РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

      Раскин застывает в дверях своей квартиры, не убирая до конца шарф. Не совсем своей: это съемная двушка. Бежевый зал с тёмной мебелью объединён с аскетичной матовой кухней. В гостиной-зале установлен неплохой телевизор и куча колонок по схеме «стерео», стоят стеклянные полки с книгами, торшер с кофейным квадратным сатином, ничего мусорного, никакого визуального шума: так строго и глянцево, будто здесь никто не живёт.       «Я вообще ничего не помню: я помню гирлянду, чужой виар и чужое искупление передо мной, которое мне не принадлежит. Но на время инверсии — всё это адресовано мне»       Дурацкие обрывки не перекручивало как в тупозубой мясорубке: в голове инверсии не было проблем Лемковой или Раскин; не было вспышек за свою жестокость в прошлом, не было вспышек за провал в будущем. Их обеих не было — была Даша, которая отменила отчетный концерт ради подруги, и проблем, кроме этого, у неё не было.       «Удобнее одна проблема прямо перед моим лицом, чем сотня за спиной и сотня в тумане»       Принимаешь проблемы Даши — принимай её приоритеты. Перекручивай круги обстоятельств, надевай костюм целиком, репетируйся ретушью, иначе в следующий раз ты останешься Эвой Раскин.       «А мне же этого не надо. Лемкова — тупая сука, а Раскин не нужна никому, кроме себя»       Параллельно у неё несколько заказов на фрилансе, которые нарочно игнорируются; у неё может коротнуть плита, но вызывать чужого в дом не хочется, а следить за ним некогда; она может прийти в выженную пепельницу, вроде с оплатой аренды вопрос решён, но за пепельницу платить больше, но если сейчас отвлекаться, то разработать портрет инверсии целиком станет невозможно, это требует времени...«...если ставить это в приоритеты, ничего кроме инверсии может не остаться, возможно стоит наладить контакт с коллегами, сходить с ними на какой-то там показ, познакомиться и исправить завтрашний вечер, нет, лучше разобраться с заказами, я не могу жить на улице, и нужно дочитать план...»       Она наконец убирает шарф и скидывает мокрую обувь, уходит из дверей. Моет руки и пялят отражения в зеркале, так отморозки перед дракой смотрят друг на друга.       «Ты правильно боишься. Вы обе»       Она читает забитые уведомления и получает ещё один файл-референс. Короткое видео, чтобы понять, кто такие Даша и Яна. Просто одна из прогулок: Даша едет на велике, её задевает парень из ниоткуда и роняет, а Даша ничего, несмотря на красное, пытается смеяться и даже никого не оскорбляет. Еще есть видео с задуванием свечек на торте, естественно не с первого раза, вполне стандартно и мирно.       «Яна — участница, у неё хватает бед с башкой. А у Даши их сегодня нет. У неё по расписанию танцы, но я их отменила»       В голове складывается образ: какую музыку предпочитает такой человек, какие книги, как он бы оформил рабочий стол телефона, какой у него будильник, его расписание.       «Будем думать, я так работаю над подготовкой: нужно приобрести чужой характер»       Она берёт второй телефон с другой симкой и забывает про сроки, про плиту — пытается, иногда получается, — ботинки точно нужно менять. Смывает темную подводку и стрелки, сходящие тушь и пудра открывают бледность. Находит старый пуховик и нелепую шапку.       Розовый поп и русское драмеди в наушниках откидывают лет на пять назад: походка полутанцевальная, слегка перекошено одно плечо. Пролетает в метро и останавливается: остановись, поразглядывай, поиграй в профайлера-прозаика.       «Она выглядит дружелюбной, значит я дружелюбна. Мир, дружба. Милая собака, вы не очень. Куртка странная, но пойдёт. Что с лицом?»       Так сразу переключиться на чистую любовь к окружающим не получается, комплименты не складываются и разваливаются в сомнительные замечания. Какой-то мужчина грубо толкает её, и Лемкова хочет столкнуть его с эскалатора, Раскин хочет тактично покрыть, а Даша — как она ведёт себя? — Пожалуйста, будьте немного осторожнее. — Чё? Девочка, мала ещё взрослым людям, что и как делать.       «Шапка с помпоном сработала. Бинго» — Как скажете, — улыбается и легко пожимает плечами, спускаясь на платформу. Кидает монетки всем подряд, на выходе берёт все листовки, все визитки: магазины, салоны, работа, ремонт, всё здорово, это можно склеить в скрапбукинг и хобби, которое отвлечёт от просроченной оплаты. Снег — это живописно, можно в руки ловить, или красить его экранами. Из Псайтека метель не такая: там снег пиксели. Здесь снег вата и тонкий лёд. Женщина, шедшая рядом в шубе, на таком льду поскальзывается, Даша вовремя подставляет локоть. — Ой, извините, спасибо вам большое, — хлопает по плечу меховыми варежками и идёт дальше. Одна из них оказывается в снегу.       «А вдруг Даша эко-френдли? Тогда толкнуть женщину на проезжую часть?» — Вы обронили, — говорит это пройдя лишних два перехода, снова думает про гринпис в голове и пытается отключить неуместное. — Детям до четырнадцати скидки, — получает флаер с рекламой аниматоров и праздников. Вряд ли одежда настолько скинула ей возраст, вряд ли возможно исправить синяки и остроту, это очевидно сказано на автомате, это будет сказано бабушке и ребёнку, но это заставляет Дашу улыбаться. Качает в такт как птичка, даже делает волну на светофоре: прикольно, её лицо всё равно за шарфом не видно. Через витрину розовые блёстки: не шумно, сдержанно, нужно посмотреть блокнот.       «Нет, это перебор. А если с собакой в наушниках или с 2D-кошками?»       Внутри некомфортно, это вообще не её прикол, глаза подсказывают кожаные записные книжки, тёмные и объемные, и карта всё-таки с её именем и её оформлением.       «Я просто еще не до конца синхронизировалась. А потом попробуем в новое, файлы второй участницы должны скоро прийти» — Хотите красивый пакет? Вот, сейчас. У вас есть скидочная карта? Можем оформить, говорите номер телефона. И имя, Дарья, хорошо, вам сейчас код придет.

***

      Раскин возвращается в квартиру на такси, быстро собирает необходимые документы, меняет брюки на мини и спускается к машине: спортивный хэчбек, цвет бирюзово-холодный металлик, номер справа, чёрный спойлер. Матс уступает ей место за рулём. — Ты навсегда останешься моей малышкой, — она сочувственно выдыхает, проводя рукой по рулю. Матс уже нашёл покупателя, поэтому сегодняшняя прокатка будет последней. — Будет твоя, если накопишь, — Матс запрыгивает и регулирует сиденье, удобно откинувшись. Скоро он снова уедет из страны. — Если накопишь, — бездумно вторит, выкручивая со двора. Денег она стала тратить больше, чем получает, особенно когда начала оформлять переезд. Они приезжают к бизнес-центру, в свете солнца, и встречаются со знакомыми Матса. Раскин уже знала всё наперед, поэтому не вступала в разговор: оставался лишь вопрос денег. Через пару часов она слишком резко проезжает, облив человека из лужи. Ей становится смешно, когда мужчина в парке начинает орать через стекло. — Это ты овца тупая, — Раскин улыбается и нажимает на гудок. Мужчина резко уходит из света фар. — Ну, я пошёл? — Матс берет её папку и возвращает кресло в исходное положение. Ответа нет, слышится стук пальцев о кожаный руль. Матс смотрит на свои шнурки, смотрит в стекло и на Раскин. Её настроение меняется, она смотрит в лобовое: — Я что, прям сука? Матс ждет, что она посмотрит на него, но зрительный контакт провален. Он застегивает кофту и достаёт наушники: — Ну, когда ты парковалась и облила того человека, ты начала смеяться. — Но он же сам виноват, — уверенно повернула лицо в его сторону. — Так ты и сказала. Ну, почти. Она полностью развернулась к нему и убрала руки с руля, жестикулируя: — Но с тобой же я так не делаю. — Потому что я внутри машины, а не снаружи. — Я не про машину. Вообще. Разве я не хороший человек? — Послушай, хороший человек — это общая характеристика. Она не строится на частных случаях. — Значит, этот смех был частность, и я не сука? — Нет, я имел в виду, — тоже жестикулирует, — если ты относишься хорошо только ко мне, это частность.       Просадка диалога: Матс смущённо ждет реакции, убрав наушники и тоже начав смотреть в лобовое. Раскин не отвечает. — Ну, пока тогда, — и снимает блокировку с дверей. Через несколько секунд Матс открывает дверь и протягивает руку, — чаевые? Что ты хочешь? — она резко осознаёт ситуацию и закатывает глаза, откинув голову. Выходит из машины и машет Матсу, подходя к своему дому по лужам. Она поднимается на лифте и странно всматривается в свое отражение, пока не выходит на своём этаже. «Матс скоро уедет отсюда. Машина тоже. Поэтому в квартире так холодно?»

