Необратимая

Похороны были на третий день. Небо затянуло серой пеленой, моросил мелкий дождь, который не прекращался с самого утра. Адель стояла у края могилы, смотрела, как гроб опускают в землю. В руках - горсть мёрзлой земли, которую она должна была бросить на крышку. Пальцы не разжимались. Саша стояла рядом, держала её под локоть, тихо говорила: "Давай, Адель. Надо" . Она разжала пальцы. Земля упала, глухо стукнула по дереву. Людей было много. Соседки с первого этажа, тётя Галя из соседнего подъезда, какие-то женщины, которых Адель видела впервые. Они подходили, пожимали руку, говорили что-то про" светлая память" и "держись" . Адель кивала, не слыша слов. Губы двигались сами, лицо застыло маской. Саша не отходила ни на шаг. На поминках в маленьком зале кафе Адель сидела за столом, смотрела на фотографию матери. Та смотрела с портрета молодой, улыбающейся - фото выбрали из старого альбома, где мать ещё не была сломлена работой и тишиной. Родственники перешёптывались, кто-то вытирал слёзы, кто-то наливал водку. Адель не пила. Сидела прямая, как струна, и ждала, когда всё закончится. Потом была квартира. Адель открыла дверь своим ключом, шагнула внутрь. В коридоре пахло лекарствами и чем-то сладким - тем самым ароматизатором, который мать покупала в магазине у дома. Свет в прихожей не горел, она не стала его включать. Прошла на кухню. На столе стояла чашка с остывшим кофе. Рядом - ноутбук, закрытый, с наклейкой в виде кактуса. Адель смотрела на это и не могла двинуться. Всё было как в тот день. Чашка, ложка на блюдце, крошки от печенья. Только матери не было. Она села на стул, на котором мать сидела каждый день. Положила руки на стол. Пальцы дрожали. На кухонном столе лежала пачка сигарет, которую она купила по дороге. Адель достала одну, закурила прямо на кухне. Дым тянулся к потолку, смешивался с запахом кофе. Мать не курила, никогда не позволяла себе. Она просидела так до вечера. Смотрела на стену, на холодильник с магнитами, на фотографию, приклеенную скотчем к дверце - они с матерью на море, Адель ещё маленькая, в панамке. Смотрела и не видела. Через день она пошла в магазин. Вернулась с пакетом, в котором звякали бутылки. Дешёвый коньяк, как в тот раз на подоконнике. Поставила на стол, открыла. Выпила первый стакан залпом, не закусывая. Горло обожгло, внутри разлилось тепло. Легче не стало. Стало только пустее. Она пила каждый день. По утрам - с сигаретой на кухне, глядя на закрытый ноутбук матери. Днём - сидя на диване в гостиной, где мать иногда смотрела телевизор, но чаще просто сидела с ноутбуком на коленях. Вечером - на подоконнике между вторым и третьим, там же, где курила в ту ночь. Только теперь она не смотрела на звёзды. Она смотрела на дверь подъезда, откуда выносили мать. Сигареты кончались быстро. Она покупала пачку за пачкой в киоске у дома. Продавщица смотрела на неё с жалостью, но не спрашивала ничего. Адель благодарила молчанием. Телефон звонил постоянно. Тётя из Саратова, двоюродная сестра отца, какая-то женщина, которая назвалась подругой матери по институту. Адель отвечала односложно: "Да", "Нет" , "Не знаю" . Слова застревали в горле, каждое усилие стоило огромных сил. Отец позвонил на четвёртый день. - Адель, - голос его звучал глухо, будто из другого мира. - Я соболезную. Очень жаль. Я не могу приехать, работы много. Деньги переведу. - Не надо денег, - сказала Адель. - Возьми. Похороны же. Я переведу. Она не ответила. Положила трубку. Смотрела на экран, где высветилось имя "Отец" . Он не приехал. Даже на похороны. Просто позвонил, сказал дежурные слова и пообещал денег. Адель