РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

      Нездоровый ток бьет по рукам, когда в поле зрения попадается тематическая продукция: всё напоминает, что нужно быть с семьей, нужно быть счастливым, нужно вспомнить детство и воскресить его сегодня вечером.       Мама до сих пор не высказала ничего лишнего: видимо, тоже представляет, когда наконец Игорь войдет в дом и что-то исправит, что-то сделает осмысленнее. Маркова отказывалась признавать, что она тоже его ждёт, особенно потому, что никаких гарантий не было: он мог сказать, что задержится и опоздает, и на данный момент он задерживался года на два.       Мама была уверена, что Игорь приедет. Маркова уверена не была, но помогала везде, где можно: чистым был даже потолок. Вырвав момент, когда кроме стекла и снега её никто не слышал, она пишет Стасу какую-то оптимистичную дичь. Стирает её и просто отправляет дурацкий подарок в соцсети, подписав «баранки согнула». Он не читает, хоть и в сети, и на этом она считает ссвой товарищеский долг выполненным.       «У нас теперь есть общие темы для разговора. Можем пошутить, можем помолчать, значит вероятность того, что он приедет, теперь выше»       Зачем ещё было выступать где-то, можно подумать, как не для этого вечера, да? Может, и нет, она вообще плохо понимала, действительно ли ей это так важно, потому что она не верила.       «Глупо рассчитывать, что ачивок хватает, чтобы разблокировать брата на новый год»       Она решает, что Памурзину тоже надо как-то отсветить, и, может, Карине и Хромову, наверное? Первого в соцсетях нет, поэтому обходится смской. С остальными тоже, но там уже групповая рассылка. Может, надо было по-другому. Может, маме бы понравился Кирилл и она наконец полюбила бы свою дочь за хороший выбор. Но никого она не звала и ни с кем не собиралась пересекаться: её ждал дом. Или что-то вроде дома.       Сегодня всё должно поменяться. Она в этом уверена.       Где-то в это время Мурза снова гуляет с Оксаной: Виктор пропустил уже несколько сессий. Стас не сможет до него дозвониться, но Игнатьев вовремя предложит заменить инверсию. И Кёниг согласится, проигнорирав просьбу родителей вернуться назад. Он чувствовал себя очень близко к тому, чтобы закончить работу, поэтому едва ли он вообще с кем-то общался. Никто не знал, где он и что делает помимо сессий.             Раньше они проводили новый год вместе, либо Стас со своей компанией, а потом дошучивал с Марковой что-нибудь и переливал декабрь в январь с новыми стремлениями и обещаниями. В такие минуты Антра убеждала себя, что ей этого в целом достаточно: почти по-семейному, почти как с Игорем и мамой, просто ни той ни другого не было.       Сейчас же синтезированные заменители были ни к чему: возможно, реальный семейный ужин к ней приедет. Она готовилась так же, как готовилась к конференциям, к выставкам, ко всему остальному, что было реально важно: мама, хоть сейчас на фотосессию, смотри.       «Может, семейный очаг немного плохо влияет на меня? Как будто жизнь снова сузилась до двух человек помимо меня» Стол готов. Мама тоже на нервах, аккуратненькая, серьезная, в серьгах, которые подарил сын, смотрит в телевизор вместе с дочерью и только иногда приговаривает что-то общее, не по теме, будто Маркова тоже телевизор, который нужно включить к приезду важного гостя. Что говорить, как? Поздравлять или нет? Это же не совсем новый год, это просто выпало окошко в Игоревом расписании, чтобы пораньше открутить крышки и прокрутить конфетти вверх. — Ты приедешь? — звонит Антра за пятнадцать минут после означенного времени. — Да, теперь уж приеду. И ей правда здорово это слышать, но она не верит. Они с мамой еще раз перепроверяют, все ли на месте, поправляют и так правильно лежащие вещи, и Антра ждет, чтобы мама сказала хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь для неё: как дела, какая ты молодец, здорово ты там сделала, всё такое. Нет, когда она вне этой квартиры и желательно вне этого района, подобные