РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

INVERSION 2.0.1 INVERSION 2.0.1 ОПЕРАТОР: КЁНИГ, ИНВЕРСИЯ: ПАМУРЗИН, УЧАСТНИК: МАРКОВА       Два эксперта с Псайтека подключают свою технику. Кёниг напряженно следит за происходящим: все внимание на мониторы и псайтековских. Памурзин здесь, Антра здесь. Полумрак высвечивет статистика мониторов: линии статичны, датчики не подключены. Стас устанавливает оборудование участнику и инверсии. Проверяют изображение на мониторе: протокол запущен, сцена работает. Участник и инверсия заходят в пространство эпизода, очки отключены. В наушниках низкочастотный писк.       Пространство подгружается. — Готова? — Стас Марковой. — Кивни мне. Она слушается и начинает напрягаться. Раньше виар физически ощущался: габаритами и мерцанием экрана. Сейчас она не чувствовала ничего, кроме больной пустоты. — Начинаем? — Стас Памурзину. Тот кивает.       В темноте выплывает музыкальный класс: программа повышала прозрачность с нуля до ста, чтобы чёрный экран плавно и целиком проявил комнату. Нарастал фоновый шум: шелест деревьев за окном, глухие гаммы из соседних кабинетов, шаги и невнятные обрывки фраз. Пульс обоих подскакивает: у Памурзина меньше из-за предварительной подготовки в комнате, у Антры значительно: в эпизоде целиком она участвует впервые. Псайтековские поддаются к экранам; Стас непрерывно в мониторах. Инверсия произносит голосом преподавателя: — Антра, начинаем. Всё, достаём скрипку и ещё раз с того же момента. Маркова медленно подходит к скрипке: это муляж, но по весу и форме он идентичен. Этот голос, дребезжащий и сухой, даже запах дерева словно мерещится, это эхо чужих клавиш в соседних классах: это ментальное отравление. — Да, простите, Дмитрий Александрович, — думала, что забыла это имя, как вдруг оно автозаменой выстрелило. Деревом в движениях она подходит, неуверенно, и снова вспоминает, как преподаватель отказался играть отрывок совместно и заставлял её проработать его самостоятельно. Иней по спине заставляет повести плечами и вспомнить, что Игорь её когда-то отводил в музыкалку, и что нужно дома достроить гармонии по сольфеджио. — Ну? — широко раскрывает глаза. Маркова берет скрипку и начинает. Уже забыла, что это проигрывается запись музыки: уже по-настоящему ставит пальцы и искренне ведёт кистью. Мимо. — Так, сначала. Она берёт глубокий вдох и начинает ещё раз. Каждый раз ошибка была внезапностью: обрывал музыку голос учителя. Резал кусками. — Ещё раз, — уже с раздражением в голосе. Она снова начинает и психует, что никак не может изменить ситуацию: это готовая запись, ты в любом случае ошибёшься. Слетела. — Ну прекращай, прекращай балаган, начни правильно и закончи как надо. А она не может. Антра искренне нервничает, как Антра из младшей школы, у которой потом домашка по сольфеджио и русский язык.       Кёниг поражённо смотрит за ней через камеру инверсии: графика была на Памурзине, но преображалась Антра. Форматировалась во что-то и размывалось остальное: в темных волнах растворялось цифровое и Псайтековское, которое он превращал в одержимость; терялись стены и он сам; оставалось лишь окно в мониторе, где в сумраке белый снег закалял сталь. Где происходил один из ледяных вечеров, которые должны были уйти в сумрак и растаять в солнце; Стас смотрел как вместо этого спицы отравили руки и голову, оставив тонкие нити сомнений внутри; забытые нити разошлись волокнами и смешались с инеем.       Где-то здесь закопано то, что годами будет засыпаться мусором. Одна из свалок, на которой белое окисляется в жёлтое, стеклянное мутнеет грязью и органика прорастает металлическими спицами. — Нет, ещё раз.       Она уже не считала. Она не помнит, сколько ошибок будет прежде чем это закончится. И помнить не могла: Стас обещал дать сигнал, отслеживая показатели, когда стресс будет в высшей точке: это момент закрепления события.       