***

— Спасибо, что согласилась выслушать. — Спасибо, что согласилась говорить.       Апушкина не любила лишнего внимания, поэтому выбрала столик где-то в глубине кафе, где никто не проходил и некому было сидеть. Не ярко, не блекло, где-то живые цветы. За стеклом льет пасмурное. У неё вязаный зелёный свитер, и вся атмосфера становится дружелюбнее.       Подходя к столику Маркова уже понимала, что будет под постоянным мониторингом. Но мониторинг без дискомфорта: знакомые карие глаза и тёмные кудрявые волосы, обязательно блестящие серьги, вечное дружелюбие в словах и жестах. Дружелюбие, которому одному единственному Антра могла доверить переживания, агрессию и бесконечные сожаления о прошлом. Апушкиной было за тридцать, но её советы походили на наставления старшей сестры. Единственные адекватные советы.       «Сейчас мисс профайлер быстренько рассмотрит и мою закрытую позу, и непродолжительный зрительный контакт, и семейную травму в пятом поколении»       Но избежать диалога было невозможно: они обе не имели альтернатив, чтобы разобраться в происходящем. Оксана не понимала, что происходит в Инверсии, а Маркова не понимала, что происходит с ней самой. Теоретически, при подготовке ко второй сессии с инверсией она доверила Апушкиной свою травму, хоть по итогу Оксаны там и не оказалось, а значит, ну, и сейчас можно? — Никто мне ничего не рассказывает. Что случилось с инверсией и Стасом? — Апушкина начинает диалог. — Ну, основное я уже рассказала. Пока все выглядит не очень весело. — Вместо меня инверсией был другой человек. Из Псайтека. Как это произошло? — Я без понятия. Он просто так решил, и всё, ничего не сказав. Диалог с Оксаной целиком выстраивает ситуацию. Ситуацию, в которой Маркова просто наблюдает за безумием вокруг, пытаясь его осмыслить, но при этом ничего не меняет. — Мне нравится идея работать здесь. Нравится перспектива остаться, — Антра устанавливает зрительный контакт, — это мой шанс. — Раньше ты тоже хотела вернуться в Новогорск. — То есть исключаешь себя из ситуации, оставив всё как есть? Ей нечего ответить: пытается свести тему на кого-нибудь другого. — И следи за Памурзиным тоже. Он мало говорит, вечно пропадает. Иногда даже просит погулять с собакой. — У него есть животное? — Ага, — показывает ей фотографии, — знаешь, как её зовут? — Собака? — Ну да, собаку. — Нет, это была шутка, — Антра кивает в стиле «неважно» и отмахивается «забудь», — ну так как? — Мурза.       Её сознание меняет угол зрения: а что насчёт самой Апушкиной? Что с ней было всё это время, после того как она покинула их проект и Антра со Стасом укатили в город поменьше? — Расскажи о себе. Как ты вообще? У тебя все хорошо? — сбивается с обращениями. — Ну, я закончила терапевтическую деятельность полгода назад. — Полностью? — Полностью, — скользит ногтями по корпусу телефона и поправляет волосы. — Я всем столько версий произошедшего нарассказывала, что уже не помню, кто знает правду.       