РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

      Маркова внимательно изучает поведение в сессиях Лемковой, но та отказывается говорить, как так у неё хорошо получилось. Антра расспрашивает Хромова, немного читает про актерское и понимает, что реализм и приближенность к оригиналам действуют на пользу. Рассказала о всех успехах в подробностях для Стаса, чтобы его и Памурзина уже включили в проект официально.       «Стас всё-таки вспомнил мою вторую травму: с музыкалкой. Над ней мы и будем работать, ура?»       Уже в офисе Инверсии, около лифта, Раскин узнаёт об этом и открыто раздражается: — Ты меня спросить не хотела? —вскидывает белые волосы и не даёт Марковой пройти. — Я сама создала рабочий способ, сама готовилась, и я планировала работать дальше без чужого дыхания в спину. — Как я поняла, ты воспользовалась действенным анализом, это не твоя разработка. — Я его переложила на психо-контекст. Я часами репетировала, читала твоему тормознутому Хромову лекции, объясняла по полочкам, как готовить эпизод, потому что была уверена, что нас потом запатентуют и монетизируют. — Стас — мой друг и второй основатель. Тем более здоровая конкуренция будет держать тебя в тонусе, так? — Ты очень, очень наивная. Даже я знаю, что друзья не ставят подножки. — Ты с ним виделась два раза в жизни, как ты можешь судить? — Я сужу по тебе, Маркова. И я знаю, что ты не умеешь стоять на своём.       Она уходит, но её сомнения и парфюм с цитрусом остаются в комнате.       «В любом случае, у Стаса последняя попытка. Если он сделает все правильно, их пропустят дальше»       А для этого «дальше» они уже вторую неделю прорабатывают эпизод Антры с музыкалкой.       Стас готовил сценарий сессии с Памурзиным, объясняя ему происходящее в комнате для эпизодов — иначе говоря в «сцене». Панели с метками, то есть стены сцены, можно было двигать и регулировать: превратить комнату в коридор, или наклонить плиту и отрисовать склон горы. Класс решили уменьшить в целях экономии ресурсов, но Маркова иллюзорно расширяла сдержанную коробку до полноценного кабинета. Он просит Виктора подождать и подходит к Антре: — Я был неправ, и я… — перебивают. — Всё нормально, — с улыбкой хлопает его по плечам и подмигивает, — пошли работать. Кёниг хмурится, но не протестует и идёт в пространство сцены — здесь черные панели в стенах и метки для графики. — Антра, включи пожалуйста модели, — он говорит в гарнитуру. Где-то в операторской Маркова подкручивает на компе симуляцию, но для Памурзина пока никаких изменений не произошло. — Твою же мать, — на Памурзине были очки для участника, поэтому Стас перед ним в щелчок оказался пожилым незнакомым мужчиной, если корректно, и стрёмным стариком, если честно. — Это я этим пенсионером буду? — Да. И говорить ты будешь так, — тональность уже настроена, поэтому вместо ровного голоса Стаса был старческий писк учителя. У Памурзина даже зубы от скрежета свело, но скорее от лица учителя: редкие приглаженные, уже полупрозрачно стекающие волосы, еще и пыльный хрусталик, еще и бородка невпопад... — Ты можешь в нос немного говорить? — Антра отвлекает от старика. — Вот так? — Стас просто странно начал разговаривать. — Нет, нужно чтобы было глуховато, мало просто высокий тон сделать. Можешь немного, ну, пошуршать голосом? — Антра, послушай, такой тебе нужен голос? — Виктор серьезно спрашивает её и пытается изменить произношение, но ей ничего не кажется валидным. Тон изменился, но интонации все равно сохранялись Памурзина и Кёнига, а не Дмитрия Александровича. — Ладно, неважно. Мы не должны делать слишком точно, — Стас снимает с себя виар и убирает крошечные металлические шайбочки, расположенные вдоль линий лица, которые помогали камере считывать мимику. Сам виар тоже был покрыт разметкой, чтобы его можно было скрыть графикой. Отслеживание движения глаз происходило внутри виара, так что анимация