𖥟𓊈God of Shadow and Mist 𓊉𖥟

Недели превращались в месяцы незаметно. Гарри привык к Хогвартсу — к его движущимся лестницам, к портретам, которые давали советы (большей частью бесполезные), к запаху старых книг в библиотеке и к свежему хлебу за завтраком. Он привык к Снейпу, который снимал баллы с Пуффендуя каждый раз, когда Гарри дышал слишком громко. Он привык к Квиреллу, от которого пахло чесноком и странной, тревожной магией, заставлявшей шрам ныть. Но больше всего он привык к Сьюзан. Они сидели рядом на всех уроках, вместе делали домашние задания в библиотеке, вместе бродили по замку в свободное время, обсуждая всё — от профессоров до политики магического мира. Сьюзан знала о Министерстве магии больше, чем любой первокурсник, благодаря своей тёте Амелии, и Гарри слушал её с жадным вниманием. — Ты слишком много знаешь для своего возраста, — сказал он однажды, когда она объясняла ему, как устроен Визенгамот. — А ты слишком мало боишься для своего, — ответила она. — Мы квиты. Захария, который первое время косился на их дружбу с лёгкой ревностью, быстро сдался. Он был слишком ленив для ревности и слишком практичен, чтобы ссориться с единственными людьми, которые помогали ему с домашними заданиями. — Вы двое — странная парочка, — сказал он однажды за ужином, жуя картофельное пюре. — Она — холодная, как лёд, ты — как замороженный лёд. Но вам почему-то хорошо вместе. — Мы не холодные, — возразила Сьюзан. — Ты только что сказала «мы не холодные» без единой эмоции в голосе, — заметил Захария. — Это и есть доказательство. Сьюзан посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на Гарри. — Он прав, — сказала она. — Мы жутковатые. — Жутковатые, но эффективные, — добавил Гарри. Захария засмеялся. — Знаешь, Поттер, ты мог бы быть в Гриффиндоре. Там любят таких — героических, с трагическим прошлым. Или в Слизерине — там любят хитрых и амбициозных. Но ты выбрал Пуффендуй. Я долго не мог понять, зачем. — И понял? — спросил Гарри. — Понял, — Захария кивнул. — Потому что ты не хочешь быть героем и не хочешь быть злодеем. Ты хочешь просто быть. А в Пуффендуе это разрешено. Гарри не ответил. Но внутри он согласился. --- Хэллоуин в Хогвартсе оказался праздником, которого Гарри не ждал. Большой зал был украшен тысячами летучих мышей, вырезанных из чёрной бумаги, и огромными тыквами, внутри которых горели свечи. Еда была праздничной — жареные цыплята, запечённые яблоки, тыквенный пирог, от которого шёл пар. Ученики смеялись, болтали, бросались друг в друга конфетами. Гарри сидел за столом Пуффендуя, но не ел. Он должен был изображать грусть. В конце концов, сегодня была годовщина смерти его родителей — Джеймса и Лили Поттер. Все в школе знали эту историю. Все смотрели на него с жалостью. И Гарри должен был оправдать их ожидания. Он опустил голову, сделал вид, что смотрит в тарелку, и не притронулся к еде. — Ты в порядке? — спросила Ханна Аббот, сидевшая рядом. — Да, — тихо ответил Гарри. — Просто… вспоминаю. Ханна понимающе кивнула и отвела взгляд. Через полчаса Гарри незаметно выскользнул из Большого зала и направился в гостиную Пуффендуя. Он знал, что Сьюзан последует за ним — они договорились заранее. Она пришла через пять минут, неся под мышкой шахматную доску. — Магические шахматы, — сказала она, ставя доску на низкий столик в углу гостиной. — Моя тётя говорит, что они развивают стратегическое мышление. — Или просто убивают время, — ответил Гарри, садясь на пол. Они расставили фигуры. Белые — у Сьюзан, чёрные — у Гарри. Фигуры были маленькими, но