РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

— Вы ж никуда это не выложите потом, да? — наклоняется участник к оператору за компами в студии. — У вас там серваки такие мощные стоят, там прям все записи? — Поэтому мы опрашиваем участника сразу после эпизода: после короткой сессии все записи стираются, — Игнатьев говорит спокойно и недовольно. — А серваки тогда зачем? — А ты посмотри, сколько один файлик весит, — оператор манит его своей рукой и показывает курсором на составляющую сцены. Комедиант присвистывает. — И это ещё не всё.       Стас кивает: — Так, давайте начинать.

***

— Я не могу перестать винить его в аварии. Почему он выжил? Почему его уберегло, почему не мою маленькую дочку, почему не выжил ребёнок, у которого вся жизнь должна была быть впереди? Он не заслужил жить, — сжимаются кулаки и почти бьют по столу, но останавливаются. — И я не заслужил, почему меня не убило? Почему забрали их, почему не меня? — и красные глаза давит рвущий хрип: нет воды: но есть кровь.

***

ИНВЕРСИЯ: ПАМУРЗИН, ОПЕРАТОР: КЁНИГ       Среда прогружается: от тёмной улицы Стас дергает плечами, скидывая морось, но страх не отступает. Перекрёсток, два светофора для машин и пешеходов, еще три над дорогой, угол улицы, натриевые фонари, продуктовые, в стороне автобусная остановка. По ощущениям полночь и минус: на деле просто тьма с шумом вечера, без лишних машин, мертвенно пусто.       Памурзин в это время нервничал так, как никогда прежде; не просто в сессиях, а будто и. Виктор чувствует как входит в чужую шкуру целиком: в чужие мышцы, в чужой мозг, его начинает тошнить, но прекращать нельзя. Он не подаёт вида и держится без упрёка, но показатели его рвутся.       «Мы слишком долго шли к этому, чтобы я так взял и развернулся. Я взрослый мужик, уж я переживу пару косых взглядов» — протянет Виктор в пабе, легкомысленно, будто нет ни намёка на проблему. Нет ничего критичного в том, чтобы нырнуть в тело убийцы и смотреть, как отец жертв рвёт тебя долго и медленно. — Почему же тебя так повело? — Кёниг шепчет себе под нос и напряженно следит за сценой. Перезаписи здесь не будет: для начала участник, если ему хватит духовных сил, попробует просто заговорить. Улица была воссоздана не точно, лицо объекта сцены — виновника — тоже, и тем не менее ужас пробивал насквозь.       А Савицких и Игнатьев без эмоций: как хирурги перед видом вскрытого тела они, впрочем, без разницы; Карина поправляет бирюзовый чехол с лого компании на тонком планшете: это её приоритет на данный момент. Кёниг напряженно мониторит происходящее и оказывает слишком активную поддержку, отчего Памурзин сжимает кулак за спиной: «хватит».       Участник идёт к инверсии, видя совсем другого человека, и здесь стресс повышается у обоих. Видит смутное напоминание в грязной ветровке. Игнатьев щурится и глядит на камеры без эффектов, ткнув в локоть Стаса и затем в экран: у Памурзина дёргалось плечо. — Нормально, — плавно кивает рукой и далее обращается в микрофон к Памурзину, — Мурза, всё нормально, участник идёт ровно, дыши поровнее.       Он повторит это ещё несколько раз, параллельно с ледяным взглядом участника, пронизывающего Памурзина не спицами, а штыками насквозь. Как же страшно на него смотрели: как на убийцу. У Памурзина повело и лицо: начали дергаться то скулы, то брови, он не мог выровнить пульс.       