происходила автономно в соответствии с реальным положением глаз инверсии. — Айтрекинг, круто, да? — Антра, когда в первый раз всё настроила, ждала резонный респонс восторга у Стаса. — Ты — трекинг, то есть? — Это от слова «глаза». Ты прямо гну. — Кто? — Стас обернулся с усмешкой. — Антилопа. Но страшненькая. Памурзин открывает телефон: — Я должен записать. Инверсия — это я, то есть тот, кто играет другого человека. — Так. — Эпизод — сцена в целом, сейчас это событие в музыкальной школе. Участник эпизода — это Антра. — Тоже верно. — А учитель? Просто учитель? — Это объект эпизода. Ключевое лицо деструктивного воспоминания. — А если лиц несколько? — Если людей слишком много — симуляция не выстраивается, подбирается такой эпизод, где будет один на один, либо только участник. — Почему не на всех очках разметка? — Памурзин качает виаром. — Это виар для участников, чтобы не скрывать его в графике. Инверсия не должна терять границу, так скажем, мы пока решили сохранить виары в симуляции. Поэтому ты, инверсия, будешь видеть человека с аппаратурой. А он будет видеть просто объект из воспоминания в чистом виде. — А почему специальный костюм только для инверсий? — на Памурзине был слитный темный костюм с разметкой, почти такой же, какой применяется на съемках для визуальных эффектов. Раньше эти разметки Стас и Антра то клеили из скотча и изоленты, то рисовали от руки; стоит признать, что Псайтек превращает это в сладкое безумие. — Потому что участника мы сканируем через объектив в виаре и корректируем изображение камерами внутри комнаты. Это, — он взял продолговатую накидку, вроде костюма для инверсий, но упрощенную, — чтобы скорректировать освещение, если что, либо заменить одежду самим участникам. Всё остальное работает по тому же принципу для имитации мебели или предметов.       Виктор разглядывает виар и не знает, в какую камеру смотреть, чтобы его было видно, поэтому смотрит в каждую попеременно и произносит в гарнитуру с улыбкой: — Ты прям космонавтка. Нервничаешь? — Конечно нервничает: опять собак в космос запускают, — Стас бодает его локтем. Кёниг один смеётся в микрофон, пока Маркова напряженно крутит волосы.       Ближайшие несколько часов они регулируют камеры и синхронизацию, расставляют метки, где нужно будет стоять в локации, проговаривают движения. Маркова начинает думать, что не испытает вообще никакого эффекта: с инверсией их контакт был минимален, но её взаимодействие с комнатой и объектом эпизода было беспрерывным почти две недели. Она уже не помнит ни эмоций, ни переживаний: она просто устала и хочет скорее провести работу.       Воспоминание зимнее: когда за окном страшное черное с искрами снега. Когда холодно и внутри зданий, холодно в куртке и холодно в теплой обуви. Она зачарованно анимировала снег и мыслями вила спирали вслед за волнами, теряя ветер и время. Наверное, это было наиболее приближённым к реальности: всё остальное было отдаленным. Другой цвет класса, форма окон, освещение: совпадало в лучшем случае процентов тридцать от подлинника. Маркова протестовала, но понимала, что ей самой это может аукнутся, ей же в этом придется прожить «вечеринку» ещё раз.       В оригинале воспоминания играла она этюд целиком, а не только отрывок, и почти половина этого этюда оказывалась фальшивой: урок длился бесконечно долго и ужасно, поэтому для эпизода выбиралась только часть от вечера целиком. Чрезмерно грубые слова были исключены, от фирменных выражений учителя отказались, чтобы не триггерить, а также вместо задания из воспоминания Антра подобрала другие ноты. Кёниг всё еще отказывался полноценно рисковать полным совпадением.       Писать отдельную программу имитации скрипки было бы слишком затратно: вместо этого Антра просто сделала триггер на соприкосновение муляжей смычка со струнами: тогда музыка начнёт играть и сама же будет обрываться после фальшивой ноты.       