живыми — пешки перешёптывались, кони били копытами, королева надменно оглядывала поле боя. Гарри никогда раньше не играл в шахматы — Дурсли не жаловали игры, которые нельзя было выиграть наглостью. Но Сьюзан объяснила правила быстро и чётко. — Ты учишься играть, как учишься убивать, — заметила она, когда Гарри пожертвовал пешкой, чтобы выиграть позицию. — Это комплимент? — Это наблюдение. Они играли около часа, когда в гостиную ворвались остальные ученики Пуффендуя. Дверь распахнулась, и первокурсники ввалились внутрь, толкаясь и крича. Гарри поднял голову. Ханна была бледной, как мел. Эрни трясся. Захария, который бежал впереди всех, подлетел к ним и рухнул на пол, пытаясь отдышаться. — Тролль! — выпалил он. — В замке тролль! Гарри замер. — Какой тролль? — Огромный! — Захария развёл руки в стороны. — Воняет! С дубиной! Профессор Квирелл вбежал в Большой зал и закричал, а потом грохнулся в обморок! — Квирелл? — переспросила Сьюзан, и её голос стал острым, как нож. — Он первый заметил тролля? — Да! Он сказал, что тролль в подземельях, но потом оказалось, что он уже на третьем этаже! Все бегут, а старосты велели нам сидеть в гостиной и не высовываться! Гарри и Сьюзан переглянулись. Квирелл. Тролль. Третий этаж. — Это не случайность, — тихо сказал Гарри, убедившись, что остальные их не слышат. — Нет, — согласилась Сьюзан. — Это отвлекающий манёвр. Они ничего не сказали старостам. Не полезли искать тролля. Они просто сели обратно к шахматной доске и продолжили игру, как будто ничего не случилось. — Ты думаешь, это связано с тем, что на третьем этаже? — спросила Сьюзан, двигая коня. — Уверен, — ответил Гарри. — Дамблдор что-то прячет. Квирелл хочет это украсть. А тролль — прикрытие. — Почему Квирелл? — Чувствую, — Гарри коснулся шрама. — Он делает так, что у меня болит голова. Сьюзан посмотрела на него долгим взглядом. — Я тебе верю, — сказала она. И это было всё, что ему было нужно. --- На следующий день после Хэллоуина Гарри сидел в библиотеке, пытаясь дописать эссе по Зельям (Снейп задал им трактат о свойствах крови единорога, и Гарри подозревал, что это была скрытая угроза). Сьюзан ушла на прогулку с Ханной, Захария спал в гостиной, и Гарри был один. Или почти один. Рон Уизли сидел за соседним столом и делал вид, что читает книгу. Но книга была перевёрнута вверх ногами. — У тебя книга вверх ногами, — сказал Гарри, не поднимая головы. Рон покраснел, перевернул книгу и через минуту снова сел неправильно. Гарри вздохнул. — Рон, если ты хочешь что-то сказать — скажи. Не сиди как привидение. Рон вскочил, подошёл к его столу и сел напротив. — Я просто хотел спросить… ты как? После Хэллоуина? — Нормально. — Потому что, знаешь, мои родители тоже… ну, они живы, но я понимаю, что это тяжело… иметь мёртвых родителей… Рон говорил, и каждое слово было фальшивым. Не потому, что он врал — он действительно хотел помочь. Но он не знал как. Он был как слепой котёнок, который тычется носом в стены. — Спасибо, Рон, — сказал Гарри мягко. — Я ценю это. Но я хочу побыть один. — О… хорошо… — Рон встал, потоптался на месте и ушёл. Гарри проводил его взглядом и покачал головой. «Наивный», — подумал он. «Но не злой. Просто глупый». Гарри вернулся к эссе. --- Через два дня после Хэллоуина произошло то, чего Гарри не ожидал. Он шёл по коридору на четвёртом этаже, направляясь в класс Травологии (профессор Спраут разрешила ему собирать редкие травы для дополнительного задания), когда из-за угла вышел Драко Малфой. Белокурые волосы зачёсаны назад, мантия безупречна. Он выглядел как всегда — надменно, холодно, с лёгким презрением ко всем, кто ниже его ростом. — Поттер, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Малфой, — ответил Гарри. Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре. Никто не шёл. Даже портреты, казалось, затаили дыхание. — Я хочу с тобой поговорить, — сказал Драко. — Наедине. Гарри поднял бровь. — О чём? — Не здесь, — Драко оглянулся. — За мной. Он развернулся и пошёл в сторону пустого класса, который был открыт. Гарри секунду поколебался, но пошёл за ним. В конце концов, он был сыном Бога Обмана и Смерти. Если Малфой задумал что-то плохое, Гарри справится. Пустой класс был пыльным, с зашторенными окнами и разбросанными партами. Драко закрыл дверь, достал палочку и прошептал: — Colloportus. Дверь заперлась. Гарри смотрел на него спокойно. — Ты собираешься меня убить, Малфой? — Не смеши, — Драко убрал палочку. — Я просто не хочу, чтобы нас подслушали. Он сел на край парты, скрестил руки на груди и посмотрел на Гарри. В его серых глазах не было привычного высокомерия. Было что-то другое — усталость. Или, может быть, отчаяние. — Я наблюдал за тобой, Поттер, — сказал Драко. — С первого дня. Отец велел мне подружиться с тобой. Гарри не удивился. — И как успехи? — Никак, — Драко криво усмехнулся. — Ты не хочешь со мной дружить. Ты не хочешь дружить ни с кем, кроме этой девочки из Пуффендуя. — Сьюзан, — сказал Гарри. — Её зовут Сьюзан. — Мне всё равно, как её зовут, — отмахнулся Драко. — Дело не в ней. Дело в тебе. Я думал, ты будешь другим. Знаменитость, герой, мальчик, который выжил — я думал, ты будешь высокомерным, глупым и жадным до внимания. Как мой отец. — А оказалось? Драко посмотрел ему прямо в глаза. — А оказалось, что ты носишь серьги в ушах, прячешь шрам под волосами и смотришь на Дамблдора так, будто знаешь о нём то, чего не знают другие. Ты не герой, Поттер. Ты… я не знаю, кто ты. Но ты не идиот. Гарри молчал. Драко вздохнул, и в этом вздохе было что-то, чего Гарри никогда не слышал от него — искренность. — Я хотел сказать тебе кое-что. Только потому, что мне надоело врать. И потому, что ты — единственный, кто не пытается меня использовать. — Что ты хочешь сказать? — спросил Гарри. — Не верь старому деду, — Драко почти выплюнул эти слова. — Дамблдору. Он не тот, кем кажется. Он манипулирует всеми — учениками, учителями, даже моим отцом, хотя тот думает, что он умнее. Дамблдор — это паук, который сидит в центре паутины. И все мы — мухи. Гарри нахмурился. — Почему ты мне это говоришь? Мы даже не друзья. — Потому что, — Драко замолчал, сжал зубы, и Гарри увидел, как на его скулах заходили желваки. — Потому что мой отец приказал мне подружиться с тобой. Расписал всё по кусочкам: «Подойди к нему в поезде, предложи дружбу, расскажи о чистоте крови, пригласи к нам на лето». Он хочет, чтобы ты стал его марионеткой. Как я. Гарри почувствовал, как внутри что-то перевернулось. — Что значит «как ты»? Драко отвернулся. Гарри увидел, как дрожит его подбородок — совсем чуть-чуть, на секунду, но достаточно, чтобы заметить. — У меня нет выбора, Поттер. Ты думаешь, я хожу в этой мантии и улыбаюсь, потому что мне нравится? Я делаю то, что говорит отец. Если он скажет «подружись с Поттером» — я буду подлизываться к тебе, даже если ты плюнешь мне в лицо. Если он скажет «стань старостой» — я стану. Если он скажет «убить» — я убью. Потому что он — мой отец. У него связи. У него деньги. У него власть. А у меня — только его имя, которое я должен носить с гордостью, даже