Диалога ещё даже не было, а Виктора уже бьет озноб. Он считает каждую секунду и не может быть непринужденным, не может ровно стоять на этом перекрёстке в чужом лице, в чужой одежде, в чужой вине. Участник так и не решится заговорить: только будет ходить и смотреть пронзительно: или непривычно в виаре, или хочется ударить человека напротив. Сессия завершится, и Стас не будет его выводить, только указывать жестами, и тогда Памурзин, почти нарушив протокол, сразу выйдет из сцены, вынырнув за дверь. Он складывается над урной, Кёниг отворачивается. — Зачем здесь урна? — в слабом свете ламп он разглядывает, что на ней наклейки с роботами и иконками приложений. — Затем, — Виктор прокашливается и поднимается, жертвуя шарфом. Он кривится лицом и проводит руками по подбородку. — Такого раньше не было. Перетрём? Стас на мгновение видит тревогу: Псайтековские держат их под прицелом: — Будем. Не здесь. Они выкручивают из офиса, синий вечер, Стас бредёт в часть здания под зелёной сеткой, вокруг строительный мусор. Виктор поднимает ткань и обнажает бывший магазин без четвёртой стены: обычный павильон внутри здания. — Зачем так далеко? — Там рядом Псайтековское такси. И чтобы без лишнего внимания, — Стас смотрит за вспышкой зажигалки, Виктор выдыхает серое. — У другой инверсии тоже так? — Не знаю. Мы с Антрой мало об этом разговариваем. — Вы вообще не разговариваете, — с ударением на «вообще» прокашливается Памурзин, — вы же с этим, — махнул, — ну, Максимом терапию проводите? — Игнатьев с ним работает. — В следующий раз ведь будет попроще? — Не знаю, — смахивает Псайтековские уведомления. — Не знаю. Что тут сказать. — Дай на секунду, — перехватывает телефон и ищет в контактах, натыкается на «овца тупая Псайтек» и вопросительно показывает Стасу. — Ты с ней будешь сессии обсуждать? — он недоверчиво тянет руку к телефону, но не забирает. — Ну, она же нам помогла. — Это Антра помогла. Уверен, Раскин слила бы нас при первой возможности. У неё фиксация на соперничестве. — А сам-то её вышвырнуть не хотел? — усмехается с дымом, поправляя куртку. Под ним всё еще маркированный костюм. Возвращает телефон. — Передумал? — Вроде того, — прокашливается, — у тебя там сообщений куча. Иди, поднимись к ним, скажи я скоро вернусь, — отмахивается и продолжает кружить от стены к стене, ждёт, пока останется один, и по памяти пишет чужой номер. Звонит. — Слушаю, — методично через тридцать секунд. Сбросил. Тушит и швыряет в мусорку.       Трещит будильник: подпись: «Мурза веткл». Виктор на ходу чистит зубы и одевается, ища носки. — Мурза, — он икает, — где второй? — подносит пятнистому лабрадору черный носок, а та смотрит «они все равно у тебя одинаково рваные» и чихает. Видимо стоит вспомнить, где в квартире стиралка. «Не, ну а что? Всё своё, всё сам, ипотеку закрою лет через десять, денег накоплю»       Выходит из зашторенной душной спальни, где кроме мятых футболок из интерьера оранжевая бас-гитара и гипсовая голова оленя с бусами: и то и то «ну прикольно же выглядит». На одной ноге проскакивает мимо барных стульев и задевает головой свисающие лампы. — Мурза, не буянь, — смотрит на собаку серьезно, Мурза останавливается удивлённо, — потом в кухне убираться будешь.       Они наконец-то выходят: собрались за шесть минут, это рекорд. Острый ветер мгновенно сшибает от приоткрытой двери, оба щуратся и идут во двор, к машине. Шлагбаум, ухоженные площадки и лужайки, вроде всё хорошо, все как всегда?       Виктор поправляет твидовый ворот и опасливо смотрит в фары, как на зверей: и не понимает, опасность они — или он. Собаке весело, а Виктора пробивает дрожь — пасмурно и сыро, машины, раньше проходившие фоновыми пятнами, сейчас резко бросаются в глаза. Он подходит к своему бурому хэчбеку и зовет Мурзу, открыв дверь. — Так, дружище, нам нужно пройти осмотр, по рукам? — низкий гавк, Памурзин кивает, — я тоже врачей не люблю. Но я люблю вознаграждения, — передаёт съедобный залог, безопасно фиксирует всё на заднем, садится за руль и вдумчиво скашивает челюсть, застыв. В нос бьет запах сырой земли: с ботинок или с промокших ковров. Эко-кожа холодная и шуршит на руках мертвыми змеями. Он смотрит в зеркало заднего вида: Мурза озадаченно клонит голову. Виктор отворачивается, шмыгает и ведёт рукой по носу.       «Давай завязывай, ехать уже нужно»       Отбрасывает мысли и собирается завести машину, тянется за ключами и обнаруживает, что в пальцах кровь. Пульс подбрасывает и ноги падают за дверь, Виктор быстро проверяет собаку, крутит за нос влево и вправо, вперёд и назад: — Потерпи, щас, — под ушами, на шее, поднимает каждую лапу по отдельности, никаких следов, шумно шмыгает и смотрит в боковое: пол-лица в багряном, — твою мать, — смотрит на себя, на руки, оглядывается, где успел порезаться, и раздаётся громкий пластиковый хлопок: инстинктивный разворот, Мурза выпрыгивает и смотрит, Виктор сразу берёт на руки и хмуро глядит на перекрёсток. Бурая легковушка всмятку, серому джипу полморды снесло. Люди прикрикивают или снимают на телефон. Вызывает скорую: на духу стройно адрес, событие, число пострадавших, звонок отрублен. — Давай-ка лучше прогуляемся, — аккуратно ставит Мурзу на асфальт, покупая в ближайшей аптеке перекись и салфетки. Промывает руки и лицо, — может, пока брился порезался? Щипит, зараза, — улыбается жгуче, а сам убирает ключи от машины подальше в мусор карманов. — Лучше просто прогуляемся.

***

      Всё с ментальной стойки опрокидывалось в один бокал: Лемкова и её агрессия, вина Яны, легкомысленность Даши, проблемы Марковой, игнор Матса, сука-Савицких и прочее: Раскин просыпалась несколько раз и не понимала, сколько из них настоящие. «От чьего лица просыпаться, какой пользователь пользуется вашим персональным компьютером сегодня?» — Ты всё такая же сука, Лемкова, — стреляет Раскин в потолок, выскочив из кошмара. Она отплевывается от земли и дико озирается, сбивчиво выдыхая: её пять минут назад хоронили за школой. Её бесит тупое марковское лицо, она зарывается в подушку и закрывает глаза, забивая голову билетами и переездом, бежевым вольво и банковским счётом, но вместо этого её лихорадит. Крутится из стороны в сторону и тревога усиливается: в легких змеи и просто невозможно дальше лежать.       Она не решается позвонить Матсу: а больше ей некому: она выбирает тупое упражнение и блокирует телефон: говорит с собой: — Ну, ты же никого не убила. И в школе никому не бывает сладко. Вернее, здоровым бывает, но это неважно. Не убила же?       Так себе аргумент. Непрошенные сомнения портили идею переезда: всё горело к херам. Нужно было накопить денег и перенести аккаунт на новое устройство: всё: проще некуда: вместо этого её бесит и Лемкова, и Раскин, ведь ни одна из них не может заткнуть сомнения. — Неужели я правда такая же? Она ни хрена обо мне не знает. Это она не изменилась: такая же бесполезная, такая же пустая и унылая. Я закрою должок за Лемкову. Лемкова бы поспорила: она знает, что агрессия демонстративная: для самой себя рисуется: на деле она захлебывалась по лёгкие. — Я другая. Я изменилась. Я тебе докажу.       Но здесь подключается инверсия: напрямую показать изменения будет слишком демонстративно ещё раз. Перебирает варианты и Раскин задумывается, чтобы отвязалось. Чтобы успокоиться. Взгляд натыкается на свитер в стиле Даши. Там же валяется шапка. Нужно найти данные по Яне: она простит себя, восстановит общение с подругой, сделает Марковой хорошую статистику, а Раскин хороший счёт. Отличный план: нужно найти данные по Яне. Фактически — в открытом виде их не было. Можно позвонить Марковой – и она согласится – но это сломает концепт.       