Она тестировала отдельно звук, находясь в белой комнате с базовой угловатой графикой, ходила взад и вперед, пытаясь понять, как сделать правдоподобным изменение звука. Если человек отдаляется — звук тоже должен затихать, но как это обозначить в пространстве для программы? А тут источников несколько — как ориентировать симуляцию, где находится участник, тем более что их двое? Нужно ли их отслеживать отдельно?       Она собиралась сделать симуляцию отражения звуковых волн, воссоздать реальные свойства в модели комнаты, но минут через двадцать вычитала, как упростить сутки: вопрос одного плагина, который отслеживал бы участника. Источник звука интенсивен вблизи и затихает по мере отдаления: вообще никакого дополнительного оборудования и истерик.       Она крутит колесо мыши, считывая абзацы: — Инверсная кинематика, м, красиво звучит. Назову так ребёнка.       Иногда приходилось пройтись, чтобы не забыть, как работает её собственная кинематика. От постоянной музыки или звуковых эффектов в наушниках у нее звенело в ушах, когда этих звуков не было. Чистая тишина скрипела пустотой, поэтому Маркова включала себе белый шум на низкой громкости. — Ей нужно недели две отдохнуть, щас глаза у неё замыленные. — Псайтековские должны понимать, что ты первопроходец, так сказать, — чешет нос, — тут нет никаких гарантий и точных сроков. Без тебя они ничего не смогут. — Ты загнул сильно, меня здесь никто ни о чем не спрашивает. У них стартаперов вроде нас выше крыши. — Устроить всё это, — Памурзин обводит пространство рукой, — за три месяца — это очень бодро, поверь мне. Я, если честно, до сих пор не могу поверить, что вы правда из подвала перебрались обратно, в столицу, и работаете с Псайтеком.       Кёниг вспоминает, что их ждёт аудит по всем параметрам. Могут проверить защищенность соединения во время сессии, отладку и стабильность, спросить за безопасность оборудования и расположение техники, начать задавать неудобные вопросы — каждый вариант был ярче предыдущего. Это немного портит триумф, как и слишком вдохновенный отзыв Виктора: на деле это история про долги, издержки и срывы, и никакого волшебного благодетеля контрактом не предусмотрено.       Уже ближе к полуночи, когда с Памурзиным завершили разработку эпизода, Стас выпустит его через стены паролей и поднимется наверх. Маркова с измотанным видом держала телефон на расстоянии: по всей видимости, получала дозу агрессии по маминой линии. — Да мам, я тебя тоже люблю, — сбрасывает и берёт вдох. — Каринины советы провалились: нет у нас диалога. Как я могу заикнуться о своем прошлом, если она сразу переходит на крик? Кёниг сочувственно поджимает губы и пожимает плечами: — Ты вообще ночью как тут? — А, я на фуд-корте ставлю стулья вместе и в одеяло. Либо тут. — Не падаешь во сне? — Что это ты интересуешься? — она снимает наушники и отъезжает от стола. — Мне хватает интеллекта спать около стены и напротив колонн, если тебе интересно. — Отдохни неделю, а? Смотри глаза какие красные. Маркова медленно хлопает. — Здесь есть водопровод и электричество. Всё, что нужно для цивилизованного человека, я не хочу покидать свой оазис. — Тебе нужно сбросить кэш, сделать ребут, как сказать-то. — Странно, деда играет Памурзин, а пенсионером стал ты. Кринж, кешбэк, да, дедуль, — надевает наушники обратно. — У тебя только недавно была сессия, где ты не участвовала, но переживала всё максимально. Плюс Карина заметила, что тебе нужно сделать передышку. Ещё и мозг тебе выносят наверняка, да? — Ну допустим, я правда немного устала. Что я буду делать неделю? — Не знаю.       Он сел на соседний стул: начал разглядывать программу для моделирования и открытые вкладки Марковой, но интерес он потерял быстро: непонятно и много всего. Хотелось спать. Хотелось всё доделать. Гораздо больше хотелось доделать. Он сам не очень понимал, где заканчивались проработки, где был эпизод Апушкиной, а где правки Памурзина. — Я хотя бы взаимодействую с разными людьми в разных местах. А ты здесь одна постоянно. — Да, я к этому осознанно стремилась.       