убрала телефон в карман, налила ещё. Саша приходила каждый день. Она появлялась в квартире без звонка, с ключами, которые Адель дала сама, когда перестала открывать дверь. Саша приносила продукты, молча выкидывала пустые бутылки из-под стола, мыла посуду. Готовила суп, кашу, что-то ещё, ставила перед Адель. - Поешь, - говорила она. - Не хочу. - Поешь, Адель. Надо. Адель брала ложку, делала два глотка, отодвигала тарелку. Саша не ругалась. Убирала посуду, мыла, садилась рядом. - В баре всё нормально, - рассказывала она. - Лена работает, я выхожу во вторую. Посетителей мало, так, свои. Скучают по тебе. Адель кивала. Ей было всё равно. Саша не уходила надолго. Сидела на кухне, пила чай, рассказывала про смены, про Лену, которая опять перепутала заказ, про клиента, который принёс домашние котлеты и угостил весь бар. Говорила тихо, ровно, не требуя ответа. Просто заполняла тишину голосом. Однажды Саша открыла шкаф в прихожей. Там висела мамина куртка, старая, потёртая, с оторванной пуговицей. Саша сняла её, хотела убрать, но Адель выхватила из рук. - Не трогай, - сказала она. Голос был резким, чужим. Саша не обиделась. Кивнула, повесила куртку обратно. - Хорошо. Не буду. Адель села на пол в прихожей, прижала куртку к лицу. Пахло матерью - кофе, старыми духами и чем-то своим, домашним. Она сидела так долго, пока Саша сидела рядом и молчала. Ночью Адель не спала. Ложилась в кровать, закрывала глаза, но сон не шёл. Перед глазами стояла мать - за ноутбуком, на кухне, в коридоре. Везде. Адель вставала, шла на кухню, наливала. Коньяк обжигал, заставлял мысли замедляться, но не уходил. Она выходила на балкон, курила, смотрела на пустой двор. Иногда, когда становилось совсем невмоготу, она спускалась на второй этаж, садилась на подоконник. Там же, где сидела в ту ночь. Там же, где пила и курила, думая о Вике, о рассвете, о чём-то новом. Теперь всё это было далёким, ненужным. Она доставала телефон, открывала профиль Вики. Листала фото, но не видела их. Просто смотрела на экран, пока глаза не начинали слезиться. Потом убирала телефон, закуривала новую сигарету. Она не писала Вике. Не могла. Слова, которые хотела сказать, застревали в горле, превращались в ком. Что писать? Что её мать ушла? Что она теперь одна? Что ей страшно и больно? Вика бы не поняла. Или поняла бы. Адель не знала. Боялась узнать. К концу недели Саша пришла и застала её на кухне. Стол был заставлен пустыми бутылками, пепельница переполнена, окна не открывались со дня похорон. Адель сидела на стуле, обхватив колени руками, и смотрела на ноутбук матери. Саша не сказала ни слова. Она открыла окно, выкинула бутылки, протёрла стол. Потом села напротив. - Адель, - сказала она. - Ты должна выйти из этого. - Не могу. - Можешь. Я помогу. Адель подняла голову. Глаза были сухими, красными. Под ними залегли тени, лицо осунулось. - Зачем? - спросила она. - Зачем мне выходить? - Потому что ты жива. Потому что она не хотела бы, чтобы ты так. - Ты не знаешь, чего она хотела. - Знаю. Она хотела, чтобы ты жила. Матери всегда этого хотят. Адель сжала зубы. Хотела закричать, что Саша ничего не знает, что мать не замечала её, что между ними была пустота. Но слова не шли. Потому что где-то глубоко, там, куда не добрался коньяк, она знала: Саша права. - Я не знаю, как, - сказала она тихо. - Начни с малого. Встань. Прими душ. Поешь. - Не хочу. - Сделай через не хочу. Адель посмотрела на неё. Саша не отводила взгляда. В её глазах была та же твёрдость, что и всегда, но теперь в ней чувствовалось что-то ещё. Отчаяние. Страх за неё. - Ладно, - сказала Адель. Она встала. Ноги