настроения почти исчезают. Но когда Маркова глядит на другие семьи, слышит, как Игнатьев или Карина будут с семьей, в тепле и празднике, она чувствует себя ребенком с очень скромным подарком. «У кого-то семья большая и добрая, у кого-то поменьше, но чтит традиции и всех зовет к себе, у кого-то совсем маленькая, но крепкая. А у меня, ну, есть два ярких воспоминания из детства. Но они моя семья» И Маркова очень любила эти воспоминания. Она уже прошла тот возраст, когда винишь кого-то и никак не можешь успокоиться. Маркова уже просто принимала любые мелочи, какие были, в свою маленькую копилку хороших моментов, чтобы где-нибудь в чужой электричке, километров за сорок, успокаивать себя, что у нее тоже все очень хорошо. — Ты приедешь? — звонит Антра еще раз, пятнадцать минут после назначенного времени. — Да, прости, просто опаздываю. Еще минута, две, три. Антра проходится от комнаты к комнате, то глядит в зеркало, то перелистывает каналы по телевизору. Эта неделя была вычищена: и Псайтеку, и участникам Инверсии требовалось время на восстановление и составление отчётов. Навести порядок в бумагах и в голове, укрыть психику от тяжелых переживаний, всё в таком духе, поэтому многие были особенно оптимистичны. До отчетов её не допускали, хоть она и была основательницей проекта. Это заставляло хвататься извне за любые события: выступить, продемонстрировать, прочитать, посетить, отметить, похвалить: всё сделаем. Телефон звонит: обе Марковы дергаются, но это не Игорь. Антра отходит в сторону, кивая отрицательно маме. — Антра, слушай, — выдох или смешок, — ты можешь приехать сейчас? — Ты не можешь кого-нибудь другого попросить? — Уже нет, но в целом ладно, ну, пока тогда. Сбросили. — Кто это? — мама встаёт из-за стола и ждёт ответ. — Ты её не знаешь, — отмахивается, мама теряет интерес и снова включает режим ожидания. Маркова считает и считает эмоции и мысли, которые прокручиваются железом под рёбрами, прокручивают с виной или ответственностью, с сопротивлением и сожалением за себя. «Если она в итоге позвонила мне — неужели ей действительно больше некому?» Антра нервно смотрит в окно и раздирает кожу на руках, прямо физически ощущая, насколько болезненно рвать этот вечер. «Может, Игорь не приедет? И тогда я ничего не теряю? Но я оставлю маму? Так сегодня не новый год, и в целом она меня не особо ждёт» Ключевой проблемой был Игорь. Игорь, которого всё не было, и который должен был ознаменовать ту точку, в которой Антра становится полноценной Марковой, становится на пьедестал вместе с братом и, мило обнявшись, будет улыбаться в камеру матери. Антра вспоминает себя, которой не к кому было обратиться. Моменты, когда просто чтобы отвлечься она говорила с чужими людьми, или каталась в общественном транспорте, или включала что-нибудь в очках, игнорируя холод снаружи. Она быстро выбегает в коридор с рюкзаком, когда на пороге открывается тяжелая дверь. — Привет? — Игорь растерянно смотрит на Маркову. Та холодно кивает ему и выскакивает на лестничную площадку. «Кажется, если бы мне позвонил бы чужой человек, я бы все равно поехала» Маркова бежала куда-то в прошлое: в секунду, когда могла спасти себя. Но опоздать в прошлое нельзя: машина довезла её до адреса; она поднялась до нужного этажа и остановилась, увидя, что дверь раскрыта. Хлестал ветер. Она здесь впервые: здесь темно и снег глючит в темноте. Прямо по коридору кухня, видимо, ведь там стол и раскрытый настежь балкон. Маркова захлопывает дверь и видит, как силуэт за столом вздрагивает. Чужие глаза сверкнули в сумраке. Маркова идет тихой поступью: такой идут по лесу ночью, когда страшно оглянуться. — Если честно, я не думала, что ты приедешь. Антра не может разглядеть это лицо. С балкона бьет улица: Маркова хочет закрыть окно, но огромная пропасть в двенадцать этажей тащит её вниз. Антра резко захлопывает окно и балкон. — Я всех обзвонила, ты просто последняя оставалась. Я для галочки позвонила, чтобы, ну, — водит ногтем по столу, — оправдаться, что