Тупик.       Открытие крытых травм обошлось в кругленькую сумму: от Антры стало меньше слов, меньше взаимодействий, а если что-то из этого и появляется — только в дурацком виде вроде этого. Подобные диалоги оказались для неё ментально крупной транзакцией, и тратится на новые, даже минимальные эмоции или рассказы о прошедшем дне — она не могла. — Ты можешь приехать к родителям?       Она удивленно разворачивается на кресле с диким непониманием. — К моим. Я давно этого не делал, но теперь тем более не могу, — начинает поправлять воротник, — как будто на полпути не празднуют, и пока я не доведу дело до конца — появляться нельзя. Им ещё интернет недавно провели, нужно чтобы кто-нибудь объяснил что и как. — Мы виделись-то с ними раза два. — Будет третий. Можешь считать это подарочным сертификатом: иди и возьми себе из моей биографии что хочешь. — Ты либо плохо считаешь, либо плохо просчитываешь, — Антра щурится и неуверенно улыбается. — Я же могу и лишнее раскопать случайно. — Ну, лопату тебе в руки?       Маркова действительно хотела отвлечься от воссоздания своей травмы по частям, пусть и достаточно абстрактным. Пара дней за городом в ухоженном доме? В чужом? Нет, не в чужом.       «Может, побаловаться в родственников? Ощутить внимание хоть чьих-то родителей, представить, какой была бы нормальная версия моей жизни? Без культа насилия и обвинений?»       Многое нужно было обдумать: пересобрать: не находиться вечно в работе и забывать своё имя. Нет, не в чужом доме точно, но в каком именно — шестерёнки прокручивали пазл: там картинка точно сложится. Может, она даже принесет кому-нибудь заботу и получит ее в ответ. Она покупает билет на электричку и шутит Стасу в телефон: — Может, хотя бы в деревне я буду в топе три крутых жителей. — Начни с топ пять.

***

      Все было без романтики своего дома, которую Маркова ожидала увидеть. Возможно, это была не её эстетика, а, возможно, дело было в родителях Стаса. Они были приветливые, вежливые и все, что полагается, но много зарослей, много брошенных витых цветов и ржавчины на заборе и словах, много лишнего, что никто не выбрасывал и хранил: бутылки, сломанные лопаты, блеклая апатия и сырая безысходность. Маркова даже перестала вести учет, чтобы не поймать визуальный перегруз. — Поссорились со Стасом, что ли? — спросил Антру Кёниг-старший. — Почему вы так решили? — Не знаю, он звонил, просил много не болтать, — и издаёт смешок, полузнакомый и хриплый.       Помогать здесь было не с чем: как такового хозяйства здесь не было, в целом беспорядок и ладно, объяснила им про роутеры, посидела с засохшим печеньем и разбавленным чаем. Не густо.       Вопросы задавали рядовые: работа, семья, всё такое, но про Стаса ничего лишнего. Они даже не намекали, не шутили, но иногда говорили между собой что-то, что Антра не могла расслышать. Спасибо и на том, что у неё была комната на втором этаже в этом небольшом домике. Подниматься приходилось по деревянной лестнице, которая постоянно скрипела. Там были какие-то рамки, но она слишком быстро пробегала, чтобы разглядывать. Кёниг позвонил ей, потому что на сообщения Маркова не отвечала. Сначала не отвечала из-за пропавшей связи, а потом из-за пропавшей связи с адекватностью: здесь ей казалось враждебным вообще всё. — Стас, ты ведешь себя как Дед Мороз. — С чего вдруг? — Даришь не то, что тебя попросили, а что в магазине нашлось. Кёниг добродушно смеётся и ждёт разъяснений. — Они явно ждали тебя. Им со мной неловко, мне кажется. — Всё им ловко, они просто своеобразные очень. Как мама? — Как-как, тебе в рифму ответить? Ты их будто предупредил обо мне уже после того, как я приехала. Я думала грядки полоть, коз доить, что там ещё делают. — Слушай, я занят немного. Все тебе рады, не преувеличивай, пиши. И сбросил. — Не знаю, может, я заболела и обоняние притупилось, — она расхаживает вдоль чужих заборов, записывая на диктофон в телефоне. — Я почти ничего не чувствую кроме пыли. Я ожидала, что меня будут встречать как невестку, или как внучку или дочь, или просто как товарища их сына. А они какие-то отстраненные, я не знаю даже как это описать.       