слушались плохо, пришлось опереться о стол. Пошла в ванную. Вода была холодной, она включила на полную, стояла под струёй, пока тело не перестало дрожать. Потом вытерлась, посмотрела в зеркало. На неё смотрела чужая девушка - бледная, с впалыми щеками, с пустыми глазами. Она вернулась на кухню. Саша поставила перед ней тарелку супа. - Ешь. Адель взяла ложку. Сделала глоток. Вкуса не было. Сделала ещё. Ела медленно, через силу, но ела. Саша сидела рядом, молчала. Когда тарелка опустела, Адель отодвинула её. - Спасибо, - сказала она. - Не за что. Саша убрала посуду, вымыла. Потом собрала оставшиеся бутылки, сложила в пакет. - Я вынесу. - Оставь, - сказала Адель. - Не оставлю. Ты не будешь больше пить. - Саш… - Не будешь, - повторила Саша. — Я каждый день буду приходить и проверять. А если увижу бутылки - выкину. Договорились? Адель хотела возразить, но не нашла сил. Кивнула. Саша ушла, забрав пакет. В квартире стало тихо. Но тишина уже не давила так сильно. Или Адель просто привыкла. Она подошла к столу, села на мамино место. Открыла ноутбук. Экран засветился, запросил пароль. Адель набрала дату рождения матери. Не подошло. Набрала своё имя. Не подошло. Набрала «Адель» латиницей. Компьютер загрузился. На рабочем столе были папки с отчётами, таблицы, документы. В углу - фотография. Адель в пять лет, с огромным бантом, держит в руках котёнка. Мать поставила её на рабочий стол. Смотрела на неё каждый день. Адель закрыла ноутбук. Слёзы навернулись, но она сдержала их. Встала, выключила свет на кухне, прошла в свою комнату. Легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. Она думала о том, что завтра нужно будет позвонить в морг, забрать документы, решить вопросы с квартирой. Что нужно будет выйти на работу, снова встать за стойку. Что нужно будет жить дальше. Мысли о Вике вернулись сами собой. Адель представила её лицо, её выбритые виски, её тяжёлый, изучающий взгляд. Интересно, знает ли она? Саша, наверное, рассказала. Или нет. Адель взяла телефон. Открыла диалог с Викой. Последнее сообщение висело там, непрочитанное. Она смотрела на него минуту, потом убрала телефон. Не сейчас. Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, без снов, сон. Первый за неделю. Адель проснулась от того, что в комнате было слишком темно Она лежала на спине, смотрела в потолок. Голова была тяжёлой, но не от похмелья - она не пила вчера. Впервые за неделю. Саша унесла последние бутылки, и Адель не стала покупать новые. Не потому, что захотела завязать. Просто сил идти в магазин не было. Она лежала так минут десять. Потом встала. Ноги слушались лучше, чем вчера, но внутри всё ещё было пусто. Та пустота, которую ничем не заполнить - ни едой, ни сном, ни сигаретами. Она прошла на кухню, открыла кран, напилась прямо из-под крана. Вода была холодной, обожгла горло. На столе всё ещё стоял ноутбук матери. Адель смотрела на него, потом отвернулась. Не сегодня. Она надела джинсы, ту же чёрную водолазку, куртку. Ботинки зашнуровала туго, почти до онемения. Пальцы привычно проверили карманы: ключи, наушники, пачка сигарет, зажигалка. Всё на месте. Выходя, она задержалась у двери. Посмотрела на вешалку. Куртка матери всё ещё висела там. Адель протянула руку, дотронулась до рукава. Ткань была холодной. Она убрала руку и вышла. На улице было свежо. Вечер только начинался, небо на западе ещё хранило остатки заката - бледно-розовые полосы, которые медленно таяли, уступая место темноте. Адель шла без цели. Просто вышла, чтобы не сидеть дома. Чтобы не смотреть на закрытый ноутбук и пустую чашку на столе. Она свернула в знакомый