Маркова чувствует настороженный холод и тихо ждёт, выльется печаль или останется в рациональных берегах. — Что бы не случилось, я заранее на твоей стороне. Оксана выдыхает и поддерживающе поднимает руку, закидывает голову и снова выдыхает, подбирая форму и краткость. — У меня была одна пациентка. Чуть младше тебя. Асоциальная совершенно, нестабильная, но, что важно, она осознанно была такой. Она могла запросто коммуницировать, организовывать крепкие связи, и так же запросто сжигать их. Постукивает ногтями и смотрит Марковой в глаза, затем отворачивается, глядит по сторонам. — И период нашей терапии попал в ту фазу, когда угли этих связей ещё горели, но ничего не осталось. Я подозревала биполярное расстройство, но я, я не успела, — смахивает под глазами и сжимает губы, держит тон, — у неё никого не было, она никого к себе не пускала. Нет семьи, нет друзей, нет отношений. Приходит ко мне после седьмого терапевта, потому что её окружение её диалоги не выдерживало. А ей нужен был собеседник, как она выражалась — наблюдатель, чтобы была самоактуализация.       Антра чувствует, что становится холодно и неприятно, лед скользит по спине и стекает водой в обувь, ментально она перенеслась в кабинет, где сама проходила терапию. Серо-бежевый, с ковром, с маркерной доской у окна с синим светом от неба, с роботом-пылесосом и каркасом полки, с абстрактными картинами. — Она начинала говорить — и я иногда даже ответить сразу не могла, я заслушивалась: она очень много знала про историю искусств, про культурологию и всё в этом роде. И вплетала это в свое расстройство: начнет с утренних мыслей об утоплении, продолжит биографией Вирджинии Вулф, перескочит на зайцев Бойса, — Апушкина впервые рассказывает это кому-то после супервизии, и ни секунды не задумывается, без пауз, без запинок, — мы даже книгами обменивались. И я, — держит голову пальцами, пытается убрать зелёный ворот, — никогда не могла отследить, в какой момент заканчивается гнетущее состояние, и в какой момент оно выравнивается. В какой момент она говорит о себе, а в какой просто пересказывает статью своего преподавателя. Ты тут ещё? — хмыкает. — Я всё слушаю, мне задавать вопросы не по себе, — Оксана качает головой и продолжает: — Я приходила домой в каком-то пограничном аффекте. И это муж сказал, я сама даже не сразу это заметила. И ты, думаю, сидишь и не понимаешь, зачем я это всё выговариваю, — болезненно щурится, ей очень душно, — она просто с вечными метафорами как ты. Только ты проводила аналогии в другой области, но суть та же, и мне казалось, что если бы чудом вы пересеклись, может, половина бы ваших проблем от непонимания испарилась. Подружились бы, нашли общий язык.       Маркова теряется и не может найти нить повествования, или её распутывает, или кружит Апушкину — уже непонятно, границы размывало и наслаивало в пятнадцать видео и двадцать аудиодорожек: элементы сознания смешивались и сбивали фокус: оставалось пытаться слушать чужие слова и свой внутренний голос. — Мы можем выйти? Я не могу дышать здесь.       Они выливаются под дождь и идут под навесами, состояние Оксаны стабилизируется: — И она начала предлагать посетить то выставку, то лекцию. Ей хотелось видеть свой интерес к искусству в чужих глазах тоже, ей очень нужен был собеседник, которому можно довериться, может, родительская фигура, но я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. И дома все поддержали это решение, я в мягкой форме, но без апелляций очертила, что все наши диалоги — исключительно внутри кабинета. — Это правильно, вы не должны нарушать профессиональную этику и границы, — Маркова перешагивает через лужу, Апушкина их не видит и идёт сквозь воду. — И она все реже стала упоминать эту идею, и вообще говорить стала меньше, молчала большую часть времени или демонстративно сидела в телефоне или рисовала. Так проходит месяц. Я перестала это воспринимать серьезно и постаралась абстрагироваться, пока сама не