Оставался один, самый тупой вариант: в следующий раз после сессии отследить чужую машину, заказав такси. — А это не перебор? — останавливается посреди квартиры. — Какая разница. Главное, чтобы помогло. Яна говорит с Савицких и вторая заполняет отчёты: состояние участницы, динамика прогресса, рекомендации, замечания и так далее. Она игнорирует сообщения Раскин, которая пыталась узнать, будет ли Яна сегодня в Псайтеке. — Я вам уже говорила, или Кириллу Хромову говорила, ну, она любила малиновый чай.       Участница берёт вдох и снова окидывает кабинет взглядом, Карина внимательно её слушает и не меняет чужой темп. — И я увидела это название в меню и снова про неё вспомнила. — Вы больше никак не разговаривали со своей подругой, даже по интернету? — Как я могу? Я же виновата в этом, — она уже держится лучше, Карина подбадривает её лицом и голосом. — Люди многогранны, и вы это наверняка понимаете. Только ваш поступок не мог заставить её принять это решение: вы не знаете, какой у них был климат в семье. И её побег из дома в тот несчастный вечер – не ваша ответственность. — Честно, действительно у них было не очень, — она прячет лицо в кисть и смотрит по сторонам, чтобы не тонуть в эмоциях, — она мне много говорила, что у них с отцом всё накаленно. — Такое решение нужно обдумать. Оно не было спонтанным, прошло сколько, вы говорили, две недели? — Где-то так. Я не помню уже точно, мне мама просто сказала. Позвала меня просто в комнату, говорит, так-то так-то, там у Даши... Эмоции взяли вверх. Карина протягивает ей салфетки и сочувственно ожидает, когда участница сможет продолжить и наконец отпустит чувство вины. Раскин дозванивается до Марковой, которая, разумеется, начала диалог с опасения: — Эм, нет, у меня нет сессий в Псайтеке. — Жалко, — Раскин издаёт сожаление, — Карина мне не отвечает, а там накладка с документами участницы. Яну могут не допустить, — и раскручивает тему, пока Маркова не подключится к переживаниям и не вскроет чужой сайт, скачав расписание всего отдела.       Раскин довольно сбрасывает, прокружившись на носках: она плела вообще на ходу, и всё равно сработало: это максимальный успех. Она готовит предлог в такси, если будут задавать лишние вопросы, и выбирает чёрный чай в автомате, следя за кабинетом Савицких. Льет малиновый топпинг. Она держит в руках стакан и делает вид, что не замечает Игнатьева. В голове у Раскин кружится предстоящий эпизод, и если Эва начнёт с ним говорить, её тревога вскроется. Это нельзя демонстрировать.       «А вдруг я кому-то нанесла ущерб, о котором не знаю? Вдруг эта Даша на коляске — это Маркова, которой повезло меньше?» — Эм, привет? — Игнатьев где-то рядом, она не слышит.       «Нет, я перегнула палку. Не делала я ничего такого, чтобы Марковой или кому-то ещё с балкона прыгать. Не делала же?» — Я с тобой не беседовать пришёл, ты когда в отдел придёшь за документами? — Что, прости? Просто не расслышала, — Игнатьев хмурится. — Брекеты поставила, что ли? — Ты про что? — Раскин не понимает и всё пытается сделать заключение в голове, что она не чудовище, но не успевает, её отвлекают. — Говоришь, ну, необычно как-то. У тебя же с дикцией проблем не было, вроде? Неважно, — берёт кофе и резко повышает громкость, уходя, — подойди потом, ты одна не расписалась.       Раскин проверяет клыки и едва касается губ; пытаясь понять, что не так, она глядит в камеру телефона. — Да, до завтра, Карина, — участница её эпизода проходит где-то рядом. Иней проходит вдоль позвоночника Раскин, когда участница, обернувшись, застывает и глядит прямо на неё. Эва не понимает, она видит чужой ужас или собственный в чужом лице, и поэтому выбрасывает стакан и быстро уходит через запасный выход. «Она меня не узнала, не могла узнать»       Сдавать назад нельзя: через несколько месяцев Раскин уедет из города, и до этого момента все проблемы должны быть закрыты: нельзя увозить вину с собой: нельзя переносить, если сессии перенесут или отменят, план накроется: план должен быть выполнен.       