Холодное Сердце 3

Плавание заняло четыре дня. Четыре дня, за которые Эльза успела возненавидеть море, полюбить море и снова возненавидеть — когда на третью ночь шторм швырял корабль, как щепку, а Бруни в панике поджёг гамак Кристофа. Но на рассвете пятого дня в дымке показались Южные Острова. Сначала — цепочка скалистых пиков, торчащих из бирюзовой воды. Потом — белые стены портового города, уступами спускающегося к гавани. А над всем этим, на вершине самого высокого холма, — королевский замок: золотистый камень, красные черепичные крыши, башни с флюгерами в виде морских коньков. — Как красиво! — выдохнул Олаф, свешиваясь через борт с риском для своей и без того нетвёрдой конструкции. — Похоже на торт. На очень большой, каменный торт. — Стой ровно, — Кристоф придержал снеговика за веточку-руку. — Если упадёшь, я за тобой не нырну. — Почему? — Потому что я не умею собирать растаявших снеговиков. — Справедливо, — согласился Олаф. — Тогда я лучше отойду. Но совсем чуть-чуть. Чтобы всё ещё видеть! Эльза стояла у носа корабля, вцепившись в поручень. Солёный ветер трепал её волосы, выбившиеся из косы, а внутри неё росло странное, необъяснимое беспокойство. Чем ближе подходил корабль к берегу, тем жарче становилось в груди. Не обжигающе — иначе. Словно там, в самой сердцевине её существа, кто-то раздувал крошечный уголёк. Бруни сидел у её ног, притихший впервые с момента отплытия. Его глаза, обычно ярко-оранжевые, теперь мерцали глубоким алым — цветом, который она прежде видела только во сне. — Ты тоже чуешь? — прошептала Эльза. Ящерица не ответила, но её хвост напрягся. Порт встретил их суетой и ароматами. Пахло рыбой, пряностями, раскалённым на солнце деревом и цветущим жасмином. После прохлады Эренделла всё здесь казалось ярче, громче, живее. Но люди на причале, завидев высокую гостью в белом плаще, замирали и кланялись. Весть о Пятом Духе долетела до южных широт задолго до её корабля. Король Магнус ждал их у входа во дворец лично. Высокий, широкоплечий, с проседью в рыжих волосах и усталыми складками вокруг рта, он был совсем не похож на того молодого вояку, которого Эльза смутно помнила по дипломатическим портретам. — Ваше величество, — король склонил голову ровно настолько, насколько позволял этикет. — Для нас честь принимать Пятого Духа, сестру королевы Анны и... — Можно просто Эльза, — мягко перебила она. — Я здесь не как королева и не как дух. Я здесь, чтобы исправить ошибку. Магнус помолчал, вглядываясь в её лицо. Потом его плечи едва заметно опустились — так опускаются плечи человека, который долго нёс тяжесть и наконец получил надежду её разделить. — Вы знаете? — спросил он тихо. — Я знаю, что моя магия ранила человека. Что он был осуждён за поступки, совершённые не по своей воле. И что я — единственная, кто может помочь. Магнус перевёл взгляд на её спутников. Кристоф стоял чуть позади, скрестив руки. Олаф с любопытством разглядывал дворцовые флюгера. Бруни пускал дым из ноздрей. — Ваши спутники... необычны, — заметил король. — О, вы ещё не слышали, как Олаф поёт, — отозвался Кристоф. — После этого всё встанет на свои места. — Я правда пою! — подтвердил снеговик. — И Бруни тоже. Ну, Бруни не поёт, он чихает. Но музыкально! Король моргнул. Затем, впервые за долгое время, его губы дрогнули в слабом подобии улыбки. — Пройдёмте в мой кабинет. Здесь слишком много ушей. Кабинет короля оказался небольшой, заставленной книгами комнатой с высокими окнами, выходящими на море. Пока слуги расставляли прохладительные напитки, Эльза рассматривала развешанные по стенам карты. И наткнулась взглядом на семейный портрет. Двенадцать мальчиков и один мужчина — их отец, покойный король. Младший, тринадцатый, сидел у ног отца, и его лицо было открытым, смешливым, совсем не похожим на того высокомерного принца, которого она помнила по Эренделлу. — Это было сделано за год до коронации вашего отца, — тихо сказал Магнус, заметив