише, Пузик, ты меня оглушишь! Я и так уже шуганная. Если стану ещё трусливее, то буду разговаривать с камнями. А камни плохие собеседники. Они всегда молчат. Или нет? Может, они просто стесняются? Я бы тоже стеснялась, если бы была камнем. Потому что камни - это бывшие горы. А горы - это бывшие вулканы. А вулканы - это бывшие... Я хочу кушать. Пузик, у тебя есть еда? Нет? А почему? Ты большой. У больших всегда есть еда. Это закон природы. Большие едят маленьких. А кто ест больших? Никто. Потому что большие на вершине пищевой цепи. Я на вершине? Я в БОЛЬШОМ ТОЛСТОМ костюме. Значит, я большая. Значит, я на вершине. Значит, я могу есть кого хочу. Хочу принцессу. Нет, принцессу не хочу. Принцессу надо спасать. Спасать это не есть. Спасать это скучно. Но красиво. Баллады поют. Про меня будут петь баллады? "Серафина Астраделль и её Половник Правосудия"! О, а у меня пальцы шевелятся!! ПРИКИНЬТЕ! Шевелитесь, пальцы, шевелитесь. Вы моё будущее. Я напишу ими книгу. "Как я провела своё лето в доме Давэя!". Бестселлер. Тиражи. Поклонницы. Меня будут звать на интервью. А я буду сидеть и говорить: "Дети, не нюхайте клей. И не падайте головой об переборку. Это ведёт к успеху, но голова болит всегда". А у меня голова не болит. Совсем. Вообще. Это нормально? Когда голова не болит после удара - это хорошо или плохо? Может, я умерла? Может, я призрак в костюме? Призрак в металлическом костюме, а снять - кто я без него? Костюм, ккоторый разговаривает сам с собой и хочет жрать. Самый депрессивный призрак в галактике. Я бы дала себе премию. Оскар за лучшую женскую роль в категории "женщина, которая добилась в жизни всего после перезапуска вселенной HONKAI: Star Rail". Спасибо, спасибо, я здесь до патча 9.7, потом закрытие серверов. А потом я, наверное, умру от фантасмагорического голода. Или от тупости. Или от того, что принцесса меня засмеёт. Принцессы, они злые. Я слышала. Они сидят в башнях и пьют кровь младенцев. Или чай с малиной. Малина это вкуснятина. Я люблю малину. Откуда я знаю, что люблю малину? У меня была малина? Или я просто хочу, чтобы она была? Я хочу, чтобы всё было малиной. Или котлетами. Котлеты это вкуснятина. Котлета - это маленький жирненький бог. Я молюсь на котлеты. "Отче наш, иже еси на сковороде.." Бл*, а ведь была же какая-то религия. Я помню имя. Тай… Тай-си-иль… Тайгсиль де Ми… Не важно. Забыла. И забуду ещё раз специально. Потому что религия это для умных. А я тупая. Тупая и счастливая. Это лучше, чем умная и несчастная. Я проверяла. Не помню где, но проверяла. Она подняла с земли уроненый половник. — О! А это мой. Потому что я так решила. Это меч. Самый лучший меч в мире. Потому что им можно и сражаться, и суп мешать. Два в одном. Рыцарь-повар. Моя новая профессия. Я буду спасать принцесс и кормить их борщом. Если найду свёклу. А свёкла на Варселе растёт? Варсель это помойка. На помойке растут только грибы и галлюцинации. Я галлюцинация? Может, меня вообще нет. Может, я сон какого-то толстого мясника, который объелся тухлой свинины и теперь видит меня в кошмарах. Привет, толстый мясник! Твои кошмары очень глупые! Я бегаю с половником и хочу украсть твою принцессу! БУ! Испугался? Не бойся! Ну... Я бы испугалась. Потому что я страшнннныная, ыыыы! Я большая и голодная. Голодная это самое страшное. Голодный рыцарь съест принцессу, если она не предложит ему котлету. А она не предложит. Потому что принцессы жадные. Они думают только о своих причёсках и о том, как бы их волосы красиво развевались, пока их сзади натягивают на кулак их принцы. А я тебе покажу жизнь, принцесса! Я тебе устрою дискотеку. Я буду махать половником так сильно, что у тебя волосы вылезут. И останешься лысая. И никто не захочет тебя спасать. Только я. Потому что я ЩАС УБЬЮ ВСЕХ ЕСЛИ НЕ ПОХАВАЮ!!!! Она шагнула. Костюм заскрежетал. — Пузик, ты скрипишь. Это плохо. Скрип это признак старости. Или отсутствия смазки. Или того, что у тебя внутри живёт маленький скрипач, который играет на нервах. Вылезай, скрипач! Я тебя... я тебя не съем. Я тебя заставлю играть кое-чё