Она теряется в такси и машинах: это школа: в пальто и в деревьях стоять ветрено: она делает несуществующие звонки с несуществующими диалогами. Яны не видно, видно чужих родителей и детей, которых они забирают. У кого-то сразу оба родителя, у кого-то только один; внимание цепляется за первый класс, который садится в другой первый класс и уезжает отсюда.       «В машине тепло сейчас. Меня никогда не забирали, даже на автобусе, и ничего, ходить не разучилась»       До ушей «отдайте», взгляд переключается: ничего нового, летает чья-то обувная сумка. Полосатая шапка бегает от одних рук к другим собачкой, сумка от неё. Зато не бьют.       «Я тоже так делала: когда меня бесило, что у кого-то есть очень классный супербрат или сверхзаботливая мама, а я с директором и классруком проводила больше времени, чем с семьёй»       Раскин начинает сомневаться в том, чтобы остаться здесь. Ей неприятно от вспышек памяти, неприятно от мокрого снега.       «Я ей портфель на крышу закинула, а она на следующий же день мне итоговую помогла вытянуть»       Невозможно помочь всем, невозможно исправить всё; пусть Яна сама справляется, как сама справлялась и Раскин. Как справлялась и Лемкова.       «Сама виновата, я её не просила. Точнее, я просила, но она же могла отказаться. Лучше быть тем, кто испытывает стыд, чем быть, как Маркова: она до сих пор ждёт, когда ей этот портфель охранник достанет. Попросила бы брата своего поговорить со мной, ударила бы, нажаловалась бы — а она молчала, всю нашу компашку могла обеспечить объяснительными на год вперед. Гордая и милосердная. Очень глупая стратегия»       Помочь себе — помочь другому — помочь себе через другого — зачем она здесь стоит — она не могла себе ответить. Снова смотрит на школьников; кого-то выслушивает бабушка, на кого-то шикает мама, но это намеренно исключается из статистики: Раскин пришла погрустить за прошлое, вообще-то, а не быть объективной.       «От меня не только Марковой досталось. Я даже фамилий не помню, кого я еще донимала. Но я помню, почему я это делала. А что я могу вспомнить хорошего?»       Не вспоминалось. Прошлась из стороны в сторону, позвонила мужу с обещанием забрать детей, отчитала младшего ребенка, перечислила список покупок уже другому мужу.       Рядом проходят девочки с плёночным фотоаппаратом. У Раскин щёлкает воспоминание без вспышки, на длинной выдержке смазывается неразборчивое и переводит фокус на дверь и розовую шапку.       «Может, мне нужно было взять портфель для маскировки? Но детский, что я за ребенком, или обычный, что я учусь? Может, не надо лезть? Вдруг она тоже не захочет меняться и останется, как есть?» — Ян, хуже тебя пробники только наш додик пишет. А его полчетверти не было. — Отстань, Надь. Я выкручусь, как и обычно. — Тебе репетитор нужен. Ты до экзаменов не успеешь подготовиться, там дальше только хуже будет. — Ой, ладно, не жди меня. Мне ещё к классухе зайти надо, — Яна, участница инверсии, пятится назад и скрывается в школе. Ещё светло: снег подглючивает построчно выравниваясь; из строк деревьев Раскин глядит и следит, куда Яна пойдёт дальше. Та делает крюк вокруг школы и идёт на другую остановку, громко выговаривая кому-то в телефон: — Она вообще знает, сколько щас репеты стоят? А сколько терапевты? А сколько моя мать зарабатывает?       «Я теперь соучастница участницы: я теперь знаю, что у неё проблемы. И если просто уйду — я официально сука, какой и была, все окажутся правы»       Параллельно с обработкой решения Раскин нашла местные группы и пробила состав учителей, с их номерами и почтами, что нетрудно через открытые сайты школы. По ключевым словам и соцсетям, с учетом года поступления и имён, Раскин нашла, что хотела.       Она вспомнила, как пару раз видела маму Яны на подготовке к сессиям. Пытается вспомнить ее интонации и тон. Проговаривает пару раз: — Ой, Ольга Юрьевна, — подскакивает голосом, как умалишенная, отмена, — такой вопрос, у нас с Яной... — слишком низко и сухо. Пробует ещё несколько минут, наконец подбирает ключ и повторяет для закрепления. — Здравствуйте, Ольга Юрьевна, это мама Яны. Хотела поговорить с вами насчёт репетиторства. Хорошо, что узнали, а то я номер недавно сменила.       И нарочно тянет время и ставит разговор на запись: хорошо, что Ольге Юрьевне не под соточку, голос цивильный, не слишком писклявый: потом переслушает. — Знаете, Яна самостоятельная такая: работать буду, говорит, представляете? Ну какая работа? А всё чтобы хорошо сдать экзамены, поступить хорошо, самостоятельная такая, — вливает материнской заботы столько, сколько за всю жизнь не слышала, ждёт, чтобы заключить сделку, но слышит как телефонная линия мнётся, ломается стыдом и намекает, что жизнь учителя финансово сложная. Переговоры почти исчерпываются, Раскин на какой-то момент выпадает из диалога, проверяя свои банковские счета. Она кривится и, через несколько секунд поймав лишнюю эмоцию в лице, снова делает его спокойным. Чтобы на интонацию не влияло. — Я всё понимаю. Давайте тогда мы вот как сделаем, — отруливает от школы по воде, заливая сапоги на каблуке, — вы ей не говорите, что я оплачиваю, она гордая, или откажется заниматься, или есть перестанет, — не замечает лужу и в битый лёд, но выравнивается по струнке, но ни звука, лицо спокойное, — скажите, что премию большую получите, если класс всё хорошо сдаст, считай учите авансом. Ну, придумаете там что-нибудь. Вы только хвалите её побольше, с ней провокационная методика не подойдет. Спасибо вам большое, вам на какой банк удобно?       Сбрасывает вызов, оборачивается по сторонам и, не обнаружив лишнего, расстегивает замшевые и выливает воду. Из угла выруливает красная машина, провалившись перед Раскин на скорости в лужу. Шипит чистым льдом: — Сука.       Раскин уже входит в кураж и собирается креститься второй раз: если нырнуть в лужу хуже уже не будет. Она медленно выдыхает и, выливая из второго, стоя на одной, анализирует классручку. Теперь нужен номер мамы участницы. Через Яну мама нашлась быстро. Прогоняет через ботов набор разных соцсетей, получает несколько возможных номеров. С виртуального кидает дозвоны и спрашивает ложное имя, чтобы получить «нет, это (имя мамы Яны)». Минут через пятнадцать: бинго. Звонить так сразу — подозрительно, поэтому, наконец, собирается заказать такси и вернуться домой.       Проверяет банковский счёт. — Сука.       Её сумма заметно откатилась назад. Матс пошлёт её нахер. Ей ещё платить за аренду. Ещё за белый кредит. Это очень тупо. Она очень злится за эту хрень, её просто вымораживает до ногтей впившихся в руки. Бесится и думает: минуту, две. На такси охренеешь. Ногам абзац. Она звонит. — Кирилл, слушай, Маркова сказала нас вызывают куда-то, если ты рядом, может, заберешь нас? Вместе поедем. Но если нет, мы тогда такси возьмем, Антра тебе адрес кинет.       Через четверть часа серая киа обещает вернуть Раскин в целости и сохранности. Она поднимает уголок рта и открывает заднюю дверь. — Раскин? Ты вечно откуда-то берёшься, — смотрит через плечо, — а где Антра? — Уехала, наверное, без нас разберутся. — Так, — медленно прокручивает руль, перебирая руки, — давай поподробнее. — Хромов, давай не сейчас, ладно? — включает блонду: закатывает глаза и прикладывает кончики пальцев к вискам. — Я маникюр отменила, чтобы поехать, и у меня тоже есть вопросы. Задавай их Марковой, всё.       