двор, прошла мимо гаражей, вышла к остановке. Троллейбус подошёл сразу, она села у окна, смотрела, как город плывёт мимо. Огни зажигались один за другим, делая улицы уютнее, чем они были на самом деле. Люди входили и выходили, кто-то нёс тяжёлые сумки, кто-то говорил по телефону. Адель смотрела на них и чувствовала себя чужой. Отделённой стеклом от всего мира. Она вышла на конечной. Не знала, где оказалась - какой-то спальный район, незнакомый. Дома здесь были новыми, высокими, с подсветкой на фасадах. Дворы чище, чем в её районе. Она побрела по тротуару, сунув руки в карманы. Курить не хотелось. Хотелось просто идти. Дошла до детской площадки, села на скамейку. Качели пустовали, горка серела в темноте. Адель откинулась назад, подняла голову. Небо было чистым. Звёзды высыпали ярко, крупно, будто кто-то рассыпал горсть соли по чёрной скатерти. Адель смотрела на них и думала о том, что мать, наверное, сейчас там. Или нет. Она не знала, во что верить. Раньше не задумывалась, а теперь стало важно. Но ответа не было. Она достала сигарету, закурила. Дым уходил вверх, растворяясь в темноте. Где-то далеко лаяла собака, потом стихла. Тишина навалилась плотная, почти осязаемая. Звук мотора она услышала не сразу. Сначала показалось, что ветер. Но звук нарастал, становился ровнее, тяжелее. Адель повернула голову. Чёрный байк вынырнул из-за поворота, двигался плавно, почти бесшумно на подъезде. Остановился у дома напротив, через дорогу. Водитель заглушил мотор, снял шлем. Адель узнала её сразу. Даже в полутьме, даже через дорогу. Хвост, выбритые виски, чёрная куртка. Вика поставила байк на подножку, повесила шлем на руль. Огляделась. Сначала Адель показалось, что она не заметила её. Вика смотрела по сторонам, будто искала что-то, потом повернулась к подъезду, сделала шаг. И замерла. Адель видела, как она развернулась обратно. Как взгляд упёрся в скамейку, в синий огонёк сигареты, в силуэт. Вика не двигалась несколько секунд. Стояла, держась рукой за руль, и смотрела. Адель не окликала её. Не махала. Просто сидела, сжимая в пальцах сигарету, и ждала. Вика сделала шаг. Потом второй. Перешла дорогу, не глядя по сторонам - машин не было. Шла медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Остановилась в двух метрах от скамейки. - Привет, - сказала Вика. Голос был тихим, хрипловатым. - Привет, - ответила Адель. Вика стояла, засунув руки в карманы куртки. На ней была та же косуха, что и всегда, но шарф сегодня другой - тёмно-серый, намотанный в несколько слоёв. Волосы выбились из хвоста, несколько прядей упали на лицо. В свете фонаря Адель видела её глаза - тёмно-карие, почти чёрные, с тяжёлыми веками. Ресницы длинные, густые. Сейчас в них не было обычной колючести. Только неуверенность. - Я искала тебя, - сказала Вика. - Искала? - Приходила в бар. Днём. Лена сказала, что ты не работаешь. Я спросила Сашу, она… рассказала. Адель кивнула. Докурила сигарету, затушила о скамейку, сунула окурок в карман. - Саша много рассказывает, - сказала она. - Не много. Просто… я спросила, где ты. Она сказала, что тебе плохо. Что случилось. Я хотела прийти, но не знала, надо ли. Вика говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что Адель встанет и уйдёт. Она переминалась с ноги на ногу, пальцы теребили край шарфа. - Можешь сесть, - сказала Адель. Вика помедлила секунду, потом села на другой конец скамейки. Не рядом, но и не слишком далеко. Метр между ними. Адель чувствовала её запах - кожа, металл, и что-то сладкое, цветочное, спрятанное под слоем табака. Вика смотрела вперёд, на пустые качели. - Как ты? - спросила