весёлое. "В лесу родилась ёлочка..." Или "Баю-бай, все спят". Я не помню слов. Я ничего не помню. Вообще. Это круто. Это как чистый лист. Только на листе можно рисовать. А в моей голове рисуют. Сами. Без спроса. Сейчас там, например, рисуется башня. Ржавая. Кривая. С принцессой. Принцесса грызёт ногти и плачет. Потому что её никто не спасает. А я иду. Я иду, принцесса! Я почти пришла! Я вижу твою башню! Она... она далеко. Очень далеко. Бл*, я не дойду. Я устала. Я только что встала, а уже устала. Это рекорд. Я внесу себя в Книгу рекордов Гиннесса. Самая ленивая шутка в диалогах гача-игр. Эмм... Гиннесс это пиво? Или книга? Наверное, и то и другое. Пиво с книгой - хороший вечер. У меня нет пива. У меня есть только Пузик, половник и добрейшая душа. И эта скука, кажется, смеётся надо мной. Слышишь, скука? Пошла вон. У меня есть цель. А у тебя нет. У тебя вообще ничего нет. Ты ничто. Ты никто. А я рыцарь. Я круче, чем ты. Потому что я могу думать. Вот прямо сейчас я думаю: а почему я говорю Я, если я — женщина? Надо говорить "я — женщина-рыцарь", а то эту игру мигом отменят из-за жалоб миллионов феминистических клубов которым от нех*й делать дай до анимешных игр докопатся! Хмммммм... Или "я — рыцарка". Рыцарка звучит как название таблеток от фимоза. Не, я таблетка от кашля. Принимать три раза в день после еды. Взболтать, но не смещивать. А если нет еды? Тогда до еды. А если еды нет вообще? Тогда вместо еды. Я заменяю еду. Я еда. Я котлета!! Нет, я половник. Половник для котлет. Замкнутый круг. Я в замкнутом круге. И в этом круге - только я, мой скрипящий Пузик и моя бесконечная, прекрасная, абсолютная гнусность. Она мой щит. Она мой меч. Она моя вера в то, что Шаоджи не пригласят писать сценарий этой игры в будущих патчах. Она засмеялась. Громко, истерично, с каким-то лающим оттенком. — Ох-ох, я ржу как лошадь. А лошади это на чём ездят рыцари. Значит, я и рыцарь, и лошадь одновременно. Я кентавр. Металлический, голодный кентавр. Это лучший день в моей жизни. А других дней я не припомню. Значит, это единственный день. И он лучший по умолчанию. Математика, с*ка, работает! Подействовало... Я, наверное, умру по дороге. Пузик споёт для меня песню. Он умеет петь? Нет. Он умеет только скрипеть. Значит, на моих похоронах будет скрип. Это грустно. Но красиво. Всё, что со скрипом - красиво. Скрип это музыка бедных. А я бедная. Бедная, голодная, без памяти, зато в огромном костюме который меня защитит. Разве не об этом мечтает каждая девочка? Мечтает. Я знаю. Потому что я — каждая девочка. Хехе. Все сразу. И ни одной. Она шагнула в дым. Половник на плече. Костюм скрипит. В голове Виктор Цой, и он велит ей в своих песнях говорить без остановки, потому что если она замолчит то, наверное, умрёт. По-настоящему. — Вперёд, Пузик. Жри топливо, мать твою. Мы идём спасать ту, которой, скорее всего, вообще *******. Но нам не *******. Нам весело. А веселье это единственное, что имеет смысл, когда ты забыл, что такое смысл. Охохо, да я философ. Я чёртов философ в железной банке. Кант бы мной гордился. Или нет. Кант был умный. А я — женщина. Значит, Кант назвал бы меня идиоткой. А я назвала бы Канта... кем бы я назвала Канта? "Эй, чувак в парике, иди нах*р, я спасу этот сюжет от клише и клифхенгеров, которые штампуют гача-игры последние лет 12". Да. Именно так. История запомнит меня. Или не запомнит. Мне всё равно. Я хочу наконец похавать. И помацать с*ськи Кирены, ведь нету повести прекраснее на свете, чем повесть о слюнявеньком мине*** Оййййй, это другая история!!!! 0///////0 — Эй, принцесса! Я иду! Я иду, едрит твою мать! Если ты не откроешь дверь, то я её выломаю своим железным лбом! Потому что я достойна этого! Это моя суперсила! Самомнение и половник Правосудия! Бойся, жирный мясник! Твой час настал! Я сожру твои сосиски и выпью твою корицу! А потом... а потом я, наверное, лягу спать. Потому что я устала от этого потока графомании. Я очень устала... А сейчас вперёд! Она пошла вперёд. Костюм загудел громче. Половник сверкал в тусклом свете разлагающегося Варселя.