И не так, чтобы Хромов это принял, но, по крайней мере, не остановил машину. Мокрая дорога и послешкольный час-пик отвлекают его и провоцируют на ругань. — Мудак тупорылый, — сигналит и сразу оборачивается, — ты этого не слышала. Скажешь Марковой — я, — не договаривает, снова сигналит.       На красном Раскин тянется вперед и вбивает в навигатор свой район. Кирилл следит за движением и на автомате слушает указания зелёной линии. Раскин крутит сапогами, но всё ещё холодно: она снова тянется к кнопкам, чтобы включить прогрев в ноги. — Не мешай, а, — случайно задевает ее локтем, опасно выруливая. Но она нажала и, как кошка, вытягивается и улыбается. — А что так переживаешь за её мнение? У них с Марковым дисконект, она тебя даже уволить не сможет. — А тебя только увольнение останавливает от неприличного поведения? — Нет, останавливают ещё мужики в форме. — Знаешь, я не удивлён, что даже Антру ты умудрилась выбесить. Она такая спокойная, тихая. Но с твоими проколами она вечно на измене. — Хорошая женщина должна быть спокойной и тихой. Поэтому ищешь их на кладбище, да, Хромов? — Овца ты тупая, — резко тормозит перед чужим бампером. — Это не тебе. А, может, и тебе тоже.       Раскин равнодушно пожимает плечами и хмыкает. Ей почти неприятно, что без Марковой она никому не нужна, но «вы прибыли к пункту назначения» перебивает весь тревожный блеф. — Спасибо, мудак тупорылый. Это тебе, — отправляет ему воздушный поцелуй и закрывает дверь, хмыкая красным фарам вслед. Снова вспомнила, как неприятно в мокрой замше по снегу.       Её съемная однушка просторная: в ней почти ничего не осталось после продажи вещей. Белый коридор, бежево-черный зал с креслом, телевизором и стеклянным стеллажом книг. Она смотрит на колонки и думает о том, чтобы продать стереосистему.       На полках пусто: осталась подаренная упаковка малинового, который она терпеть не могла, а споить его было некому: она никого не звала. Наливает себе пустой кипяток и крутит в руках чужие часы: металл холодный. — Вам нужно освободить место в графике для социальных связей, которые нужны вам, а не вашей карьере. — Сама-то мало общаешься. Так в итоге циферки или в социум, а? — в панораме стекла темно и стены сине-черные. — Я сводки видел, ты прям хочешь даже ветеранов догнать и перегнать. — Мы должны говорить о вас, Игорь. Карьера в приоритете — это хорошо, если вы не испытываете дискомфорта. — Есть вещи поинтереснее, — крутит часами в руках. — Особенно после того, как общество поделилось на хорошие инвестиции и мусор. Но я задал вопрос — значит задал ответ. — Я хочу и то, и другое. — Но пока только с циферками получается, да? — Вернёмся к предыдущей теме.       Уже завтра она вспомнит, как говорит Ольга Юрьевна, чтобы предложить маме участницы на искренних инициативах зарепетироваться. Маркова и другие что-то там пишут, но этот телефон Раскин убирает в сторону и достает другой. На нём референсы для инверсии и прочий рабочий материал. Встаёт в полупустой полумрачный коридор, кроет глаза, минут десять переслушивает, перезаписывает в голове. Голова набок и перекос плеч: теряется в зеркале и всё внимание в телефон.       Откуда-то в голове появляется Марков. Он подбивает плечи и Раскин машет головой, чтобы выкинуть. — Я Даша. Я не знаю никого из Марковых, и разве я знаю, что у Хромова «Киа»?       Отражение отвечает отказом: Даша включает запись. Инверсия начинает персональный протокол.