если оно душит меня. Голос Драко сорвался на последних словах. Он снова посмотрел на Гарри, и в его глазах стояли слёзы — не вылившиеся, но готовые. — У меня есть только мама, — сказал он тихо. — Она нежна со мной с детства. Она любит меня. Но отец не поощряет это. Он говорит, что нежность делает мальчика слабым. Что я должен быть холодным, как змея. И я стараюсь. Каждый день стараюсь. Но внутри… внутри я просто хочу, чтобы кто-то сказал мне, что я не обязан быть тем, кем меня хотят видеть. Тишина повисла в пыльном классе. Гарри смотрел на Драко Малфоя — врага, соперника, наследника древнего рода — и видел не его. Он видел себя. Одиннадцатилетнего мальчика в чулане под лестницей, который тоже не выбирал свою жизнь. — Я понимаю, — сказал Гарри тихо. Драко поднял голову. — Что? — Я понимаю, — повторил Гарри. — Мои опекуны тоже хотели, чтобы я был кем-то другим. Они хотели, чтобы меня не существовало. Но я выжил. Не потому, что был сильным. А потому, что научился притворяться. Он подошёл к Драко и сел на соседнюю парту. — Я не буду твоим другом, Малфой. Не потому, что ты плохой. А потому, что я не могу доверять тому, кто действует по приказу. Драко кивнул, не поднимая глаз. — Но я не буду твоим врагом, — добавил Гарри. — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить — не о дружбе, не о политике, а просто… о том, как тяжело быть тем, кем ты не хочешь быть, — я послушаю. Драко поднял глаза. — Зачем тебе это? — Потому что, — Гарри усмехнулся той холодной, настоящей усмешкой, — я знаю, каково это — быть одиноким в комнате, полной людей. Он встал, подошёл к двери и отпер её используя палочку. — Увидимся, Малфой. — Увидимся, Поттер, — ответил Драко. Гарри вышел в коридор и пошёл к Теплицам. Сердце колотилось, но не от страха — от странного, почти болезненного чувства, которое он не мог назвать. Жалость? Сострадание? Понимание? «Ты поступил правильно», — прошептала мать. Гарри не ответил. Он просто шёл по коридору, и в ушах у него звенели слова Драко: «Я просто хочу, чтобы кто-то сказал мне, что я не обязан быть тем, кем меня хотят видеть». Гарри знал это чувство. Он жил с ним каждый день. И теперь он знал, что не одинок в этом. Даже если этот «не один» был Драко Малфой. --- За неделю до Рождества Хогвартс опустел. Гарри стоял у окна в гостиной Пуффендуя и смотрел, как кареты, запряжённые фестралами, увозят учеников к станции Хогсмид. Фестралов видел только он — и профессор Спраут, которая тоже смотрела в окно, но делала вид, что рассматривает снег. — Ты не поехал домой, Гарри? — спросила она, подходя к нему. — Меня там не ждут, профессор, — ответил Гарри честно. Он уже научился говорить правду в тех случаях, когда правда не раскрывала его карт. Спраут положила руку ему на плечо — тёплую, тяжёлую, успокаивающую. — Тогда считай, что ты дома здесь. В Пуффендуе. Гарри кивнул. Он не поверил ей полностью — он вообще никому не верил полностью, кроме матери и, возможно, Сьюзан. Но в её голосе было что-то, что заставило его поверить хотя бы на половину. Сьюзан уехала к тёте в Лондон — Амелия Боунс не могла оставить племянницу одну на Рождество, даже ради магии. Захария умчался к своим родителям, которые владели сетью магазинов сладостей («Привезу тебе конфет, Поттер, каких в Хогвартсе нет!» — крикнул он на прощание). Эрни, Ханна, даже Энтони — все уехали. Гарри остался один. Один из всех первокурсников Пуффендуя. Он не жаловался. Он привык к одиночеству. Одиночество было его старым другом, верным и предсказуемым. Но в этой тишине — без голосов