РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

— Карина, Марков хочет у вас спросить динамику сессий. — Сейчас? — она откладывает ноутбук и не собирается идти. — Ей для статистики, он как раз приехал. Сравнить показатели обеих инверсий. До вас не дозвониться, — Раскин выдумала это только что. — Я выключаю телефон на время сессий, — откладывает ноутбук и включает телефон на ходу, выходя вместе с Раскин. Последняя кроется за углом и, убедившись, что Карина в лифте, возвращается в кабинет. Теперь ей нужно было дорваться до информации о второй участнице. К ней она не испытывала никакого сострадания и её ситуацию не понимала, но после разработки сценария уже не могла просто бросить этого человека в абстракцию. Больное чувство ответственности или сопричастности нервировало: после первых строк плана автоматом подписывалось соглашение на обработку данных: мозги Раскин здорово обработали. — Где ты, где ты, где ты, август и политех? — сканирует папки и чаты, игнорируя постороннее, параллельно пролистывает бумажные записи Карины и раз в несколько секунд дёргается на дверь. Она хотела базово убедиться, что ни мать политеха, ни сама политех не в критическом состоянии. Возможно, Раскин двигало опасение за травматику: ей хотелось знать, каких конкретно масштабов на ней ответственность. Да, это пробное исследование, люди сами согласились бесплатно получить услуги психолога и взамен участвовать в проекте. Но это ничего не меняло, ведь гарантий, что Инверсия сработает, не было ни у кого. Да, риски лежали на всех, но именно Раскин ощущала это особенно остро впадающими спицами в плечах. Про политех записей не так много, в основном были файлы на компах Марковой: какой город, какие граффити на стенах, какое время года. Это её почти не беспокоило: очевидно, за взрослую девушку она беспокоилась меньше, чем за девчонку, которая даже забыла, где находится, нарушив половину всех протоколов за один раз. «Ты ответственна за то, какая ты Даша. Ты должна быть охренеть, какой правильной Дашей, иначе из-за тебя Яна тоже сядет на колёса» Шаги или лязг лифта. Через жалюзи Раскин видит Карину и ещё кого-то: приходиться прятаться за стол в противоположной стороне кабинета. Дверь лязгает, за секунду до этого Раскин дёргает стул на себя, пытаясь хоть как-то скрыться. Со стороны её не видно, у стола стена, но обойди его — обнаружится компромат. — Они даже имени моего не знают. Псайтек, псайтековский, этот с носом, они как угодно меня называют, — Игнатьев цокает и Карина подходит к ноутбуку. — Почему тебя они зовут по имени, а меня нет? — Памурзин меня называет точно так же. Лёш, не думай, что к тебе особое отношение. — Оно не ко мне. Особое отношение у них к тебе, — непонятно, вежливо говорит он или нет, Раскин слушает только звуки шагов, — когда вы успели задружиться с Кёнигом, вот что смущает. У тебя кофе нет? Его ботинки оказываются в поле зрения, Раскин прекращает вентилировать лёгкие. — Будешь? — Игнатьев шуршит батончиком, Карина машет рукой отрицательно. На пол падает обёртка «Ротфронт». — Я посредник. Заключали договоры, организовывали встречи с Марковым, это всё. Это вообще затянулось, в планах был месяц. — Как же. Марков всё обещал, поработаете немного и свободны, — Игнатьев, очевидно, что-то ищет, — вот, там проект такой-то, он провалится, а вы зафиксируйте, как именно, — оказывается у стола, — у тебя кофе нет? — Нет, ты уже спрашивал. И ты прав: но Антра всё усложняет. Был бы только Стас, мы бы уже давно договорились, а тут... — Уже просто Стас? Стас, покажете свою аппаратную? — неожиданно забавно смеётся, Раскин впервые слышит, как Игнатьев издаёт подобный звук, и начинает сама улыбаться. Психует, что не может отрубить эмпатию. — У тебя какое-то подавление, Лёш? Возьми его в бар, в кино позови, хватит клоуничать, — но Карине тоже откровенно забавно. — Только не в этом свитере, господи. Олени? — Олени же прикольные. Настоящий мужик поймет прикол, оценит мою