я пыталась. Маркова разглядывает в сумраке бумажный лист, в котором зачеркнуто одно имя за другим, штук двадцать. Половину она видела впервые, некоторым писала сегодня. Лемкова порывисто берёт вдох и, видимо, улыбается, но лицо её за рукой против света видно плохо. Марковой мерещится ветер и метель, но это Лемкова опускает тихий освист в темноту, глядя в никуда. — Последние минут двадцать я одни гудки слышала. А ты ответила, и, — она прячет лицо и плечи идут ходуном. Лемкова изо всех сил сопротивляется и всё равно не может управлять ни лицом, ни дрожью. Антра стоя обхватывает её руками и прижимает чужую голову к себе, глядя в ледяное стекло. «Ты оставила дверь, потому что хотела чтобы любая случайность успела тебя выловить» — Здесь холодно, пошли в другую комнату? — Лемкова отрицательно кивает и не отвечает никакими жестами, отказываясь принимать их от Антры, отказываясь принимать, что под кожей у неё лёд. Маркова чувствует, что теперь её очередь: она может поймать птицу до того, как ребра вывернет наизнанку. Наклоняет голову и тихо шепчет: — Эва, я буду слушать, если ты захочешь говорить. Раскин поднимает лицо, словно ослышалась, и его сталь блестит от талого снега. Эва кусает губу и идет к шкафу, рассыпав макароны на стол. Антра не сразу разглядывает, что они какие-то фигурные, формы, которую она точно знает. «Господи, неужели она и тот урок труда вспомнила? Я ведь говорила о нём только Стасу» Эва встречает понимание в чужом лице, и тогда уходит и снова возвращается, с камерой, и кладёт тоже на стол. — Я не могла фотографировать с того момента, как стала инверсией. Я постоянно вспоминала, как украла фотоаппарат. Ну, — она отворачивается и ломает руки, — я просто хотела взять его, потому что девочка отказывалась, она не хотела не обмениваться, ни договариваться. Я думала возьму и верну, — Маркова поняла, о какой девочке идёт речь, — и через день я вернула. Вернула, зная, что стёрла всё. Я даже не смотрела, думала, там её подружки или подделки. Эва морщится и выдыхает. — А там фотографии их семьи лет за десять, понимаешь, я стояла и видела, как её мама открыла его, чтобы проверить, и заплакала. Там были их домашние животные, которых уже нет, их семья, когда родители были юные, а сама Соня ещё крохотной, — и упрямо качает головой, по скулам снова снег. — Я очень много вспомнила. Очень много плохого, что я сделала. Поэтому никто не приехал ко мне. И ты не должна была. — Ты не знала, что так будет. — А вдруг я бы поступила бы так же, если бы знала? Или вспомнить Олесю, она не меньше твоего получила от меня. И ведь я даже не знаю всего того, что теперь, может, навсегда испортило кому-то жизнь? Маркова уходит за своей сумкой и кладёт на стол рваную фотографию себя три на четыре. Обычная, для паспорта, мятая. Здесь волосы не розовые, темные, длинные. Антра поднимает ее и смотрит сквозь бумагу: — Это фотография со студенческого билета. Я так года три не выгляжу, и поэтому всегда вспоминаю конкретный день и конкретную дату, когда вижу это лицо. Раскин отвлекается и начинает внимательно следить за её мыслью. — Моя мама не была против, что я уезжаю. Более того, даже ждала, когда меня наконец не будет в её доме. Она же только Игоря ждала, — она не уточняет, домой или вообще, — и мы с ней сильно поссорились из-за этого. Зарабатывала я сама, поэтому в тот же день купила билеты и уехала за полтора месяца до учёбы. Не звонила, не писала, и этого не ждала. Видимо, Маркова никому об этом не говорила, потому что речь ее прерывается и бьется сбитым дыханием, но Антра тоже старается держать её ровно. — И вот, неделя проходит, и мне звонит мама. У неё был второй инсульт. Она попросила меня приехать, ведь время же было, — мнет фотографию, — я ей отказала, сказала, звони Игорю. Она несколько раз звонила, и в какой-то момент сказала «я оплачу билеты, только приедь, пожалуйста». Пауза. — Я не приехала. Знала, что Игорь будет в городе. И поэтому бросила ей: «я согласна с тобой, что я действительно