РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

— Она сказала, что купит билет. Яна поедет к своей подруге, — Савицких трясет Маркову за плечи, которая только удивленно улыбается. — Она вернётся к ней спустя шесть лет, Маркова, — и снова трясет, — Яна в терапии уже четыре года, и мы первые, кто смог её вытянуть, понимаешь? Пер-вы-е, — и выдыхает в руку, оглядываясь, — я столько лет помогала людям, но чтобы так быстро, так безболезненно всё прошло, — вышло где-то четыре месяца. — Охренеть просто, — и закидывает руки за голову, — это не просто аттракцион для торгового центра, — и качает головой, — это ни хрена не развлечение, — выдыхает "воу" и хмыкает.

***

Она звонит ночью и назначает встречу недалеко от метро, оглядываясь. — Почему ночью? — Виктор поднимает воротник и проводит рукой по носу. — И вроде голосование не закончилось, вы же хотели выдать информацию только после. — Обстоятельства поменялись, — она оглядывается и бесполезно кутается в пальто. — Если ваш участник завалит терапию, он посадит невиновного человека в тюрьму. — Что это значит? — ему вручают документы, Раскин выдыхает пар и показывает: — Его друг выжил в аварии, а семья нет. Но это несчастный случай. Этот человек не виноват, у него тоже семья, понимаете, Виктор? — Как тогда его обвинят? — У Максима есть связи. И есть деньги. — Если скать Карине или Маркову, мы можем исправить это, — тут Раскин вцепилась в предплечье и чётко произнесла: — Нам головы оторвут. Вы накроете двух моих участниц, меня и Маркову, если это кто-то узнает. — Зачем же так подставляться? — сгибает бумаги в рулон и возвращает. — Я верю, что вы можете повлиять на вашего участника. Из-за мести он убьет   ещё одну семью, через месяц будет повторное рассмотрение. Памурзин оглядывается и нелепо стучит руками, не зная, что делать. Раскин то ли выглядит болезненно, то ли здесь холодно, и он просто тяжело кивает: — Я всё понял. Раскин уходит, и тогда Виктор громко и поздно: — Спасибо?

***

Чем хуже становилось Памурзину, тем стабильнее становился участник: постепенно в сценах появились слова, а через несколько сеансов состоялся первый диалог. Стас говорит с Виктором в офисе Инверсии: — В терапии существует метод "пустого стула". Выпалить все, что не было сказано. — Ага, но теперь не пациент будет пересаживаться и отвечать за второго, а инверсия. То есть я. — То есть ты, дружище, — хлопает его по плечам. Через несколько минут появится участник и среда будет прогружена: снова ночь, перекресток, шум вдалеке. Участник молчит, но не так убийственно смотрит, не так страшно ходит: где-то на грани с безумием инверсия успокаивается, что ситуация улучшается, успокаивается второй волной, когда Карина говорит о положительной динамике. «Я почти герой» — единственное, что держит ум инверсии в рамках: все остальное трещало по швам. Виктор все острее реагировал на любые новости, связанные с автокатастрофами, он начал остерегаться автобусов, он перестал нормально спать: каждую ночь сбивали либо его, либо кого-то из близких. — Там должен был быть я. Я, но ты забрал у меня их, — Максим взмахивает рукой, замолкает на две минуты, и Стас вежливо напоминает: вам нужно выговорить абсолютно все, выразить каждую эмоцию. И он кричит, и выговаривает, и раненым зверем ходит из стороны в сторону, пока обессиленно не сядет на пол, сжимая голову. Инверсия падает рядом, голос чужой, осипший и простуженный: — Ты ведь и мою семью убьешь. Что Светка, что Саша моя, они обе горем убиты. За тебя молятся, слышишь? Игнатьев резко поднимается и разворачивает Кёнига: — Откуда у него личные данные? — Смотрите, — Карина вглядывается попеременно в показатели и в экран. Она впервые за несколько месяцев терапии увидела, как Максим плачет: она впервые увидела, как его эмоции перестали вспыхивать агрессией: наружу вышло то, что скрывалось за ней: инверсию бил холод. — Мурза, ты как? — Стас говорит с инверсией, но нет никакой реакции. — Моргни хотя бы, — но ничего не происходит. Савицких не сдерживает пораженной улыбки и убирает планшет, подходя к остальным: — Если он откажется от идеи посадить своего друга, терапию можно будет считать успешной. — Это — конец? — Стас медленно оборачивается, снимая гарнитуру. — Ещё нет. Но это — наше первое доказательство. Это первая успешная инверсия. Игнатьев опирается на стол и шепчет: — И она работает.