она. - Нормально, - Адель пожала плечами. - Живу. - Саша сказала, ты пила. - Понемногу. - Это помогает? Адель усмехнулась. Усмешка вышла горькой. - На время. Потом всё возвращается. Вика молчала. Ветка качнулась, с неё упала капля - дождь, который прошёл днём, ещё не просох. Капля стукнула по скамейке, оставила тёмное пятно. - Я не знаю, что сказать, - тихо сказала Вика. - Я не умею… такие вещи. У меня никто не умирал. Я не знаю, как это. - Ничего не надо говорить, - ответила Адель. - Просто сиди. Вика кивнула. Смотрела на звёзды. Адель смотрела на неё. В профиль Вика была другой - нос с лёгкой горбинкой, губы плотно сжаты, на скуле маленькая родинка, которую раньше она не замечала. Волосы в свете фонаря отливали синим. - Странно, - сказала Адель. - Что? - Сижу с тобой, и мне спокойно. Хотя должна бы злиться. Ты же нагрубила мне, поила какой-то гадостью. Вика повернулась. В глазах мелькнуло что-то — удивление, вина, ещё что-то. - Я дура, - сказала она. - Я знаю. - Не дура. Просто… странная. - Ты тоже странная. Адель улыбнулась. Первый раз за неделю. Улыбка вышла слабой, но настоящей. - Может, это алкоголь во мне говорит, - сказала она. - Хотя я сегодня не пила. - Тогда что? - Не знаю. Может, ты. Вика отвела взгляд. Щёки чуть покраснели - или показалось. Свет фонаря падал неровно, играл тенями. - Знаешь, - сказала Вика, глядя в сторону. - Я жалею, что тогда загадала тебе это желание. С коктейлем. Это было глупо. - А я нет, - ответила Адель. Вика обернулась. - Почему? - Потому что потом ты извинилась. Потом показала рассвет. Если бы не тот коктейль, может, ничего бы и не было. - Ты странная, - повторила Вика. - Я знаю. Они помолчали. Где-то за домами проехала машина, звук стих. Звёзды стали ярче, когда фонари начали мигать - переходили на ночной режим. - Ты одна? - спросила Вика. - Да. Саша ушла, сказала, завтра зайдёт. - А домой? Проводить? Адель хотела отказаться, но слова застряли. Ей не хотелось оставаться одной. Не сегодня. - Проводи, - сказала она. Они шли молча. Вика держала шлем в руках, крутила его, рассматривала. Пальцы скользили по чёрному пластику, по визору. Адель шла рядом, смотрела под ноги. Ритм шагов совпал, они двигались в унисон, не сговариваясь. Город спал. В домах горели редкие окна, фонари вытягивали длинные тени. Ветер стих, воздух стал прозрачным, холодным. Адель дышала глубоко, чувствуя, как лёгкие наполняются чистотой. - Ты часто так гуляешь? - спросила Вика. - Нет. Впервые. - А я часто. Ночью город другой. Спокойнее. - и поэтому байк? - Поэтому, - Вика усмехнулась. - Можно уехать куда хочешь. И никто не спросит, зачем. Адель посмотрела на неё. В полутьме Вика казалась мягче, моложе. Без своей обычной брони, без вызова в глазах. Просто девушка, которая крутит в руках шлем и идёт рядом. - А ты чего хотела, когда пришла? - спросила Адель. - Не знаю, - Вика пожала плечами. - Увидеть тебя. Убедиться, что ты… что ты держишься. - Держусь. - Вижу. Они замолчали снова. Молчание не было тяжёлым. Оно было спокойным, как этот ночной город, как звёзды над головой. У подъезда Адель остановилась. - Спасибо, что проводила, - сказала она. - Не за что. Адель не торопилась заходить. Стояла, смотрела на Вику. Та всё ещё крутила шлем, не зная, куда деть руки. - Хочешь? - Адель достала пачку сигарет. Вика посмотрела на неё с удивлением. - Ты куришь? - Иногда. Когда совсем хреново. Адель вытащила сигарету, вставила в губы. Вторую протянула Вике. Та взяла, держала в пальцах, разглядывала. - Я не курю, - сказала она. - А сейчас закуришь. Вика подняла бровь, но спорить не стала. Адель чиркнула зажигалкой, поднесла