Мое солнышко

Глава 23. Жар, нежность и слёзы

В ту ночь Дима сдержал каждое слово, каждое обещание, что давал ей шёпотом в машине. Не остановился. Доказал. И ещё раз. И ещё. Сначала — жадно. Он набросился на неё, едва они остались в спальне, будто два года — невыносимые, голодные, полные отчаяния — спрессовались в одно мгновение. Руки у него дрожали, пальцы срывали остатки её кружевного белья, а дыхание было рваным и горячим. Полина пискнула — тот самый испуганно-восторженный писк, который он так любил, — когда его губы впились в её шею, ключицы, грудь. Он клеймил её тело поцелуями, оставляя влажные дорожки и лёгкие засосы, и ни на секунду не останавливался. — Два года, — рычал он, разводя её бёдра коленом. — Два чёртовых года я мечтал об этом. О тебе. О том, как ты снова будешь моей. Ты — моя. Слышишь? Никому. Никогда. Она не успела ответить — он вошёл резко, до упора, и она вскрикнула, выгнув спину дугой. Больно не было — только острое, головокружительное чувство наполненности. Он двигался быстро, сильно, не давая передышки, вколачиваясь в неё с такой яростью, будто хотел выбить из неё все воспоминания о психушке, о детдоме, о Лайме — обо всём дерьме, через которое она прошла без него. Его рука с татуировками сжимала её бедро, другая — переплелась с её пальцами над головой, придавливая к подушке. Полина стонала, царапала его плечи, сбиваясь с дыхания, и чувствовала, как в груди разрастается что-то огромное, дикое, почти болезненное от переизбытка. Потом — грубо. Темп сменился. Он перевернул её на живот, приподнял за бёдра и вошёл сзади — глубже, жёстче. Теперь он не шептал, а отрывисто бросал слова, которые заставляли её краснеть и задыхаться: грязные, пошлые, те самые, от которых она когда-то прятала лицо в подушку. Но сейчас она не пряталась. Она отвечала ему — такими же откровенными движениями, подаваясь навстречу, и её стоны становились громче. Он намотал её светлые волосы на кулак, потянул — осторожно, но властно, — и его губы вжались в её ухо: — Моя маленькая. Моя сладкая девочка. Хочешь ещё? Хочешь, чтобы я не останавливался? — Да, — выдохнула она, срываясь на хрип. — Не останавливайся. Никогда. Он сдержал слово. Довёл её до грани, до дрожи в коленях, до сдавленных криков в подушку, и сам рухнул следом — на пределе, на изломе, со стоном, похожим на рык. А потом — нежно. Когда оба пришли в себя, когда сердца перестали колотиться как бешеные, он перекатил её на спину и поцеловал — медленно, глубоко, словно пробуя на вкус каждую эмоцию. Теперь его руки не требовали, а дарили. Гладили по щекам, отводили влажные пряди с лица, оглаживали изгиб талии, согревали. Он снова вошёл в неё, но иначе — тягуче, плавно, смотря прямо в глаза. Не ускорялся ни на секунду, даже когда она просила. Просто смотрел, как огромные голубые глазища наполняются слезами. — Дима, — прошептала она, и слёзы потекли по вискам, застревая в волосах. Он не испугался. Знал, о чём она плачет. Обо всём сразу. О том, что он жив. О том, что она больше не одна. О том, что два года боли закончились здесь, в его постели, под размеренный ритм их тел. — Тише, тише, солнышко, — он целовал мокрые щёки, собирал слёзы губами, не прекращая двигаться — медленно, глубоко, неумолимо. — Я здесь. Я тебя держу. Всё хорошо. Ты моя. Никто тебя больше не тронет. Я рядом. — Я тебя так ждала, — всхлипнула она, обвивая его шею руками, бедра ногами одновременно, прижимая к себе изо всех сил. — Я думала, что умру без тебя. Я почти умерла. — Но не умерла, — он поцеловал её в лоб, в веки, в уголки дрожащих губ. — Ты жива. Ты здесь. И я тебя никуда не отпущу. Ты моя. Моё солнышко. Моя единственная. Они кончили вместе — на этот раз без ярости, без грязи, без спешки. Как два человека, которые наконец нашли друг друга после долгой, тёмной, бесконечной ночи. Потом он лежал, прижимая её к груди, и гладил по взмокшей спине. Полина тихо всхлипывала, но это были уже не горькие слёзы, а облегчённые. Она прижималась щекой к его татуированной руке, рисовала пальцем невидимые узоры на его коже и слушала, как его сердце постепенно замедляется. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я знаю, — он поцеловал её в макушку. — Я всегда знал. И люблю тебя ещё с того дня, как ты впервые навела на меня свою камеру и сказала: «Не дёргайся, Барс, иначе самолёт смажется». Она рассмеялась сквозь слёзы, вспомнив тот день, и прижалась крепче. Лорд, почуяв, что хозяева угомонились, запрыгнул на кровать и свернулся в ногах. За окном занимался рассвет. Где-то в соседней комнате благоухали пионы. А Полина Туманова, наконец-то взрослая, свободная, счастливая, засыпала в кольце рук самого опасного парня в городе и чувствовала себя в полной безопасности. Впервые за долгое, чёртовски долгое время.