самоиронию, а ты не способна, как женщина... — этого Раскин уже не слышит, видимо, Карина выпроваживает Игнатьева. — А где мой блокнот? Эмоции и мысли Раскин сваливаются бельём в стиралке: риск раскрытия, махинации Маркова, непонятная Карина и непонятная Маркова, которая ничем не управляет, но мешает другим фигурам ходить. Карина перебирает вещи со стола: Раскин слышит скольжение обложек, шорох страниц, как шуршит сдвигаемая бумага, как Карина цокает, клацает магнитом раскрытая сумка, гремит косметичка о телефон и ручки. — Карина, нам нужно отчёты сдать, — Игнатьев стучит и открывает дверь. — Я сегодня самый востребованный специалист. Мне за это повысят зарплату? — Мы просто найдём другую Карину при необходимости, поэтому давай уже быстрее. Мне ещё эту белую искать. Где она вообще? — Везде и нигде. Не понимаю, почему её до сих пор не уволили, — отходит от стола, Раскин медленно выдыхает. — Раскин хоть что-то делает кроме стартапа, в котором случайно оказалась? — Личико милое, но пользоваться им не умеет. — И характер сучий. Постоянно меня в тупое положение ставит, даже сегодня дёрнула к Маркову, а он на меня как на больную посмотрел— Личико милое, но пользоваться им не умеет. Хотя в зубах у неё киа, не меньше. — Может себе позволить, она же с... — цокает и передумывает, — а характер как не крути сучий. Постоянно меня в тупое положение ставит, даже сегодня дёрнула к Маркову, а он на меня как на больную посмотрел.. — Почему не скажешь просто «Игорь»? Сама же себе дистанцию делаешь и потом нервничаешь. — Нет. Иерархия, всё в этом духе. — Ты себе в голове её выстроила. Игорь, Игорёк, смотри, это очень легко нарушается. Видимо, по коридору прошёл Игорь, потому что Игнатьев начал тараторить извинения и обращаться по ФИО целиком. — Потом найдёшь, давай уже, — Карина цокает, но цокот каблуков доходит до двери и после лязга удаляется за стеной. Раскин забыла, что хотела скорее выскользнуть и выпрямиться. Её немного задели фары в висок, потому что мнение малознакомых людей, вперемешку с обрывками людей знаковых, неприятно ударило в голову. Ей хотелось вспомнить что конкретно она натворила , кроме сегодняшнего, чтобы так испортить репутацию Карины или Игнатьева. — Личиком пользоваться не умею, — повторяет с кривой ухмылкой, выпрямляясь с блокнотом в руках. — Зато ты, свитерский, умеешь пользоваться ртом, — перелистывает записи, снимая на камеру, чтобы прочитать позже. Рисковать дальше нельзя: Раскин прячет блокнот в бумагах на поверхности стола и покидает кабинет. Около автомата она берёт черный чай и заливает малиновым топингом. Оглядывается и снижает яркость на телефоне, чтобы не отсвечивать отснятым. «Политех. Наблюдается незавершенная сепарация... меньше триггеров, улучшение состояния... достаточно до декабря...» Политех заменить на Апушкину,логично. До этого раскин должна уже узнать подробности сессии, увидеть что вот не перешла границы и из-за этого герл скапустилась — Даже здесь без имени, — поднимает стакан, — и про Яну нового нет. Останавливает видео и вчитывается: на полях два крестика со словами «не упоминать французский» и «аккуратно про танцы». Картинка складывается: Яна поссорилась с подругой, ведь пропустила её танцевальную репетицию. Значит, либо Даша, либо они обе учили второй иностранный. Раскин сжимает пустой стакан и проверяет время, затем расписание, затем чужое расписание, затем счёт. Она едет в школу: сегодня уроки шли во вторую смену. По дороге в метро думает, что собирается делать: как определить, что ситуация выровнилась? Возможно ли за несколько недель? Ей было не важно. Телефон у лица: выглядит, что она звонит, ожидая кого-то. Сквозь деревья: Яна и набор лиц, которых Раскин не знала, шли в сторону противоположную от остановки. Её смущал дым, её смущала темнота: они шли от фонарей в дворы. У Яны розовая шапка. «Это не твоё дело. Ты не мать, не брат, не друг. Ты ей никто, Раскин. Ни один психолог не пытается исправить жизнь каждого пациента. Никто так не делает. А если это не одноклассники? Может, я последняя, кто их видит?» Раскин не решается. Ей приходят сообщения от Марковой: «если ты сегодня тоже пропустишь калибровку...