Ей было не по себе, и она не могла понять, почему. Хотелось вернуться домой уже сегодня, но транспорт не шёл. Домой. Что она называла домом? Три монитора. Без интернета было очень паршиво.       Здесь что-то было не так в закате и сумраке: холодные и шумные насекомые. Мысли рваные и бессонные, наверное действительно сбился режим и речь. Спалось здесь нормально, утром проснулись какие-то оттенки запахов вроде старых листьев или мокрого воздуха. — Стас очень изменился, — случайно заметит она фотографию, когда застынет на лестнице, рискуя выронить блюдце из рук. — Это не Стас, — послышался спокойный женский голос. Маркова медленно обернулась, ожидая продолжения, но мама Стаса просто пошла дальше. — А кто ещё? — наверное, они тоже любят пранки-шутки-стендапы, так что Антра водит над фотографией пальцем, не касаясь. — Вот этот молодой человек, вот мама Стаса, папа Стаса, и...       И сам Стас. А кто другой мальчик — она не знала. Тогда Маркова стала рассматривать остальные фотографии. Смотрела и видела что-то знакомое, но чьи черты она видела понять не могла.       «Он вообще не имеет ничего общего со Стасом. Как минимум, его нет»       За такую шутку хвалить не будут. Она проявляет в голове это старое фото.       «Такой тоненький, серьезный какой-то, даже сложно описать» — Стас хотел, чтобы мы все рамки убрали. Я так и сделала. Но он не приезжал месяц, два, и я решила, что он всё равно не узнает. Снова мать Стаса начинает говорить просто так, Антра даже вздрагивает. Она не помнила, как именно её зовут, поэтому предпочитала не рисковать. К ней тоже по имени не обращались: может, в обиду за то, что она не их сын. — Знаете, я, наверное, не смогу остаться здесь надолго. Я могу как-то помочь вам ещё? — Нам помогать не надо, — улыбнётся мама Стаса. — Приезжай ещё потом. Но со Стасом. В электричке она ехала без наушников, без экранов. Прошедший день размазался, стал спутывать пыльной ватой воспоминания и мысли: новость, что у Стаса был младший брат, не стала новой призмой; она стала кусками пыли забиваться между логическими пробелами, сыпалась в её собственные воспоминания и падала в лёгкие вниз.       Антра закашлялась и вышла в тамбур. Она чувствовала, что произошло что-то неправильное. «Я чувствую себя как фигов экстрасенс на передаче. Темная энергетика, бу-у-у, блин"       Это было так внезапно, что расспросы для родителей Стаса она даже не продумывала. И что потом было бы с этим делать? Делать вид, что она к этому не имеет никакого отношения?       Тогда она начала бы чувствовать ответственность перед ними, перед их семьей вообще, и не могла бы вести себя так же просто со Стасом, как до этого.       Очень хотелось всё это прояснить. С кем-нибудь обсудить. Да, пару раз в жизни Стаса разматывало и он рассказывал про своего младшего брата, с которым что-то случилось, но полной картины, фотографий тем более, у неё никогда не было.       «Памурзин или Апушкина? Но они могут рассказать Стасу, который, видимо, не готов рассказывать это напрямую. Но было глупо ожидать, что его родители будут вести себя, как ни в чем не бывало. А может, и не глупо, я же не знаю, как они вообще обычно себя ведут»       Вата и пыль, тряска и гул.       «Маме позвонить, что ли? Просто отвлеченно»       Она набирает номер. Ждёт. Сомневается. Гудки. — Алло, да? — громковато спрашивает, но зато в шуме слышно отлично. — Приветики, — так и не разобралась за свои двадцать два, как ей здороваться с матерью. — Ну привет, чего молчишь, позвонила же чтобы говорить наверное. — Наверное, — улыбается и водит пальцем по кромке аварийного рычага. С первых нот материнского голоса Маркова всегда передумывала с ней говорить, о чём хотела, и начинала просто дурачиться по деловым верхам. Ну, как у неё дела, как у другого кого-нибудь дела, ну и все дела. — Опять молчит. Вот ты совсем не изменилась. Антра поджимает губы в усмешке и отрицательно кивает «нет, вообще не изменилась, такая же раздолбайка, мам, ты абсолютно права». Для мамы Маркова действительно не менялась. Она как не понимала, куда девать этого странного ребенка, так и сейчас не понимает. «Может, я в качестве извинения тоже расскажу личное Стасу? Например что в детстве меня лечили от аутизма, которого не было?» — Да я не молчу, мам, просто я думаю. Вот как у тебя дела? — А как у меня могут быть дела, всё как всегда.       Как-то так по-дурацки складывалось, что люди вокруг, тогда ещё для неё «умные взрослые», решили не разбираться в оттенках: бахнули штампом, когда Маркова не хотела общаться и занималась своими делами в детском саду, так и осталось. — Ну, чем занимаешься? — Лук вот режу, потом посылку забрать надо, потом ещё куча всего. Не спрашивай, если не собираешься помогать, — и вроде как-то по-доброму усмехается, вроде и не с упрёком. — Мам, а как мы с Игорем в начале общались? Ну, лет до семи? Я вспомнить не могу просто. — Чего это ты вдруг?       Возможно, дело было в её изначальном контрасте с Игорем: он в детстве был по-мальчишески активный, в двух шагах от буйности, и опрятная сдержанность в его гардеробе появилась только ближе к старшим классам. Антра, напротив, со своей вечной рассудительностью, его не понимала. Думала, что просто начала этим спокойствием, а значит следующий этап у неё должен бы быть буйным: но нет, ни в пубертат, ни после никакой дикости не появилось. — Ну, просто Стас про брата рассказывал, мне вот про себя тоже захотелось узнать. — У него брат есть, что ли? — Младший. — Да хорошо вы общались, играли постоянно. Он вечно что-нибудь выдумывал, вы с ним то партизаны были, то фокусники.       Ого, Антра этого лет двадцать не вспоминала. Она сначала мысленно отпиралась, чтобы не ломать картину апатичного брата и несчастной мелкой сестры, но потом стала сдувать пыль с этих старых альбомов, под стук колес и ножа, под ностальгию матери и её собственную. — Он тебя и в музыкалку водил, и в школу раньше, мультяшек твоих искал по магазинам, либо сам рисовал. Вы вообще дружные такие были, — Маркова-старшая спокойно выдыхает и благодарит случай, что они говорят по телефону и её не видно. А было бы видно — она бы списала всё на лук. — Не знаю, что потом случилось. Может, перед друзьями стеснялся, может учеба нервы поела. И тебе в том числе. Столько ты мне мороки устроила с этими переводами, до сих пор не понимаю, — цокает, — но сейчас уже какая разница, да? — чисто Марковская привычка: начать с весельцой шутить и разводить постороннее. — Сейчас уже разница, чтобы у тебя работа была хорошая, муж хороший. Если бы Стас твой немного посостоятельней был, цены б ему не было.       Антра уже собиралась закатить глаза, как вдруг повело голову и упало черное в глаза. Звенело то ли в ушах, то ли в рельсах. Она вспомнила ту фотографию. — Ну, что опять замолчала? Не нравится тебе он совсем, ну скажи, — уже мягче говорит, что происходило крайне редко, жаль Маркова не слышит, — тогда так не буду больше говорить. Зачем свою родную мать игнорировать?       Этого она тоже не слышит, оно хлопьями проваливается в чёрное в пыльное. Хочет закашляться, но не может мозгом найти, где руки, не понимает, как нужно кашлять. Просто глухо напрягает горло и ничего не может сделать. Она сбрасывает вызов и без отчета вылетает на станцию, как только двери открылись, и вроде начало проясняться.       Она поняла, кого видела в этом фото.       Она видела себя.