её взгляд. — Хансу здесь тринадцать. Он всегда был самым живым из нас. Любил море, любил шпагу, любил... мечтать. Он сел за стол и жестом пригласил гостей располагаться. — Вы должны понять. Ханс не был злодеем от рождения. Он был младшим из тринадцати — это значит, что у него не было ни земель, ни титула, ни шансов на престол. Ему оставалось только искать удачную партию. Он был расчётлив, да, но не жесток. До того дня. — До коронации, — сказала Эльза. — До осколка, — поправил Магнус. — Я расскажу вам то, что мы выяснили за восемь лет расследования. Он выложил на стол тонкую папку с выцветшими бумагами. — Люстры в вашем тронном зале были изготовлены из горного хрусталя, добытого в Северных горах. Этот минерал обладает свойством впитывать и удерживать магию. Когда вы потеряли контроль, ваша сила ударила по люстре, и она разлетелась. Крошечный осколок — не больше песчинки — попал Хансу в правый глаз. — Я помню, как он упал, — прошептала Эльза. — Я подумала, что он просто испугался или... или притворяется. — Нет. Осколок проник в зрачок и дальше, — Магнус коснулся своего виска. — Он остановился здесь. Не в глазу — в разуме. В душе. Ваш страх, ваша паника в тот момент были так сильны, что осколок оказался пропитан ими. Он действовал как проклятие. Заморозил его сердце. В кабинете повисла тишина. Олаф, впервые за всё время, сидел молча, прижав руки-веточки к груди. Кристоф хмурился, глядя на разложенные бумаги. — Как в сказке, — сказал он наконец. — Про Кая и Снежную Королеву. Тролли рассказывали её нам в детстве. Осколок зеркала попал мальчику в глаз и в сердце, и он стал злым и холодным. — Именно так, — кивнул Магнус. — Сказки часто растут из правды. Когда мы это поняли, то обратились к троллям, к магам, к архивариусам. Ответ был один: проклятие может снять только поцелуй истинной любви. Той, что отдаёт, не требуя. — Но почему никто не полюбил его за эти годы? — спросил Олаф, склонив голову набок. — Я имею в виду, он принц. У принцев обычно бывают принцессы, а у принцесс — поцелуи. Магнус горько усмехнулся. — Ханс был осуждён за государственную измену и попытку убийства двух монархов. Кто полюбил бы такого человека? Мы запирали его в камеру, потом перевели в восточную башню. Ему позволяли прогулки, книги, но он был изгоем даже среди собственных братьев. Никто не заглянул ему в сердце. Никто, кроме меня, да и то спустя годы. — Я хочу увидеть его, — сказала Эльза, поднимаясь. Магнус посмотрел ей в глаза. — Он знает, что вы здесь? — Нет. Но я думаю... он чувствует. Восточная башня стояла особняком от основного дворца, соединённая с ним длинной крытой галереей. Когда-то здесь жила королева-мать, затем башню переоборудовали под покои для почётных гостей. Теперь она служила самой красивой тюрьмой в мире. Лестница вилась вверх, и с каждым шагом Эльза ощущала, как жар в груди нарастает. Ладони покалывало. Бруни, оставленный с Кристофом в саду, перед уходом долго тёрся мордой о её ногу, будто передавая часть своего огня. — Я подожду здесь, — сказал Магнус, останавливаясь у двери на верхней площадке. — Если понадоблюсь — позовите. Эльза кивнула и толкнула дверь. Комната была просторной и светлой. Высокое арочное окно выходило на море, и солнечный свет лился сквозь него широкой золотой рекой. Вдоль стен стояли книжные шкафы. На столе лежали раскрытые карты и навигационные приборы. Пахло чернилами, старой бумагой и... холодом. Слабым, едва уловимым холодом, который Эльза узнала бы из тысячи. Ханс стоял у окна спиной к ней. Он был выше, чем она помнила. Или, может быть, просто перестал сутулиться. Рыжие волосы, выгоревшие на солнце до медного оттенка, были собраны в короткий хвост на затылке. Одет он был просто — тёмные брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротом. Ни короны, ни знаков отличия. — Я знал, что вы приплывёте, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был низким, спокойным, но с