***

Эва Раскин снова откладывает перелёт: сегодня постановка Яны. Раскин знает имена родителей и преподавателей, у неё праздничный вид и яркий букет — этого более, чем достаточно, чтобы оказаться в актовом зале. Но рисковать было неуместно: сегодня был важный вечер. «Театр – это бутафория, сказала  я Марковой пару дней назад. И где я теперь» Вечер, который она сама себе организовала; бенефис своего благородного эго, которым она спасала Раскин от неминуемой гибели: старые воспоминания меняли цвет волос и глаз, голос и руки, фото и имя в паспорте, год на телефоне и в голове. — Ну какая из тебя актриса, — папа держит её за щёки, — ты же наш толстенький пингвинёнок. Ты можешь кондитером стать. Так себе воспоминание о бате. Так себе воспоминание о себе. Так себе воспоминание о еде. В школе Раскин не было театрального. Был один, в городе, но Гамлета или Чехова там не ставили: всё с рейтингом ноль плюс, и всё-таки она не пропускала занятий, пока не начались проблемы со школой. Дальше ходить не было смысла: времени хорошо учить и репетировать не оставалось, роли отходили другим ребятам, а мама в определенный момент стала устраивать аншлаг семь дней в неделю. — Ты очень способная девочка, но нужно прикладывать больше усилий. Давай я поговорю с твоей мамой, пусть за уроки меньше ругает. — Нет, не надо маму, — отрицательно качает головой. — Мне просто это не надо, наверное. Мы даже в другие города не выезжаем. — Ну, подрастешь, поступишь в наш колледж искусств, может, и поедешь. Очевидно, проводить ещё два срока в том городе ей не хотелось. Чтобы всё шло правильно, Раскин нашла билет: ещё позавчера чья-то мама написала в комментариях «здравствуйте, у меня лишний билет, дочка заболела, кому отдать?». Постановка должна была выглядеть хорошо, поэтому декорации под лейблом «Ольга Юрьевна» вышли лучше, чем фанера и рулон фольги. «От чьего лица мне смотреть? От толстого пингвина? От Даши? От нормальной подруги?» Ей становилось не по себе, потому что гаснущий в актовом зале свет напомнил начало инверсии: инверсии, в которой она ни на что не влияла. Орган из динамиков играл реку, которая вела Раскин в болото: она видела как плыла цепь лоз по спирали, проваливалось в болото кресло и мылились глаза. Вместо успокоения закрытой проблемы она ощутила тошноту своего детства: липкое и душное, как сгнившая обивка. Постановка уже началась, голова закружилась. Она оглядывается по сторонам, надеясь переключить внимание, но здесь слишком темно и размыто, чтобы мозг отвлёкся. Розовые волосы, или розовая шапка, что-то розовое сверкнуло где-то, но Раскин отворачивается. «Не может здесь быть Марковой. И шапок здесь не может быть, всё в гардеробе» Она не замечает, что рука разжимается и роняет букет. Яны не появляется, её знакомых тоже, Раскин кажется, что тонет в старом воспоминании. Это полуденный сон, в нём Ариадна не выведет к пробуждению, это Пан кружит гулом в ужас, смазывает зал в перекошенную карусель, сгнившую, едва сдвигаемую, она роняет вдоль края и возвращает к центру, не дает упасть и не даёт подняться, перекатывает по мху и пыли, без очков, без электричества, в голом мифе пустого поля, в нём только теряется окружение и косит ноги и не роняет: гляди и пытайся проснуться. Вибрирует телефон: уведомление. «Ты все-таки показала себя?» Раскин как очнувшийся утопленник: почти закашливается и ищет своё сознание по периметру. Зовет в этом пустом зале как в лесу между полос. Отвечай, просыпайся. «Она меня не знает. Я просто хотела поддержать. А ты тут как» «Она мне билет отправила» Раскин сначала чувствует шипы, что Яна её даже не узнает, но не успевает уколоться: она понимает, что это не имеет значения. Просто хорошо, что они сегодня здесь. Раскин хочет найти Маркову в зале, поворачивается из угла в угол, чтобы отвлечься от прошлого, но не может: в первом ряду будет видно, если полностью развернуться. Выбрала, потому что с другого ряда букет вручить будет проблемнее: нужно будет ловить момент. Уведомление. «Не крутись, я тебя вижу. Мне почему-то спокойнее, что ты пришла» Раскин вспоминает про букет и смотрит, как вышедшая Ариадна сокрушается над обращённым Минотавром. «Просит гекзаметром плача Тесея, и имя и лик вверя человека» И пропадает грива, теряются рога: Раскин уводит музыка и нити, пока выход актёров не будит назад. Постепенно возвращают освещение, Эва хлопает по плечу старшеклассника слева от себя: — Подарите Ариадне, той девочке в синей тунике. В руки, скажите, что понравилась новая трактовка. Раскин осторожно уходит с остальными, следя за первым рядом: старшеклассник перепутал слова, судя по его смущенному лицу, но Яна всё равно поняла: её взгляд так меняется, будто она сама из лабиринта вышла: Раскин не знает, что это за эмоция, пытается понять и стоит посередине толпы, завороженная, не чувствуя по ногам и в плечи. Эва видит яркий розовый: теперь уже Маркова смотрит из стороны в сторону: не находит. Раскин хмыкает в толпу и уходит из зала вместе с остальными.