соседей, без топота ног в коридорах, без споров за ужином — было что-то… печальное. «Ты скучаешь по ним», — заметила мать. Она заговорила с ним впервые за несколько дней, и Гарри вздрогнул от неожиданности. — Нет, — сказал он вслух, потом подумал и добавил мысленно: «Может быть. Немного». «Это нормально. Ты начинаешь привыкать к людям. Это опасно, но нормально». Гарри не ответил. Он лёг спать рано, надеясь, что завтра, в Рождество, будет легче. --- Он проснулся от запаха ели и корицы. В спальне было темно — зачарованный потолок показывал ночное небо, усыпанное звёздами, но где-то внизу, в гостиной, уже горел камин. Гарри сел на кровати, потёр глаза и спустился по лесенке. У подножия его кровати стояла небольшая стопка подарков. Он моргнул. Подарки. Ему никогда не дарили подарков. На дни рождения Дурсли бросали ему старый носок Дадли или говорили, что «жизнь — уже подарок». А здесь — целая стопка, завёрнутая в яркую бумагу, с бантами и ленточками. Гарри сел на пол, скрестив ноги, и начал открывать. Первый — от Сьюзан. Маленькая коробочка, обёрнутая в серебряную бумагу с синими снежинками. Внутри лежал комплект резинок для волос — чёрные, коричневые, тёмно-зелёные — и набор маленьких шпилек с жемчужными головками. К коробочке была приколота записка: «Гарри. Твои кудри нуждаются в дисциплине, а ты — в том, чтобы не тратить каждое утро по часу на их укрощение. С Рождеством. Сьюзан». Гарри улыбнулся. Он мог представить, как Сьюзан выбирала эти резинки в Косом переулке — серьёзно, сосредоточенно, как будто речь шла о выборе палочки. Он отложил коробку в сторону. Второй — от Захарии. Коробка была больше, ярко-жёлтая, с оранжевым бантом. Внутри оказался набор для ухода за волосами — шампунь, бальзам, масло — с надписью «Для непослушных локонов» и изображением смеющегося барсука. «Поттер. Твои волосы пугают первокурсников. Исправь это. Захария». Гарри усмехнулся. Захария был идиотом, но добрым идиотом. Третий подарок был свёрнут в грубую коричневую бумагу и перевязан бечёвкой. Гарри узнал почерк — Хагрид. Внутри лежала флейта. Не простая, а вырезанная вручную — из тёмного дерева, с выжженными на ней узорами: драконы, звёзды и, почему-то, маленький барсук. «Гарри. Я знаю, ты не видел меня давно, но я не забыл тебя. Эта флейта — магическая. Если на ней играть, она успокаивает любых зверей. Даже троллей. Надеюсь, пригодится. Хагрид». Гарри провёл пальцами по флейте. Она была тёплой на ощупь, как живая. — Спасибо, Хагрид, — прошептал он. Четвёртый подарок был аккуратно завёрнут в пергамент и перевязан жёлтой лентой — цветов Пуффендуя. Гарри узнал подчерк профессора Спраут. Внутри лежала книга: «Опасные цветы Британского архипелага» с автографом автора — какой-то ведьмы, которая, судя по титульному листу, была подругой Спраут ещё в школе. «Гарри. У тебя лёгкая рука и доброе сердце. Растения это чувствуют. Надеюсь, эта книга поможет тебе узнать их лучше. С Рождеством. Помона Спраут». Гарри погладил обложку. Книга пахла землёй и солнцем — так пахнут теплицы ранним утром. Пятый подарок был странным. Он был завёрнут в серебристую бумагу, без банта, без записки. Гарри развернул его и обнаружил внутри… что-то, похожее на переливающуюся серебристую ткань. Он развернул её — и она оказалась плащом. Не обычным — тонким, почти невесомым, но тёплым на ощупь. Гарри нахмурился. Он поднёс плащ к глазам и вдруг понял, что не видит своих пальцев сквозь ткань. — Невидимый плащ, — прошептал он. «Дамблдор», — сказала мать. Её голос был холоднее обычного. — «Это его