к своей сигарете. Потом к Викиной. Та наклонилась, и на секунду их лица оказались близко. Адель видела каждую ресницу, родинку на скуле, тень от носа. Вика дышала ровно, но Адель чувствовала - сердце у неё колотится быстро. Как и у самой Адель. Они выпрямились. Затянулись почти одновременно. Вика закашлялась. - Гадость, - сказала она, выпуская дым. - Привыкнешь. - Не собираюсь привыкать. Она курила неловко, держала сигарету двумя пальцами, будто боялась уронить. Дым выходил неровными клубами. Адель смотрела на это и чувствовала что-то тёплое внутри. Впервые за неделю. - Ты смешная, - сказала она. - Я? - Вика усмехнулась. - Это я-то смешная? - Когда куришь - да. Вика хотела что-то ответить, но снова закашлялась. Адель не удержалась, улыбнулась. Улыбка вышла шире, чем раньше. Они курили молча. Сигареты догорали, тлели кончиками. Адель смотрела, как дым поднимается к небу, смешивается с темнотой. Вика стояла рядом, близко, плечо почти касалось плеча. От неё пахло кожей, сладкими духами и теперь ещё табаком. - Докурили, - сказала Адель, затушив окурок о край урны. Вика повторила за ней. Потушила, бросила в урну. Поправила хвост, который сбился набок. - Спасибо, - сказала Адель. - За что? - За то, что пришла. За то, что спросила. За то, что… ну, за всё. Вика смотрела на неё. В темноте глаза казались огромными, почти чёрными. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела. Адель шагнула вперёд и обняла её. Не сильно. Просто положила руки на плечи, прижалась щекой к её шее. На секунду. Одну. Две. Вика замерла. Руки повисли вдоль тела, шлем стукнул о бедро. Но она не отстранилась. Стояла, сбив дыхание. Адель чувствовала, как бьётся её сердце. Быстро, гулко. И своё - тоже быстро, тоже гулко. Они стояли так, и время будто остановилось. Потом Адель отпустила. Отступила на шаг, посмотрела на Вику. Та смотрела куда-то в сторону, на дверь подъезда. Щёки раскраснелись, даже в темноте было видно. - Ладно, - сказала Адель. - Я пошла. - Да, - Вика кивнула. - Иди. Адель развернулась, сделала шаг к двери. Остановилась. - Вика. - М? - Приходи завтра. В бар. Я работаю. Вика подняла глаза. В них мелькнуло что-то - удивление, радость, надежда. - Приду, - сказала она. Адель кивнула. Открыла дверь, шагнула внутрь. Обернулась в последний раз. Вика стояла на том же месте, держа шлем в опущенных руках, и смотрела на неё. - Пока, - сказала Адель. - Пока. Дверь закрылась. В подъезде было темно и тихо. Адель прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она провела рукой по лицу - щёки горели. На губах всё ещё чувствовался вкус табака и что-то ещё. Сладкое. Цветочное. Духи Вики. Она улыбнулась. Стояла в тёмном подъезде, одна, и улыбалась. Впервые за неделю по-настоящему. Потом поднялась на свой этаж. Открыла дверь ключом, шагнула в квартиру. На кухне горел свет, который она оставила утром. На столе - ноутбук матери. Всё на месте. Но внутри было не так пусто, как раньше. Адель сняла куртку, повесила на вешалку, рядом с маминой. Посмотрела на них - чёрное рядом с серым. Потом прошла на кухню, выключила свет. В комнате легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок, на котором от фонарей плясали блики. Думала о Вике. О её ресницах, о родинке на скуле, о том, как она кашляла, когда курила. О том, как замерла, когда Адель её обняла. Завтра она выйдет на работу. Наденет фартук, встанет за стойку. И Вика придёт. Сказала, что придёт. Адель закрыла глаза. Сон пришёл быстро, без мыслей, без картинок. Только темнота и тишина. И где-то на краю сознания - тёплое, живое чувство. То, что заставляло ждать утра.