«я правда даже пытаться больше не буду». — Нет, мам, я скоро буду, — Яна отрицательно кивает группе и, помахав рукой, идёт в сторону остановки. Раскин собирается уходить, успокоившись, но разговор заходит об учёбе. «Да, эта остановка подальше. Я опоздаю, но не критично, если потом буду долго бежать» Она выбирает крюк и идёт к чужой остановке, стараясь расслышать, что говорит Яна. Розовая шапка — маяк. Помимо неё ещё остатки школьников и студентов перебивают шагами и фразами. — Мне Ольга Юрьевна ещё один пробник сегодня выдала, я его... алло, — связь обрывается, Яна пытается дозвониться, — я выйду и перезвоню, мам. Видимо, Яна едет в Псайтек. Значит едет и Раскин. Прячет лицо в чужих пальто и проскальзывает на каблуках на поворотах. Душно от людей и обогрева, непонятно, это температура внутри или снаружи, Раскин холодно и жарко, но она ничего не замечает, ей кажется, что это просто помутнение в голове. «Такое бывает, когда переходишь ментальные границы» Как будто результат пробника был результатом Раскин; она физически ощущала, будто ей сдавать экзамены, она чётко вспоминала заполнение бланков, паспорт и черные ручки, вода без этикеток. Они выходят в воду и снег. Яна звонит маме. — Мам, теперь слышишь? Я говорю, на четыре решила. Ольга Юрьевна сказала, если так дальше пойдёт, я могу даже на пять вытянуть. Ей словно разрешили испытать радость: да, теперь ты имеешь право, Раскин. Раскин одобрили протокол, ей теперь нравятся белые точки в свете, даже тающие, ей нравится каждая из проезжающих машин, она искренне ощущает привязанность к стеклянному белому Псайтеку. Просыпается Эва, когда её ощутимо задевают плечом на ходу. Ей кажется, она знает этого человека, но внимание переключается на вышедшую из Псайтека Яну. На ней легкая радость, шаг бодрый, Эва успокаивается и идёт к светофору. Куча других людей скрывала шаги Раскин, все шли в метро. Красный: кажется, кто-то из Псайтека тоже ждал переход, ещё другие прохожие. Эва с ними равняется и понимает, что справа от неё — другая участница, которая Бойс. В наушниках, потерянная в себе. К ней Раскин тоже испытывает неясную признательность: какое-то бредовое семейное чувство, или ментальное товарищество, сраный моральный ротфронт. «Я тебе тоже помогу. И не только я, и Хромов, и Маркова, мы что-нибудь придумаем, и у тебя всё будет хорошо. У вас всех вообще всё будет хорошо» Она в открытую глядит на участницу: на эту смешную розовую шапку; здесь толпа, здесь светофор, здесь что-то действительно хорошее, что Раскин смогла сделать. Ей нравилось думать, что не напрямую, но она объяснила Яне, как решать задачи. Решила одну из проблем. Будто это могло исправить проблемы Раскин: ей стало действительно абсолютно не холодно, даже слишком радостно-спокойно, какой-то ментальный тореадор увернулся от быка в её голове, и теперь требовал на арену второго: лев, медведь, было без разницы: это было демонстративно, демонстративно для её собственного эго, которое ощутило, что нихрена Карина в помощи не разбирается. Никто не разбирается, кроме неё. Показатели их группы выше, чем у Кёнига: значит, Раскин справляется лучше. Значит, она действительно помогает. Она же видит, она же чувствует. Чем больше сливаешься с объектом эпизода — тем эффективнее сессия — тем меньше тебя — тем больше участника — тем ярче инверсия. Мысль и внимание плывёт, она видит зеленый или окончание красного и шагает на дорогу, через несколько шагов уже не шагает. Фара подкосила, проехав дальше, голову и спину пропитывает бывший снег. Розовая шапка с наушниками проходит с серыми. Дальше незнакомые ботинки и куртки. Пара чужих останавливается и разливается «девушка...вам помочь», слышит, не фиксирует, в голову заливается мокрое через и наполняет до середины лёгкие.