подарок. Он хочет, чтобы ты чувствовал себя обязанным. Он хочет, чтобы ты думал, что он заботится о тебе». Гарри сжал ткань в кулаке. — Я не возьму его, — сказал он. — Верну. «Нет. Возьми. Спрячь. Невидимый плащ — это оружие, Гарольд. Один из трёх Даров Смерти. Если ты вернёшь его, Дамблдор заподозрит, что ты знаешь больше, чем должен. А если оставишь… он будет думать, что ты наивный мальчик, которого легко купить». Гарри помолчал. — Ты права, — сказал он наконец. — Как всегда. Он аккуратно сложил плащ и убрал его в чемодан, под замок. А потом — последний подарок. Он лежал в самом низу стопки, незаметный, завёрнутый в чёрную бумагу, без блеска, без лент. Гарри сразу понял, от кого он. Он разорвал обёртку дрожащими пальцами. Внутри лежал футляр — тёмно-синий, бархатный, с серебряной застёжкой. Гарри открыл его и замер. Очки. Новые очки. Не круглые, как старые, а прямоугольные — тонкая серебряная оправа, аккуратные дужки, идеально ровные стёкла. Они не были похожи на те, что носил его отец (Джеймс Поттер), и не были похожи на очки Дамблдора. Они были… его. Гарри. Он снял старые очки — мутные, в царапинах, с дужкой, замотанной синей изолентой — и надел новые. Мир стал резким. Каждая деталь — узор на ковре, трещина на потолке, пылинка, танцующая в луче света — стала чёткой, яркой, настоящей. — Мама… — прошептал Гарри. «Я обещала тебе подарок на Рождество. Ты заслужил его. Ты носишь очки уже одиннадцать лет. Пора видеть мир таким, какой он есть». Гарри подошёл к маленькому зеркалу, которое висело на стене спальни (Пирпин, один из старшекурсников, повесил его для «проверки причёсок перед выходом»). Он посмотрел на себя. Чёрные кудри, собранные в высокий пучок, закреплённый новой резинкой Сьюзан. Серьги — череп и змея — блестят в свете камина. Новые очки — прямоугольные, тонкие, почти незаметные — делают его лицо более острым, более взрослым. — Я похож на себя, — сказал он удивлённо. «Ты похож на сына своих родителей. И это прекрасно». Гарри улыбнулся. Впервые за долгое время — не холодной, не расчётливой улыбкой, а настоящей. Он был собой. И это было лучшим рождественским подарком. --- Большой зал в Рождество выглядел как иллюстрация из сказки. Ёлки — огромные, до потолка — стояли вдоль стен, украшенные живыми снежинками, которые кружились вокруг веток. Столы были сдвинуты в один — для тех немногих учеников, кто остался в замке, и для учителей, которые не поехали к семьям. Гарри вошёл в зал и огляделся. За столом сидело не больше двадцати человек. Профессор Флитвик пил чай из крошечной чашки и беседовал с призраком Барнаби Храбрым. Профессор Макгонагалл читала книгу в твёрдом переплёте, не поднимая головы. Профессор Спраут раскладывала салфетки с такой любовью, будто это были драгоценности. Снейп сидел в дальнем конце стола, мрачный, как грозовая туча, и помешивал ложкой в чашке, не поднося её ко рту. Дамблдор сидел во главе стола в мантии, расшитой золотыми снежинками, и улыбался всем и никому одновременно. Гарри не хотел сидеть рядом с Дамблдором. И со Снейпом — тем более. Он посмотрел на Спраут, которая как раз подняла голову и помахала ему. — Гарри! Садись с нами! — позвала она, указывая на место рядом с собой и… Невиллом Долгопупсом? Невилл сидел рядом с профессором, сжимая в руках салфетку так, будто она была спасательным кругом. Он тоже остался на Рождество — бабушка оставила его в школе с запиской: «Дома ремонт, дорогой, тебе будет скучно». Гарри сел рядом с Невиллом. Спраут оказалась между ними. — С Рождеством, Гарри, — сказал