хрипотцой — так говорят люди, которые подолгу молчат. — Три дня назад осколок начал нагреваться. Сначала я подумал, что это инфекция. Потом понял: это вы. Он повернулся. Эльза невольно задержала дыхание. Лицо Ханса за восемь лет заострилось, прорезалось тонкими линиями у рта и глаз. Но не это поразило её. Поразил правый глаз. Радужка теперь пересекалась серебристой нитью шрама, и из глубины зрачка исходило слабое, голубоватое сияние. Точно такое же, как у её ледяных конструкций. — Эльза, — произнёс он, и в этом слове смешалось всё: старая вражда, усталость, странная, робкая надежда. — Пятый Дух. Моя создательница. — Я не создавала тебя, — ответила она тихо. — Нет? — он сделал шаг вперёд, и она увидела, что его левая рука слегка дрожит. — Вы создали чудовище, которое восемь лет живёт с куском льда в сердце. Которое помнит каждое своё преступление, но не помнит, каково это — чувствовать вину. Чудовище, которое знает, что оно чудовище, и ничего не может с этим поделать. Он остановился в трёх шагах от неё. — Мой брат сказал, вы знаете правду. Значит, вы знаете и лекарство. — Знаю, — Эльза встретила его взгляд. — Истинная любовь. Ханс рассмеялся. Сухо, коротко, безрадостно. — Посмотрите на меня. Кто полюбит человека, который пытался убить Анну? Который оставил её умирать в запертой комнате? Я читал отчёты суда. Я пытал её не физически — я пытал её душу. И я помню это. Помню каждое слово, которое говорил. Помню её глаза. Он отвернулся к окну, и его голос упал до шёпота. — Самое страшное — я помню, что в тот момент не чувствовал ничего. Вообще ничего. Только холод и спокойную, расчётливую пустоту. Эльза сделала шаг к нему. Потом ещё один. — Я тоже помню, — сказала она. — Помню, как Анна замерзала у меня на руках, потому что я не смогла сдержать свою магию. Помню, как мои родители запирали меня в комнате, чтобы я никому не навредила. Помню годы одиночества, когда я думала, что я — монстр. Ханс медленно обернулся. — Вы не монстр. Вы Пятый Дух. Вы спасли Эренделл. — Я стала Пятым Духом, только когда позволила себе любить и быть любимой, — Эльза протянула руку ладонью вверх. С кончиков пальцев сорвались крошечные молнии. — Но теперь во мне проснулось нечто новое. Огонь. И он пугает меня так же, как когда-то пугал лёд. Ханс смотрел на молнии, и его правый глаз вспыхнул ярче — словно в ответ. — Мы оба заморожены, — тихо сказал он. — Вы — страхом перед новой силой. Я — вашей старой. Эльза подняла на него глаза. Их разделял какой-то шаг. — Я не знаю, смогу ли я полюбить тебя, — сказала она честно. — Но я хочу попытаться помочь. Хотя бы снять проклятие. — Поцелуй истинной любви, — горько усмехнулся Ханс. — Я читал об этом. Он не работает по заказу. Нельзя просто подойти и поцеловать кого-то, если сердце не готово. — Тогда, — Эльза набрала воздуха, — давай дадим сердцу время. Он долго смотрел на неё. Потом медленно, очень медленно протянул руку и коснулся её ладони. В то же мгновение между ними проскочила искра — не больно, но ярко. Воздух в комнате дрогнул. Эльза почувствовала, как лёд и огонь внутри неё столкнулись и на секунду пришли в равновесие. А Ханс коротко выдохнул и прижал ладонь к груди. — Что? — встревоженно спросила она. — Сердце, — он поднял на неё ошеломлённый взгляд. — Оно... стукнуло. По-настоящему. В этот миг за окном потемнело. Нет, солнце не зашло — оно словно померкло, заслонённое чем-то огромным и бесформенным. С моря потянуло холодом, и Эльза, подбежав к окну, увидела, как над горизонтом сгущаются тучи — слишком быстро, неестественно быстро. В их сердцевине пульсировало тёмное, маслянистое свечение. Бруни в саду внизу заверещал. Олаф закричал что-то неразборчивое. — Что это? — спросил Ханс, вставая рядом. Эльза смотрела на приближающуюся тьму, и её ладони сами собой зажглись голубым с одной стороны и алым с другой. — Это последствия моей магии, — сказала она мрачно. — И, кажется, они пришли за нами.