стала сходить с ума. Потом пробел: за три недели ни одной встречи. Выглядело, что её потребность в терапии была исчерпана. Всё шло к выравниванию. Они останавливаются на светофоре. Оксана видит шестьдесят секунд, прежде чем придётся переходить в шуме людей и машин. — А потом из ниоткуда пришла в кабинет, во время чужого сеанса, кивнула мне в коридор, — тоже кивает, смотрит на красные цифры, которые всё уменьшаются, — и попросила, впервые жалобно и уступчиво, чтобы я просто издалека посмотрела, просто пришла на какой-то её перформанс, постановку, не помню, я не слушала её, — багряный отсчет капает, не дождь, это красное льёт по раскроенному виску, — я отказалась, даже слишком грубо отказалась, она снова пропала, снова тихо, — а красный завис: после нуля отсчёт пошел с девяносто девяти. Глаза заливает красное. — А потом я узнала, что в день этой постановки она покончила с собой. И я, если бы просто пришла, могла бы остановить её. Могла бы просто попытаться. В дожде всё вода: в свете фар всё в крови. — Её даже хоронить отказались родственники, не по-божьему, так они говорили. Я её медицинское заключение о смерти получала. Мы с мужем документы оформляли. Оксана машет головой отрицательно и не останавливается, машет и идет, говорит дальше, смотрит прямо и машет. — Я каждый раз просыпаюсь и не понимаю, где нахожусь. Не понимаю, откуда в моей голове картины морга, земли, железа. Она же завтра придет на сеанс, верну ей книгу, я приду домой и постараюсь уснуть.       Маркова её хватает за локоть и оттаскивает с проезжей части, проваливаясь в воду и грязь, им сигналят, одна из машин толкает их назад, но Антра стоит на ногах и удерживает Оксану: — Себе погуди, придурок, — заканчивают переход. Усаживает на скамью Апушкину и падает рядом, выдыхая пар в дождь, смотрит на неё и на дорогу, на неё и на дорогу. — Мне ничего не помогает, Антра. Я очень устала. Я вижу два выхода. Один ты уже слышала. Второй — я должна уехать. Куда-то вообще далеко, где все другое. Но придётся продать квартиру, а мы живём с мужем в ней лет шесть. Куда ему потом? Я не знаю, как даже заикнуться об этом. Я не могу притворяться дальше, что для меня что-то еще имеет смысл. Я очень устала.       Маркова не знает, как поведёт себя Лемкова дальше: Маркова не знает, что будет дальше с участниками: Маркова не знает, работает ли Инверсия.       Но это единственная таблетка в её аптечке.       «Если Лемкова вытянула сессию со мной — вытянула Яну — значит и здесь всё сработает» — Дай себе три месяца, — берет ее под локоть, — давай ты попробуешь Инверсию? — Нет, это неправильно, это меня до тошноты доводит, — бодает головой и плечами, силится встать, но Антра не разрешает ей подниматься. — Если тебе будет плохо, вернёшься к своим двум вариантам. Но позволь себе один шанс. Разреши мне хотя бы попытаться помочь. Разреши мне принять твое приглашение на перформанс.       Оксана мгновенно меняется и с открытым ожесточением оборачивается, раненая, за то как Маркова переработала этот ужас в очередную метафору. Метафора. Превращать кошмар в историю. Так та девочка тоже делала. Оксана видит схожесть и её злость захлёбывается в остром сожалении в горле и по глазм.       Телефон сел: она мимо сумки роняет его и даже не видит, закрывает лицо и машет головой. — Увези меня домой. Пожалуйста.       Маркова переводит отложенное на еду и берёт такси. Машина с рекламой Псайтека подъезжает через шесть минут. — Тебе куда?