Невилл, краснея. — Ты… ты получил подарки? — Да, — ответил Гарри. — А ты? — Бабушка прислала свитер. И книгу о ядовитых растениях. — Мне тоже подарили книгу о растениях, — сказал Гарри, и это была правда. — Профессор Спраут. — Понравилась? — вмешалась Спраут, её глаза загорелись. — Это моя любимая! — Да, — Гарри кивнул. — Я уже начал читать. Особенно заинтересовала глава о дьявольских сиренах. — Дьявольские сирены — это не цветы, Гарри, — улыбнулась Спраут. — Это грибы. Но они действительно опасны. Один вдох их спор — и ты будешь петь оперу три дня. И неважно, умеешь ты петь или нет. Невилл хихикнул. Гарри улыбнулся. — А вы, профессор, — спросил Гарри, — вы остались в замке специально? — Я всегда остаюсь на Рождество, — ответила Спраут. — Мои теплицы не поливают себя сами. А вы двое, — она посмотрела на Гарри и Невилла, — будете моими помощниками сегодня. После завтрака поможете мне собрать снежную росу с листьев мандрагоры. — Зимой мандрагора не цветёт, — удивился Невилл. — Обычно нет, — согласилась Спраут. — Но в магических теплицах она цветёт круглый год. Вот почему Хогвартс — лучшее место для травологов. Гарри слушал её и чувствовал, как напряжение, которое он носил в себе с сентября, потихоньку отпускает. Здесь, за этим столом, между деканом и Невиллом, в окружении тихого Рождества, он мог быть не Гарольдом, сыном Смерти и Бога Обмана. Он мог быть просто Гарри — мальчиком, который любит растения и пьёт чай с лимоном. Он посмотрел на учительский стол. Дамблдор смотрел на него поверх очков-полумесяцев. Его улыбка была мягкой, тёплой, почти отеческой. Гарри улыбнулся в ответ — той наивной, мальчишеской улыбкой, которую отрепетировал. Но под столом его пальцы сжали новую палочку из тёмного дуба. Он не забыл. Ничего не забыл. Но сегодня, в Рождество, он позволил себе сделать перерыв. --- После завтрака Гарри и Невилл пошли в теплицы. Они собирали снежную росу с листьев мандрагоры, и Невилл, который обычно молчал в присутствии Гарри, вдруг разговорился. — Моя бабушка говорит, что я ничего не умею, — сказал он, осторожно сдувая каплю росы в стеклянную банку. — Она говорит, что я почти сквиб. Но профессор Спраут говорит, что у меня талант к травологии. — Она права, — сказал Гарри. — Ты аккуратный. Растения это любят. Невилл покраснел. — Ты… ты правда так думаешь? — Я не говорю того, чего не думаю, — ответил Гарри. Это была правда. Он не говорил того, чего не думал. Он просто не всегда говорил всё, что думал. Но сегодня, в теплице, пахнущей землёй и зимой, он позволил себе сказать немного больше, чем обычно. Невилл заслужил это. Он был добрым. А доброта — редкое сокровище в мире, где все хотят что-то взять. --- Вечером Гарри сидел в гостиной Пуффендуя один. Камин горел, шторы на окнах были задёрнуты, и тени танцевали на стенах. Он держал в руках флейту Хагрида, но не играл. Он думал о подарках. О резинках Сьюзан, о наборе Захарии, о книге Спраут, о плаще Дамблдора. Об очках матери. — Мама, — сказал он вслух, зная, что она слышит. «Да, Гарольд?» — Спасибо. За очки. «Тебе идут». — И за всё остальное. Что ты сделала для меня. Мать молчала. Но Гарри почувствовал, как холодная, невидимая рука гладит его по голове. Точно так же, как в чулане. Точно так же, как тогда, когда он был маленьким и ничего не знал. — С Рождеством, мама. «С Рождеством, сын». Гарри закрыл глаза. Камин потрескивал. Снег падал за окнами. И впервые в жизни Гарри Поттер — Гарольд, сын Смерти и Бога Обмана — чувствовал себя почти счастливым. Почти. Но это «почти» было началом.