бесполезная». В самый острый период, когда нужно помочь, меня не было. Раскин отклоняется вперед: — Что с ней сейчас? — Понемногу ходит, понемногу гуляет. Но далеко не нагуляешься. Раскин берёт эту фотографию и рвёт, выбросив в мусорку. Вряд ли это что-то изменит теперь. Она хотела убрать лишнее напоминание. Маркова собирается продолжить: ей давно бы пора покаяться хоть перед кем-то. Но останавливает себя: это не парад трагедий. Ей нужно вытаскивать из этого состояния их обеих, и в полумраке очертания визитки раскрывают воспоминание. Антра берёт бумажный прямоугольник и крутит его между пальцев. — А это осталось с того вечера, когда я начала бояться и не смогла остановиться. Мерзкое слово, — морщится, — это глубже и хуже, чем простой страх. Какое-то глубинное осознание своего бессилия, которое не исправить, — что-то лезет в мрачные дебри, но сейчас вырулит, — точнее, я так думала. А потом один человек нашел меня и вместо того, чтобы пройти мимо или просто похлопать по плечу, вытащил из этого. Раскин не сразу понимает, о чем речь, пока не начнет рассматривать эту визитку. Эва принимает правила игры и кладёт на стол ручку. Антра разглядывает её, а потом лицо проясняется: — Из отеля взяла, что ли? — Я случайно. Да какая разница, — хмыкает, — главное, чтобы её взяла я, а не девочка с техникума, которая пропала в переулке. Маркова вместо спокойствия ощущает скачок показателей: резко вспоминает, что не знает, почему именно Раскин потребовался человек, который сможет приехать. Спросить сейчас или всё сломается? Эва словно ловит замешательство в лице напротив, почувствовав немой запрос. Она включила свои полуравнодушные ноты обратно: — Скоро я успокоюсь, а ты поедешь домой, так что задавай вопросы сейчас. Маркова хочет озвучить свой самый первый вопрос, самый колкий и, очевидно, неприятный для Раскин. И она растворяет его в темноте: неважно, как её теперь зовут. Они обе не имеют ничего общего с теми двумя, кто когда-то учился в одном классе. — Ты сказала, что ты плохой человек, поэтому никто не приехал. Но звонила ты по какой-то другой причине, так? — Раскин одновременно раздражает и подкупает то, что Антра её понимает. — Так. Это меня просто подбивало, но основное дело не в этом. Эва смотрит на часы и приглаживает волосы, совсем возвращаясь в классический режим Раскин; лицо вернуло бледность, движения ровные и быстрые, разве что пальцы слегка дрожат, но это почти не видно. Она провожает Маркову, оставив вопрос, как Антре покажется, без нормального ответа, но на пороге Раскин застынет и начнёт говорить с болезненной ухмылкой. Задумалась почему памурзин остался инверсией — Я задумалась, почему Памурзин продолжает быть инверсией. А потом задумалась, почему продолжаю я. Маркова молчит, остерегаясь спугнуть птицу. — Потому что я всегда оказываюсь кем-то ужасно важным для другого. Любимой матерью, лучшей подругой, уехавшей сестрой, — морщится, не ожидала, что лицо подведёт, — всем тем, чем я никогда не была и не буду. Захлопывает дверь. Маркова смотрит на часы и размышляет, остался ли Игорь дома. Потом думает, можно ли оставлять Эву одну. Звонит ей по телефону. Впервые в жизни Раскин ей ответила, но говорить не спешила. — Тебя точно можно оставить? — Антра, я же сказала, что успокоилась. Поверь, при следующей встрече ты пожалеешь, что сегодня приехала. — Почему? — Покочену. «Вот же дурацкая привычка отвечать в рифму. Это можно только мне» И, такая зараза, скинула трубку. Злилась она ужасно, что так расклеилась перед человеком, с которым еще неоднократно придется работать: она ещё отыграется своей язвительностью в двукратном размере. Но они теперь, вроде, ментально квиты, и это действительно успокаивало Раскин. Успокаивало и то, что она, может, действительно делает иногда хорошие вещи и, если повезет, выйдет в ноль когда-нибудь. Прошло часа два, когда мама позвонила Антре. — Игорь уехал, сказал, какие-то срочные дела. Ты тоже уже не вернёшься? — Я скоро приеду, мам. И Маркова заказала такси домой.