***

      Хорошая кредитная история оказалась кстати: безрассудство тоже помогло. Маркова. Недавно выговаривающая Стасу за побег за кредитами в любом контексте, оформляла себе крупный чек. Крупный чек, которым сможет удерживать команду.       Расспросив Хромова, она узнала, что Игнатьев и Савицких преданы компании, работали ещё до инцидента и ребрендинга, поэтому уходить они не будут. Сам Хромов готов проявлять инициативу, если проект выгорит. Но все это превращалось в ноль, если исключить из уравнения Лемкову. Если она не справится — Антра выпроводит её и свернёт стартап, но если она действительно может вытягивать сессии — она сможет помочь Апушкиной — а Апушкина когда-то вытащила мозг Марковой из болота. Антра считала своей обязанностью помочь в ответ: значит Лемкову нужно удержать в проекте. Чем это покупается? Деньгами. Трубки Лемкова не берёт: тогда Антра перебрасывает ей сумму, достаточную для оплаты средней аренды. На сообщениях мгновенно добавляются вторые галочки: всё прочитано. Проходит несколько минут, в которые, видимо, она переводит сумму арендодателю, и поступает закономерный звонок: — Если ты ошиблась, я возвращать не буду. — Я не ошиблась. Ты выполнила задачу, удержала Инверсию на плаву, это типа аванс и премиальные. — Откуда столько? — Мне выделяют бюджет не только на технику. Но, если хочешь уволиться или делать всё на отвали, скажи сейчас. — Это за каждую удачную сессию? — Нет, конечно, — Маркова улыбается, — за успешное выполнение плана за месяц. Но сумма может меняться: всё зависит от тебя. Лемковой даже без разницы, что Маркова выпендривается. Если её участие можно так удачно монетизировать — все проблемы будут решены. Со второй работой и премиальными у неё вообще проблем не будет еще полгода. — Я с Хромовым, эм, некорректно попрощалась. Можешь с ним договориться, чтобы, ну, мы продолжили работу? — Он настроен на конструктив. Извинишься — и Кирилл сразу пожмёт тебе руку. — Ладно. Но ты его приготовь к нашим переговорам. Рот фронт, — и сбрасывает. Антра в восторге: голос Лемковой изначально звучал без намёка на агрессию, впервые уступчивый, аккуратный в формулировках; ей кажется, что демо-версия игры «Марков» вполне стоит семьдесят тысяч.       Остаётся лишь договориться с Оксаной: после вчерашнего срыва она соглашается почти сразу, но не дольше, чем на два-три месяца. Если всё будет плохо, она уйдёт даже раньше. Но это проблемы завтрашнего дня: сегодня же оставалось нервничать, как пройдёт ближайшая сессия с реальной участницей.       Подготовка шла в несколько этапов: Хромов и Раскин прорабатывали эпизод несколько раз. Он отписался Марковой, что Раскин вмешала что-то своё в плане методики, и оставалось лишь верить, что они не испортят чужую психику.       «Только верить. И искать, чем закрыть кредиты»       Ей нужны были деньги: и нужно было искупление как можно скорее: дозакрыть кредиты и уехать: и всё иначе: никаких старых отражений: никаких вечных побегов: всё изменится. Она беспокойно звонит Матсу. — Ты полгода уехать пытаешься, я два месяца подбивал для тебя место. И ты передумала? — Я не передумала. Мне нужна короткая отсрочка. — Ты не можешь просто седативами закинуться? Ты же как-то жила спокойно лет восемь. И сейчас, в ответственный момент, ты резко стала дофига милосердной. — Я не милосердная, это понятно? Просто нельзя грешить в ночь перед крещением. Если тупо уеду, бросив её на старте, я же навсегда останусь сукой в её жизни. Разве это новый человек? — Какая разница, если старый человек в прошлом и по ту сторону границы?       Раскин не нашлась, что ответить. — Мне просто нужно немного времени, я стараться ничего менять не буду. Их и так закроют недели через три — просто пусть это сделают не из-за меня. А Раскин в квартире наливает пустой кипяток в кружку, глядя на высотки в центре города. На полу серой матовой кухни, цвета приглушённые, как и чувство голода. Смотрит на серый вечер в тумане, здания врубают рекламу одну за другой: телевизорами, диодными сетками, подсвечивая влажный воздух, и бьют холодом еще сильнее. Раскин не была готова расстаться со своими апартаментами, а вот отказаться от еды или личного транспорта вполне.       Продала почти всё, что было в квартире, была в аскезе на новые вещи последний сезон: максимум — восстановить косметичку. Всё остальное на билет в новую жизнь: практически всё готово: через месяц она будет в другой стране.       «Скоро всё поменяется. Скоро я изменюсь окончательно»