Кёниг смотрит за статистикой: пульс держится высоко и повышает позиции, стресс не падает уже секунд двадцать. Снова сфальшивила: учитель рванул резко: почти крик: скачок вверх. Стас наклонился к микрофону: — Перезапись. Это сигнал. Инверсия изменила тактику. Антра снова промахнулась: нервы на пределе. — Ну хорошо, хорошо, — учитель аккуратно берёт скрипку и откладывает в сторону. Антра продолжает стоять: она не знает, что будет дальше. — Перерыв возьмем, договорились? Маркова неуверенно кивает. — Я совсем загонял тебя, а ведь так нельзя: ну какой толк, если ты просто весь день стоять будешь, правильно? — ему снова кивнули. — Вот мой преподаватель, удивительнейший человек, ни разу не повысил голоса за все тридцать лет работы. А я как старался это исправить, — старчески усмехается, незнакомо, — до чего я был несносный ученик, я бы такого за шкирку и, — издает свист и замахивается рукой, но потом делает "бросок", изображая исключение из школы.       Показатели обоих выровнялись: психологи из Псайтека записывали ход сессии в планшетах, параллельно получая на них запись сеанса со всех камер и всеми показателями. Кёниг с беспрерывным напряжением следил за числами, чтобы наконец успокоиться, что эпизод работает. Что Инверсия — работает. — Хочешь, можешь на меня тоже покричать. Антра усмехается и отрицательно кивает головой. — Вы, Дмитрий Александрович, нарушитель, оказывается? — Еще какой, самый виртуозный, поверь мне, — Стас замечает ошибку в речи инверсии: фразы «поверь мне» не было; Памурзин отклонился от текста и добавил фразу, присущую ему, а не объекту эпизода. У Кёнига жидкий азот по венам, но он не подаёт вида.       «Возможно, Псайтеки не мониторят сценарий до каждого слова»       Даже когда Антра смотрит в окно, бушующее снегом, в ней не кружит тревога. Метель выглаживается, лицо преподавателя начинает приобретать более мягкие черты. Да, это просто схожий типаж, а не воспроизведение, и все-таки Маркова прямо смело пялилась на чужие морщины и седые волосы, словно смотрела на дикого бульдога за оградой: да, ты страшный и опасный, но теперь ты меня не достанешь. — Дмитрий Александрович, а у вас есть внуки? — Антра тоже отклоняется от примерного сценария, ненарочно, инверсия обрабатывает информацию, Кёниг говорит инверсии: — Скажи «они все хулиганы, в отличие от тебя» Инверсия слушает и не подаёт вида, чтобы участник не понимал, когда извне вносятся корректировки. — Хулиганы они страшные, вообще не стараются учиться. В отличие от тебя. Поэтому давай мы с этим потом разберемся, а пока иди с богом на каникулы и отдыхай, договорились? — Договорились, Дмитрий Александрович, — улыбается и качается вперед спиной, чем-то вроде полупоклона-прощания. Она собирается открыть дверь, но перед лицом появляется плашка с тонким восклицательным знаком: максимально нейтральная для предупреждения о выходе из сессии. Комната медленно гаснет: уровень прозрачности снижается. Черные экраны. Стас выводит участника эпизода и ведёт к операторской комнате, инверсия в последнюю очередь выходит из сцены: чтобы не нарушить впечатление напоминанием о постановке.       Кёниг убирает её виар и датчики, Псайтековские в это время говорят между собой. — Ты как? — Воу, эм, — выдыхает как после американских горок, — это очень странно, очень странно, правда, я пока не обработала всё до конца. — Ну ты сейчас нервно улыбаешься или искренне? — Искренне нервно, Стас, — поднимает уголки рта и хлопает его по плечу, — это кошмар какой-то, но в целом, в целом, знаешь, ничего так. — Ничего так? — загорается в лице. — Ничего так, — одобряюще поднимает брови. — Мы так и дальше как ИИ общаться будем? — они начинают смеяться, но потом Кёниг шикает, вспомнив про Псайтековских, и подводит её к столу с мониторами.       Стас качает головой и держит кисть на подбородке, ожидая реакции от второго с Псайтека. Тот что-то водит в планшете, отсвечивает черной бирюзой на жилетке и молчит, словно уже составил протокол и получил заключение проекта. Отвлекается от планшета и монотонно произеосит: — Сценарий сцены должен быть готов в течение пяти рабочих дней. Наша инверсия скоро с вами свяжется для уточнения деталей подготовки.       И, вернувшись в планшет, покидает здание.